Часть 20

      Где?              Где?              Где, чёрт возьми?!              Беллатрикс раздражённо сдёрнула вторую стопку белья с полки, обрушив её на пол вместе с аккуратно сложенными полотенцами. Футболки не было. Та самая, из её футбольной формы, новая. Она точно оставила её сохнуть после стирки. Кто-то из персонала должен был либо положить ее к ней в шкаф, либо оставить на месте. Либо кто-то мог взять по ошибке.              Она вышла из своей комнаты, босыми ногами ступая по прохладному полу, и толкнула дверь в комнату Нарциссы.              — Ты не видела мою футболку от формы? — спросила она, ступив один шаг за порог.              Нарцисса даже не повернула головы от планшета. Она так и продолжала выводить по экрану четкие линии.              — Если это та, которая с серебряной полоской. Она была в общей сушилке. Но ее могла взять Андромеда.              Логично. Всё всегда уходит к Андромеде, средняя сестра не глядя брала всё, что попадалось под руки и предположительно было ее. Беллатрикс резко развернулась и пошла к лестнице. Она уже почти завопила её имя, как замерла, поставив ногу на первую ступеньку.              Голоса. И не просто голоса. Один — сестры, второй —знакомый, почти забытый, но не изгнанный из памяти.              — Ну пожалуйста, пожалуйста, — говорила Андромеда.              — Хорошо, — устало, но тепло прозвучало в ответ. — На час.              — Ты лучшая!              Гермиона?              Что она делает здесь?              Беллатрикс небрежно спрыгнула с последней ступеньки, как всегда, как будто не слышала ничего. Привычным жестом поправила волосы и пошла в сторону кухни. И уже на повороте в арку, не давая себе времени подумать, чтобы не выдать растерянность, выстрелила вопросом:              — Где моя футболка от футбольной формы?              Только потом, уже сказав, увидела ее.       Гермиона сидела за кухонным столом, слегка склонив голову, с рукой, всё ещё замершей с чашкой чая. В её глазах стояло удивление, как у человека, которого застали за чем-то личным или за чем-то важным.              Она испугалась меня?              С чего бы вдруг?                     — Привет, — сказала Беллатрикс. Губы сами произнесли это, выдали то, чего она никак не могла позволить себе показать: скучала. Скучала до злости, до раздражения, до бессонницы по разговору, по спорам, по её дурацким теориям, по её упрямым взглядам, по её голосу, тихому, но острому, даже по тому, как Гермиона закатывала глаза, когда Белла что-то язвила.              Но сейчас Гермиона выглядела иначе. Спокойная, домашняя, словно это её кухня, её дом, её день. И Беллатрикс почувствовала, как в животе взвивается горячая, злая и обжигающая искра.              Даже в собственном доме от неё не спрятаться. Да что там — она не могла никуда от Грейнджер деться. Гермиона прочно осела в её голове, словно книга, которую случайно начала читать и уже не можешь отложить, даже если сюжет сводит с ума.              Мысли о Грейнджер крутились в голове непрерывно, на повторе, как заезженная плёнка. Беллатрикс думала, что хочет понять, чего она на самом деле жаждет, на что готова. Она нарочно отстранилась, чтобы обрести трезвость и ясность. Но вместо трезвости и ясности пришла только злость.              Злость на всех: на себя — за чувства, на Энди — за то, что пустила, на Гермиону — за равнодушие, и особенно на Делакур — за этот её ласковый, чистый свет, когда та смотрела на Грейнджер. Всё внутри кипело: липко, бессмысленно, раздражающе.              — Привет, — произнесла Гермиона, неуверенно, почти шепотом, замерев с чашкой чая у губ.              Беллатрикс впилась взглядом в её лицо. В эти янтарные глаза, в волосы, собранные в небрежный пучок, в свитер с высоким горлом, прячущую то, что Беллатрикс почему-то хотела бы видеть, в хрупкие, выверенные и точёные запястья.              Та самая Гермиона. Такая же и совсем другая.              И всё внутри Беллатрикс дернулось: сердце, дыхание, пальцы. Хотелось сорваться на крик, на шаг вперёд, на что-то, что точно разрушит. Но она осталась на месте, как прибитая к полу этим взглядом, этим чужим хладнокровным спокойствием, которые должны были быть её.       — О, — из кладовой вышла Андромеда, держа в руках пакет с конфетами, который с глухим шорохом поставила на стол. — Не думала, что ты выберешься из своей комнаты до ужина, — бросила она сестре с лёгкой усмешкой.              Беллатрикс с усилием оторвала взгляд от Гермионы и резко повернулась к Энди:              — Я не могу найти свою футболку.              — А, да, возможно, я взяла её. Ну что? — Энди заметила раздраженный взгляд сестры. — Они одинаковые. Посмотри у меня в комнате.              — Они не одинаковые! — процедила Беллатрикс сквозь зубы. — У нас разные номера. И на моей написано: «Блэк Б.»              Она ещё раз, мимолётно, но цепко, посмотрела на Гермиону и вышла, не попрощавшись. Она не собиралась оставаться. Её не приглашали. Её даже не предупредили.              Почему, чёрт возьми, Андромеда общается с Гермионой?              Она снова злилась на всё и на всех, но особенно на то, как уверенно Гермиона сидела за их кухонным столом, как будто принадлежала этому дому больше, чем сама Беллатрикс. Это жгло, давило и вызывало покалывания изнутри.              Ступеньки под её ногами скрипели, будто жаловались на ярость, что в ней кипела. Она поднялась в свою комнату и резко захлопнула дверь, оставив за ней шум и чужое дыхание.              План был простой и мелочный, как всё, что рождается из ревности: дождаться, пока они уйдут, и обыскать комнату Энди. Найти эту чёртову футболку. И желательно не пересекаться больше с Грейнджер.              И всё же в ней боролись два начала: одна часть отчаянно хотела увидеть Гермиону ещё хоть раз, украдкой, на секунду, словить её взгляд, бросить что-нибудь обыденное. А другая — кричала: не надо, сжигай всё дотла.       Её комната сохраняла мрачный, почти клаустрофобический вид: тяжёлый воздух, приглушённый свет, беспорядок, что давно перестал быть временным. Беллатрикс не пускала сюда никого уже больше недели. Даже старого мистера Кричера, который, уразумев перемену в ней, предпочёл держаться подальше. Он знал: Беллатрикс опасна, особенно когда дом пустует, а родительский надзор исчезает за пределами страны. Она, как будто нарочно позволяла себе захлебнуться в этой разрухе как внешней, так и внутренней.              — Гермиона, — сорвалось с губ едва слышно, почти как молитва. Имя, которым она изводила себя в мыслях, теперь вырвалось наружу. Оно висело в воздухе, как привкус чего-то сладкого и горького одновременно.              Беллатрикс бродила по комнате кругами. Она не понимала себя. Прошло уже больше двух недель, а ясности не стало. Никакого облегчения, только пустота и острое, тупое чувство нехватки.              Гермиона.              С её спокойствием, сдержанной теплотой, взглядом, который умел видеть насквозь, но никогда не судил. Она тосковала по этому голосу, по этой манере говорить уверенно, без нажима, так, как будто она знала, чего хочет, и ничего не боялась. Ей не хватало веснушек, мягкой улыбки, взгляда, полного внутренней силы, доброты, которую никто другой, не считая матери, не позволял себе направить на Беллатрикс, и кучи умных слов, которые за минуту вылетали из ее рта              Она завидовала. О, как она завидовала тем, кто мог прикасаться к Гермионе, смеяться рядом, обниматься на прощание. Флер, Джинни, Гарри, Рон. Те, кто был ближе, чем она когда-либо позволяла себе стать.              А могла бы. Могла бы стать. Могла бы быть. Но что-то внутри, упрямое, неукротимое не позволяло, не признавало, не соглашалось и не прощало.              Беллатрикс села на кровать и затем опустилась на спину, раскинув руки, будто желая слиться с покрывалом, с этим тёмным пространством, в котором только одна тень была живой, и то в ее голове: Гермиона.              Шанс уходил сквозь пальцы, как вода, как дым, как песок. С каждым днем.              Она жаждала больше, чем позволительно, больше, чем можно было бы признать вслух. Её тело, мысли, желания — всё тянулось к Грейнджер, как к спасению. Но вместо света — тьма. Вместо прикосновения — ревность. Вместо слов — ледяное молчание.              Она так измучила себя, что ночами просыпалась каждый час — сердце колотилось, дыхание сбивалось, в голове металась тревога, а глаза сами искали часы. Иногда ей казалось, что время стоит. Иногда — что ускользает безвозвратно.              В комнате был бардак.              В голове — ещё хуже.       Беллатрикс поймала в коридоре Винки, их суетливую, вечно бормочущую кухарку, и почти сразу узнала, что Андромеда покинула особняк. А если ушла Андромеда, значит и Гермиона с ней. Наконец-то, отличное время, чтобы забрать свою футболку и закончить этот идиотский квест.              Зачем она мне вообще сдалась, эта футболка?              Какая-то навязчивая идея. Гиперфиксация. Просто возможность взять хоть какую-то часть своей жизни под контроль и не думать о ком-то другом.              