Часть 21

      Ещё до первого снега, до наступления декабря, магазины поспешно сбросили хэллоуинские декорации и начали медленно превращаться в новогодние сказки: ставили первые ёлки, расставляли фигуры Санта-Клауса, оленей и эльфов.              Когда преображение охватило улицы, магазины, лавочки и даже почтовые отделения, очередь дошла и до школы. Как обычно, учеников привлекли к украшению помещений: вырезанию снежинок, гирлянд, рисованию плакатов. За каждым классом закрепили кабинет или два, которые они обязаны были украсить. Старшеклассникам, по воле жребия, достались химия и история. И старшеклассники разделились.              Пока профессор Бинс где-то бродил (и, вероятно, спорил сам с собой о Тридцатилетней войне), учащиеся вовсю трудились. Гермиона аккуратно повесила бумажную белую бороду на портрет королевы Виктории, а Беллатрикс — красную шапку с пушистым помпоном. Они прыснули от смеха своей шалости и быстро спрыгнули с парты.              У окна Рон стоял на парте и пытался обмотать карниз мишурой, а Лаванда придерживала его за задницу.              — Я держу тебя, мой Бон-Бон, — сладко пропела она.              У Гермионы при их виде каждый раз всплывали два слова: «питон» и «ужин». А вместе с ними картина, как они целуются без предупреждения, без совести, без санитарной дистанции на её диване.              Гарри, Гермиона, Беллатрикс и Лестрейнджи переглянулись. У Беллатрикс уже на кончике языка вертелся едкий комментарий, но Гермиона бросила на неё такой многозначительный взгляд, что та с трудом, но сдержалась.              — Я не смогу постоянно себя контролировать, если она продолжит в том же духе, — прошептала Беллатрикс, уткнувшись лбом в плечо Гермионы, будто ища спасения от Лаванды и мишуры.       — Вот, — Невилл в класс втащил огромную коробку. — Здесь должна быть ёлка. Кто будет собирать?              — Ты принёс — ты и собирай, — лениво отозвался Рабастан, приклеивая к стене Санту с оленями. Он оценил результат, кивнул самому себе и направился к выходу. — Моя миссия на сегодня выполнена. Я в столовку. Кому-нибудь что-нибудь взять?              На удивление, Руди не пошёл с братом. Вместо этого он вытащил из пакета белую бороду, примерил её, затем нашёл шапку с пришитым париком, натянул всё это добро на голову и радостно подпрыгнул.              — А может, мне и правда стоит отрастить бороду и волосы? — он обернулся к остальным. — Мне кажется, борода делает меня мужественным.       Гермиона усмехнулась, вспоминая три волосинки на его груди. Из-за того, что она так часто зависала с Беллатрикс, ей волей-неволей приходилось проводить время и с братьями Лестрейнджами. И она начинала находить в этом свое удовольствие.              Рабастан казался ей слегка холодным, язвительным и слишком серьёзным, но в этом было что-то стабилизирующее. Зато Рудольфус напоминал ей Рона — только более расхлябанного, шумного и, по правде говоря, совершенно бестолкового. Но по-своему обаятельного.              — Тебе кажется, — усмехнулась Беллатрикс. — А в пакете нет костюма?              — Есть! — воскликнул Руди, уже с головой зарывшись в мешок. Через пару секунд он с торжеством вытащил красную полушубку и штаны в тон. На мгновение застрял в ткани, громко фыркнул, распутался и тут же натянул весь комплект. — Я — Санта! — выкрикнул он с детским восторгом, выскочил из класса и понёсся по коридору, заливаясь смехом: — О-хо-хо!              Гарри устало провёл рукой по лицу.              — Это будет очень… очень долгий день.              — Дети развлекаются, — подмигнула ему Беллатрикс и подошла к окну, где уже висели лёгкие занавески. Она начала приклеивать на скотч вырезанные снежинки. Через минуту одна из них отклеилась, за ней — вторая, потом третья, и вся ее гирлянда рассыпалась. — Блиииин, — простонала Беллатрикс, уставившись на снежинки, медленно оседающие на пол. — Снег пошёл, — добавила она мрачно.              — Их надо на иголки! — Гермиона усмехнулась и побежала помогать. — Я же говорила…              — А откуда мне знать? Я этим вообще никогда не занималась, пока ты меня не втянула, — буркнула Беллатрикс, опускаясь на корточки, чтобы собрать снежинки.              — Зато теперь будешь знать, — с маленькой издевкой отозвалась Гермиона, но с лёгкой, почти тёплой улыбкой. Она села рядом, протянула Беллатрикс коробочку с декоративными иголками. — Держи.              Они выпрямились, стоя плечом к плечу, и начали прикреплять снежинки к занавеске одну за другой, терпеливо и с неким благоговением. Беллатрикс ловко втыкала остренькие иголки в ткань, Гермиона расправляла каждую вырезанную фигурку, будто боялась помять хрупкое кружево из бумаги.              В этой мелкой, бессмысленной кропотливости было что-то удивительно личное: тихая близость, почти нежность, казалось, весь остальной мир отступил, растворился в шуршании бумаги и мягком касании пальцев.              Последний год. Последняя зима в школе. И вдруг Беллатрикс осознала это остро и болезненно: больше не будет ни этих снежинок, ни такой Гермионы, ни Санты Руди, ни глупых шуток, ни раздражающих Лаванды и Рона. Всё кончится и совсем скоро.              Гермиона поймала её взгляд и улыбнулась непривычно мягко, почти растерянно.              — Слушай… спасибо, что заставила прийти, — тихо сказала Беллатрикс, словно боялась разрушить тишину.              Гермиона кивнула, не отрывая взгляда:              — Я знала, что тебе понравится. Обращайся