С этими мыслями Беллатрикс вышла в коридор и уверенно направилась в комнату Андромеды. Конечно, глупость с перечёркнутой фотографией, где она и Нарцисса были изображены, как будто бы в изгнании. Это было всего лишь шуткой. В их крыле не было настоящих запретов. Здесь брали друг у друга одежду, ругались до крика, мирились без извинений, заходили без стука и устраивали войны из-за чашки чая. В этом доме, в этих стенах, всё было по-семейному между ними. Грубовато, зато по-настоящему.              И всё же сейчас она кралась не как хозяйка, а как вор: осторожно, неслышно. Беллатрикс толкнула дверь и замерла на пороге.              Чёрт.              В кресле у окна, под мягким светом торшера, с ногами на подлокотнике, устроилась Гермиона. Спокойная, собранная, абсолютно не удивлённая. Она читала и, похоже, была в этом вполне счастлива. Внимательные глаза оторвались от книги, встретились с глазами Беллатрикс и прищурились.              У Беллатрикс на секунду пересохло в горле.              Она не ушла? Почему она не ушла? Почему я разочарована, что она здесь? Или наоборот слишком рада, несмотря на все мои стены?              — Привет, — выдохнула она. И тут же пожалела. Голос прозвучал слишком мягко, слишком мирно, совсем не так, как ей хотелось, не так, как она себе разрешала.              — Мы уже здоровались, — отозвалась Гермиона, возвращаясь к книге.              — Да, точно… — Беллатрикс на секунду замялась, что было на неё не похоже, особенно здесь, в доме, который был её территорией. — Я… я за футболкой.              — Хорошо, — равнодушно кивнула Гермиона, перевернув страницу.              Беллатрикс прищурилась, пытаясь разглядеть обложку: «Граф Монте-Кристо». Её любимая книга.              Где-то глубоко в груди что-то дрогнуло — тёплое, опасное. Она всё ещё читает её книгу. Значит ли это, что Гермиона не забыла ее? Что она думает? Или это просто совпадение? Или она читает, чтобы уязвить?              Беллатрикс предпочла думать о первом.              Она прошла в гардеробную, не оглядываясь. Нашла футболку — свернутая, пахнущая стиркой, на спине будто светилась ее фамилия и номер — и уже почти вышла обратно, когда, дойдя до двери, внезапно остановилась.              Пальцы легли на дверную ручку.              Уходи, просто уходи.              Но она не смогла.              — Ты же в курсе, — сказала Беллатрикс, не оборачиваясь сразу, — что тебе не обязательно читать её.              За спиной повисла пауза. Гермиона, по ощущениям, нехотя оторвала взгляд от страницы. Потом тихо:              — Я начала читать «Графа Монте-Кристо», потому что знала — это твоя любимая книга, — голос Гермионы был сначала ровным, но затем оживился, наполнился каким-то искренним азартом: — Но продолжаю, потому что это чертовски интересно. Мерседес ведь узнала Дантеса, да? Мне жутко хочется понять, что будет между ними, — она на секунду взглянула ровно в темные глаза Беллатрикс, бровь чуть взметнулась, и с иронией добавила: — А ещё он накурил её сына гашишом.              Беллатрикс будто споткнулась о воздух. На лице невольно дрогнула улыбка не та, которой она обычно дразнила, не кривая и вызывающая, а настоящая, тёплая, болезненно-желанная. Этой фразой Гермиона будто впустила её обратно, не полностью, конечно, не окончательно, но приоткрыла дверь.              — Но курение гашиша во французском обществе того времени считалось нормой, — негромко произнесла Беллатрикс, чувствуя, как голос наконец слушается, — не то, чтобы Дантес хотел сделать его наркоманом. Александр Дюма сам покуривал и состоял в клубе гашишистов.              Гермиона скосила на неё взгляд, и уголки её губ чуть дрогнули:              — Почему-то я совсем не удивлена, что ты знаешь такие факты, — в голосе проскользнула едва уловимая мягкость и теплота. — Если бы у нас был такой клуб, его бы точно возглавили Дин и Симус.              Беллатрикс засмеялась. Негромко, почти про себя, но искренне. Смех вышел усталым и измученным, но таким необходимым.              Она вдруг поняла, как же ей этого не хватало: этой лёгкости, этой Гермионы, не той, с которой приходилось бороться взглядом и молчанием в коридорах и кабинетах школы, а той, с которой можно было говорить, как раньше.              Она так устала от собственной маски, от постоянной ледяной игры, от этого притворства, что ей всё равно, что Гермионы не существует. Гермиона существовала и сейчас сидела в ее доме и разговаривала с ней.              Грейнджер снова опустила взгляд в книгу, но пальцы сжались чуть сильнее на переплёте, будто разговор ей тоже был нужен, но она утопая в своей гордости, сдерживала свои порывы.       Беллатрикс стояла у двери, сжимая в пальцах футболку, как будто в ней заключался смысл всей этой неловкой встречи. Хотелось одновременно и уйти, и остаться, и сказать ещё хоть что-нибудь.              — Почему ты здесь одна? — голос вырвался прежде, чем она смогла его остановить. Сухо, даже немного грубо. Но под вопросом скрывалось нечто большее. — Куда ушла Энди?              Гермиона подняла глаза:              — Она пошла гулять с Тедом. Сказала — на час.              Беллатрикс выдохнула сквозь сжатые зубы. Разочарование пронеслось по лицу короткой тенью. Конечно, конечно, Энди побежала. Конечно, оставила Гермиону одну, выбрав своего новоиспеченного парня. Беллатрикс вывел из себя поступок сестры, ее некультурность и невежливость: пригласить человека и оставить его одного в незнакомом доме — верх невоспитанности.              Она уже собиралась что-то сказать, предложить фильм, чай, партию в шахматы, разговор, хоть что-то, но Гермиона заговорила первой:              — Через час она вернётся, и мы продолжим наш изначальный план, — в голосе прозвучало что-то аккуратное, предельно вежливое, почти формальное. — А пока я просто читаю, чтобы скоротать время.              Она чуть приподняла книгу ровным жестом.       — Ну… развлекайся, — Беллатрикс словно ударила себя по губам этими словами, голос немного сорвался и стал отстраненным. — Не буду мешать.              И она вышла.              Шаг. Два. Тишина в коридоре.              Не буду мешать?              Черт. Черт. Черт.              Каждое слово, как нож под рёбра. Она сжала кулак, футболка скользнула из пальцев.              Вот же идиотка.              Столько возможностей, столько попыток, и она снова отступила, потому что испугалась, потому что не знала, чего хочет больше — остаться или исчезнуть.              Беллатрикс металась между дверью своей комнаты и дверью комнаты Андромеды. В груди пульсировало желание вернуться. Сказать, что хочет провести время вместе, предложить что-нибудь, сказать, что скучала, но она не сделала ни шага.              Час.       Беллатрикс провела его, как на углях. Ни одно занятие не держало внимание: она хваталась за книгу, машинально листала страницы, но не могла прочитать ни одной строки. Пробовала сесть за уроки, потом складывать одежду, выкинула половину черновиков в мусор — всё бестолку. Мысли то и дело возвращались к Грейнджер, к её голосу, к лёгкой усмешке, к тому, как она держала книгу.              А если Энди вернётся? А если не вернётся? Что, если Гермиона уйдёт, и всё опять станет как прежде? Или, ещё хуже — никак?              Она билась в себе между «остаться тут» и «сделать шаг».              Когда таймер зазвонил, Беллатрикс чуть не уронила телефон.              Сейчас или никогда.              В коридоре было темно и тихо, каждый шаг отдавался в ушах громким стуком. Сердце выбивало тревожный ритм. Вот она — комната Андромеды. Она подняла руку, чтобы постучать — и в этот момент дверь распахнулась сама.              Гермиона стояла на пороге, чуть отшатнувшись от Беллатрикс. На её лице застыли испуг, напряжение и растерянность.              — Дьявол, — выдохнула она, прижав кожаный маленький рюкзак к груди.              — Ну почти, — откликнулась Беллатрикс, скрывая дрожь за привычной колкостью. — Андромеда уже вернулась?              — Нет. И не отвечает. Видимо, ещё с Тедом, — Гермиона отвела взгляд, но рюкзак в её руке дёрнулся, как предательская улика: она собиралась уходить.              — Не хочешь посмотреть «Секс в большом городе»? — выпалила Беллатрикс так быстро, что слова слились, как два пельменя. — Со мной.              Гермиона прищурилась и молчала. Взгляд медленно скользнул по фигуре Беллатрикс от ног до глаз: не осуждающе, но будто ища подвох или намерение.              — С перекусом, — добавила Беллатрикс поспешно. — Какой-нибудь гадостью. Чипсы, шоколад, газировка — все, что ты захочешь.              Гермиона прикусила губу. Беллатрикс почти физически ощущала, как взвешиваются шансы на её победу.              — Я не думаю, что… — снова этот ее внимательный и близкий взгляд. — Ладно, — сдалась Гермиона нехотя. — Максимум на час. А потом я домой.              Беллатрикс кивнула не слишком быстро, не слишком сдержанно. Внутри у неё будто что-то тонко, тихо от облегчения треснуло. Час. У неё есть целый час. Она внутренне просияла, но не выдала ни намёка на волнение: только лёгкий кивок в сторону своей комнаты.              — Правда, у меня бардак.              — Хуже комнаты Рона ничего быть не может, — парировала Гермиона.              — Резонно, — протянула она наконец. — Я у него даже ни разу не была, но уже представляю.              Зайдя внутрь, Гермиона остановилась на пороге, окидывая взглядом разбросанные книги и одежду, мятый плед, фантики. Выражение лица было почти научным, как будто она проводила инвентаризацию катастроф.              — Рон все еще побеждает.              — На кровать? — спросила Беллатрикс, чуть склонив голову.              Гермиона устроилась на краю кровати, осторожно, как гость в чужом храме. Спина облокотилась на подушку, одна нога осталась на полу — в любую секунду она была готова встать и уйти.              На фоне заговорили героини «Секса в большом городе». Свет от экрана ноутбука мягко подсвечивал лицо Грейнджер. Они сидели молча, попивая чай — никакой гадости, хотя огромная тарелка сладостей сиротливо стояла между ними. Беллатрикс не могла даже подумать о еде. Чай был спасением: горячий, обжигающий, он держал руки занятыми, а рот — закрытым, что было очень хорошо, потому что в голове крутились слова, слишком много слов.              Она хотела объяснить, хотела просто поговорить, хотела, чтобы Гермиона поняла, что всё было не так, как казалось, что это было не отвращение, не злость, не игра, а страх и непонимания. А ещё — глупость, горячие эмоции и всё то, что она никогда не умела назвать.              Каждый раз, когда она бросала на Грейнджер мимолётный взгляд, всё внутри неё тормозило. Гермиона сидела спокойно, крепко сжимая кружку обеими руками, губы сжаты в тонкую линию, взгляд прикован к экрану. Карие глаза не моргали, будто она гипнотизировала себя, лишь бы не смотреть в сторону Беллатрикс.              И Блэк отступала снова и снова.              «Ты идиотка», — упрекала она себя. — «Скажи что-нибудь»              Она повела себя как полная дура: оттолкнула её, когда могла подойти ближе, всё воспринимала слишком близко, Рабастан же сказал — не сжигай мосты, а она их буквально взрывала.              Но вот Гермиона здесь. Сидит в ее же комнате, рядом с ней— живая, настоящая, теплая, с прядью волос, падающей на щёку. И Беллатрикс снова не знает, что делать, как будто они вернулись в начало сентября, как будто всё нужно начинать заново. Только хуже — теперь она знает, как было, и как могло бы быть, если бы не поддалась злости.       — Кэрри — ебанашка, — внезапно сказала Гермиона, нарушив затянувшееся молчание. Она повернула голову к Беллатрикс. На экране шли титры. — Впервые Мужчина её мечты кажется мне… кем-то вменяемым, — она потянулась, встала. — Ну ладно. Я пойду. Эм… спасибо за… час и чай.              Беллатрикс дернулась, будто что-то внутри отозвалось слишком остро.              — Подожди. Может, ещё серию?              — Уже поздно, — спокойно отозвалась Гермиона и направилась к двери. — Я отнесу чашку на кухню.              — Давай поговорим, — выпалила Беллатрикс.              Эти слова сорвались с её губ, будто прорвались сквозь зажатое горло. Последняя и единственная попытка.              Гермиона остановилась, медленно обернулась. Она смотрела на Блэк без выражения, настороженно, как на огонь, который в прошлый раз обжёг.              — Поговорим? — её голос прозвучал устало. — Я не хочу снова выслушивать, что тебя тревожит на этот раз. Мне надоел этот аттракцион. Знаешь от него уже подташнивает.              — Два пальца в рот — и можно ещё один круг, — тихо пошутила Беллатрикс, словно уцепившись за шанс.              Гермиона скривила губы на мгновение, тень улыбки мелькнула.              — Не смеши меня. Я пытаюсь злиться на тебя.              Она положила руку на дверную ручку.              — Увидимся в…              — Прости, — перебила её Беллатрикс. — Прости, что оттолкнула тебя.       Слова прозвучали искренне и слишком отчаянно, чтобы их можно было проигнорировать. Гермиона замерла, так и не открыв дверь. Одной рукой держалась за чашку, другой — за ручку. Пауза повисла тяжёлая, воздух сгустился.              — Ты рискуешь попасть в Книгу рекордов Гиннеса, — наконец сказала она, сверля ее взглядом. — Кто-то из Блэков извинился трижды. Всего-то за каких-то три месяца.              — Я злилась на тебя, — Беллатрикс села на край кровати.              Гермиона вздохнула. Хватит. Пора поставить точки. Её тоже точила неясность. Она аккуратно поставила чашку на ближайшую полку и, подойдя, села рядом.              — Что я сделала не так? — её голос был спокойным, но в нем чувствовалась твёрдость. — Посмотрела как-то не так, как ты заслуживаешь? Сказала что-то резкое, что задело твою тонкую душевную организацию? Что, Беллатрикс?              — Делакур, — почти прошептала та и тут же рухнула спиной на матрас, глядя в потолок.              — Причём тут… — Гермиона осеклась. Образы воскресли сами собой: прикосновения Флёр, смех, флирт. Пазл сложился. — У меня два варианта, — она развернулась, нависая над Блэк. — Либо ты всё-таки гомофобка… либо…              — Гомофобка? Серьёзно? — Беллатрикс закатила глаза. — Не глупи. Я ушла совсем в противоположную сторону.              Гермиона молчала. Смотрела на неё, выхватывая черты лица в мягком, мигающем свете гирлянды. Пытаясь уловить, правда это или новая игра.              — Я не знаю, что со мной, — наконец выдохнула Беллатрикс. — Мне сложно всё это принять. Не потому что «фу», нет, а потому что это что-то новое. И так быстро все происходит. На меня просто обрушилась лавина из неподдающихся контролю и объяснению чувств. Я не готова, но не сопротивляюсь. Или слабо сопротивляюсь, потому что не верю, что это вообще возможно, — она замялась, потом выдохнула.              Молчание стало осязаемым.              — Меня раздражает Делакур, — продолжила она, — особенно когда она рядом с тобой. А в Хэллоуин, когда я увидела, как вы целуетесь… у меня просто поехала крыша. Я злилась. На неё. На тебя. И особенно на себя, что воспринимаю всё так остро, хотя вроде не должна.              Она замолчала, выдохнула.              Гермиона молчала. Просто тихо сидела рядом, слишком тихо, чтобы Беллатрикс могла понять: отвернулась ли она, услышала ли эти слова. Но эта тишина давила и казалась плохим знаком. И всё же Гермиона не ушла, не сказала «поздно», не отодвинулась.              — Я разбираюсь в себе, — наконец сказала Беллатрикс, глядя в потолок, словно боялась, что Гермиона уловит слишком многое в её взгляде. — Поэтому и отдалилась. Думала, если останусь одна, то пойму, чего хочу, кого хочу. Но, похоже, перестаралась, — она нервно усмехнулась, и звук будто растворился в свете гирлянд. — Ты, наверное, заметила, что у меня всё из крайности в крайность. Умеренности не бывает. Я не могу требовать от тебя ничего, даже если больше всего на свете хочу, чтобы ты послала Делакур к чёрту.       — Твои чувства взаимны, — прошептала Гермиона и медленно легла рядом, боясь спугнуть их откровенность. Их плечи соприкоснулись, и Беллатрикс почувствовала это прикосновение всем телом. Гермиона протянула руку и нашла её влажную, дрожащую ладонь. — Правда. Просто у меня это стабильнее.       — Тогда почему ты флиртуешь с ней?       — Пыталась закрыть старые гештальты, — попыталась улыбнуться Гермиона и повернулась к ней. Их носы были почти рядом. — Раньше мне казалось, что она мне нравится. Возможно, даже хотелось в это верить. Но теперь всё иначе, — она замолчала на пару секунд, а потом, не отводя взгляда, добавила: — Я не думала, что у тебя может быть что-то ко мне настоящее. Мы просто… флирт, как иногда делают подруги-натуралки. Но внутри всё было не так. Просто я не хотела надеяться. И когда стало слишком сложно, я решила, что с Флёр будет проще. Я ошибалась. Прости, что сделала тебе больно.       Гермиона медленно провела большим пальцем по тыльной стороне руки Беллатрикс. Та вздрогнула, но не от страха, а от того, как бережно это было, однако не убрала руки.       Некоторое время они лежали молча, в полутьме, в дыхании друг друга.       — Пообещай, — тихо, но твёрдо продолжила Гермиона. — Что больше не будешь отталкивать меня. Мне надоело это: то ты близко, то снова стена. Я не прошу, чтобы ты моментально поняла себя. Я просто хочу быть рядом, пока ты разбираешься. Просто быть с тобой.       Глаза Беллатрикс блестели от чего-то большего, хрупкого и настоящего.              — Хорошо, — прошептала она и сжала её пальцы. — Обещаю, — затем, чуть смутившись, добавила: — Но с условием: больше никакой Флёр, никакого флирта и уж точно никаких поцелуев. И на французском мы теперь сидим вместе. Это не обсуждается.       — Обещаю, — мягко рассмеялась Гермиона, склонившись ближе. Их лбы почти соприкоснулись. — Мы еще не начали встречаться, а ты уже такая требовательная.              — Я просто не хочу терять тебя, — выдохнула Беллатрикс.       На несколько мгновений всё вокруг исчезло. Остались только они, дыхание, кожа, осторожные взгляды. Беллатрикс впервые за долгое время ощутила, что земля под ногами стала твёрже. Пусть внутри неё всё ещё бушевал шторм, но теперь у него появился якорь: Гермиона, её тепло, её рука.              Неизвестно, сколько они так пролежали лицом к лицу, в тишине, в которой не было ни напряжения, ни слов, только размеренное дыхание и ощущение чьего-то родного рядом. Молчание было не тягостным, а целительным: они наконец позволили себе просто быть, не бороться, не спорить, не прятаться.       Гермиона первой медленно поднялась на локоть, стараясь не потревожить этого хрупкого покоя. Взглянула на электронные часы на тумбочке. Зелёные цифры мерцали: 18:56.       — Мне правда пора домой, — сказала она тихо, словно извиняясь. — Я ещё хотела подготовиться к самостоятельной по истории.       — Разве ты не выучила всю историю ещё в младенчестве? — в голосе Беллатрикс прозвучала нежная усмешка. Как же ей не хватало этой лёгкости между ними и глупых споров.       Гермиона закатила глаза, но на губах заиграла тёплая улыбка:       — Ты вообще помнишь, что завтра самострельная по Второй мировой войне? — и, не удержавшись, легко пихнула Беллатрикс в плечо. Та покачнулась и хмыкнула.       — Теперь знаю. Не зря мы снова начали общаться, а то бы для меня завтра был бы неприятный сюрприз. Ну, а теперь я пойду неподлежаще подготовленная и торжественно завалю тест. И сюрприз будет для Бинса, — Беллатрикс тоже поднялась на локоть, их лица оказались почти на одном уровне, и она, не отводя взгляда, добавила: — Завтра ты садишься на истории рядом со мной.       — Ага, понятно, — Гермиона прищурилась, в уголках глаз притаилась едва заметная насмешка. — Это твой хитроумный план: сесть со мной, чтобы всё списать?              — Чёрт. Меня раскрыли, — Беллатрикс театрально вздохнула и прикусила губу, как пойманный с поличным заговорщик. Её глаза блеснули. — А если я предложу тебе… кит-кат?              — А теперь ты пытаешься меня купить, — Гермиона наклонилась ближе, её голос стал ниже, почти бархатным. — Но я не такая дешёвка. Одним кит-катом не отделаешься.       — И что же ты хочешь? — шепнула Беллатрикс, взгляд её на миг опустился к губам Гермионы, чуть приоткрытым от еле заметной усмешки. Это движение не ускользнуло от внимания Гермионы. Беллатрикс чуть подалась вперёд.              — Ну есть кое-что, — выдохнула она, и между ними повисла дрожащая, хрупкая пауза.              Они почти не дышали, медленно, осторожно потянулись друг к другу, как будто не хотели спугнуть этот момент. Носы соприкоснулись. Беллатрикс слышала только яростный стук собственного сердца, кровь гудела в ушах. Её пальцы стали влажными от волнения, в горле пересохло. Она приоткрыла губы, готовая ко всему, что готова была дать ей Гермиона.              Сейчас. Вот-вот.              — Где Гермиона?! — голос, как гром среди ясного неба, врезался в интимную тишину комнаты.              Обе отпрыгнули в разные стороны кровати, будто обожжённые.              — Ой… — вцепившись в дверную ручку, Андромеда застыла на пороге с глазами размером с блюдца. — О.              — Ещё чуть-чуть и ты выговоришь целое предложение, — буркнула Беллатрикс, скатившись с кровати и отводя взгляд, как будто кто-то выдернул её из сладкого сна.              — Ты сама меня оставила одну, — спокойно проговорила Гермиона, поправляя волосы и вновь обретая привычную невозмутимость. — Теперь мне точно пора домой.              — Я тебя отвезу, — отозвалась Беллатрикс слишком быстро и почти испуганно, надеясь удержать хоть часть того, что только что ускользнуло.       Они обе вышли из комнаты, осторожно обогнув Андромеду, словно та была музейной статуей в состоянии культурного шока. А сама средняя сестра осталась стоять на входе комнаты, всё ещё вцепившись в ручку двери и глядя на смятые покрывала.              — Вау, — прошептала она в пустоту, словно боялась нарушить магию только что случившегося. В голове крутилась картина: как Беллатрикс и Гермиона почти коснулись губами, почти стали чем-то большим, чем просто запрет. — Я всего лишь оставила её на пару часов.       С этими словами Андромеда развернулась и, не в силах держать это в себе, поспешила к Нарциссе, ей срочно нужно было поделиться сплетней, которая уже жгла язык.       А тем временем Беллатрикс и Гермиона спускались по лестнице. Их шаги звучали мягко, почти в унисон.       — Всё нормально? — тихо спросила Гермиона, скользнув по Беллатрикс внимательным взглядом.              Та молчала, сжимая перила, словно в них могла уместиться вся её нерастраченная энергия момента, который так безжалостно прервали. Её злило, как легко всё оборвалось, как сладкое напряжение растворилось в воздухе, не дойдя до своей кульминации. Но она не волновалась за последствия, потому что знала: дальше спальни Нарциссы новость не уйдёт. Хотя теперь придётся вытерпеть насмешки и, вероятно, оставить Теда в покое. Немного.       — Да, — наконец выдохнула Беллатрикс. Её голос звучал глухо, но в нём не было тревоги. — Рано или поздно Энди бы всё равно узнала. И она не скажет родителям.              Беллатрикс замерла на последней ступеньке, словно нога приросла к дереву перил. Внизу, у двери, в мягком свете холла, стояла Друэлла.              Она что-то негромко говорила Кричеру, сдержанно, почти ласково, и даже старый дворецкий, чьё сердце давно стало сухой коркой, казалось, чуть растаял под её голосом. Его спина выпрямилась, подбородок дрогнул. Он слушал, будто ему впервые в жизни говорили что-то важное не приказом, а с уважением.              На плечах Друэллы лежало бежевое пальто, чуть сползшее, будто она только что его набросила. Голубой шарф оттенял нежную кожу шеи и делал её почти юной. В одной руке она держала перчатки, в другой — сумку, небрежно перекинутую через запястье. Вся она была изящная, собранная и живая.              И в тот момент, когда она повернулась, её взгляд мягко скользнул вверх по лестнице и остановился.       — Беллатрикс, — сказала она, и в этом звуке не было ни тени строгости, только тёплое, искреннее удивление и радость.              — Мам, — отозвалась Беллатрикс и быстро спустилась вниз. — Ты только что приехала? А отец?              — Он задержался в Париже, дела, как всегда, — голос Друэллы звучал буднично, но в нём промелькнуло что-то, лёгкая тень, то ли усталость, то ли облегчение, а может все вместе.              А затем её взгляд скользнул за спину Беллатрикс.              — Это моя подруга Гермиона… — начала Беллатрикс.              — Грейнджер, — закончила за неё Друэлла, ни на секунду не сбив ритм. И, сделав плавный шаг вперёд, протянула Гермионе уверенно и элегантно руку с той светской грацией, которая заставляет забыть, что вы, может быть, не вписываетесь в чей-то мир. — Очень приятно наконец познакомиться.              Её улыбка была шире, чем обычно, но в ней не было ни фальши, ни насмешки, лишь странное, слишком внимательное тепло.              Беллатрикс вдруг ощутила, как воздух между ними стал гуще. Напряжение пронеслось по телу тонкой вибрацией, показалось, что на секунду в комнате изменилось давление. Осознание пронзило её без предупреждения: мама может что-то знать.              Мир, в котором Беллатрикс привычно существовала, едва заметно накренился. Но ровный голос Гермионы удержал всё от окончательного сдвига.              — Приятно с вами познакомиться, леди Блэк, — произнесла она с вежливой ясностью, но в её тоне звучала едва уловимая настороженность. Рукопожатие Друэллы было удивительно мягкое, но в нём чувствовалась сила, упакованная в шелк.              — У вас черты Майка, — сказала Друэлла, внимательно изучая лицо Гермионы, — как он поживает?       Гермиона на долю секунды замерла. Взгляд скользнул к Беллатрикс, ища опоры и поддержке.       — Хорошо, — ответила она, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутренне было не по себе. Образ матери Беллатрикс, который она себе представляла, никак не совпадал с этой утончённой, тёплой женщиной, излучающей внимательность и мягкость.       — Не смотрите на меня так удивлённо, — продолжила Друэлла, — мы сидели с Майком на истории, и я у него списывала. История всегда казалась мне слишком… пресной.       — Видимо, у нас это семейное, — усмехнулась Беллатрикс и взглянула на Гермиону. — Мам, я отвезу Гермиону домой и скоро вернусь.       Но Друэлла не ответила сразу. Она чуть наклонила голову, а её взгляд смягчился до почти домашнего тепла:       — Почему бы мисс Грейнджер не остаться на ужин?              В её голосе не было наигранности, лишь простая открытость такая редкая в их доме. Взгляд глубоких голубых глаз не давил, а приглашал. И всё же в этой мягкости чувствовалась некая весомость, от которой невозможно было отвести взгляд.              — Тогда мисс Грейнджер не подготовится к завтрашнему тесту, и я не смогу у неё списать, — легко отбила Беллатрикс, но в голосе звенела нервная искра.       — Беллатрикс, — Друэлла чуть повысила голос, но без настоящего упрёка.       — Я шучу, — кивнула дочь.       — Я бы с радостью осталась, правда, — заговорила Гермиона, — но мне нужно домой.       — В следующий раз вы уже не отвертитесь, мисс Грейнджер, — с почти лукавой улыбкой произнесла Друэлла и отступила в сторону, освобождая проход. — Я была рада знакомству. До свидания.       — Я тоже. До свидания, — тихо ответила Гермиона, выходя из света прихожей в вечернюю прохладу.              Беллатрикс последовала за ней. Она не планировала этого знакомства ни сегодня, ни вообще. Но всё уже произошло. И удивительно, что без взрывов, без осуждения, только странное ощущение, что прежняя тревога потеряла свою силу.              И всё же был один тонкий, почти невесомый момент: завеса старой, неизвестной жизни, которую мама хранила годами, приоткрылась на долю секунды. И Беллатрикс впервые почувствовала, что эта история не совсем чужая, просто пока ещё не рассказанная.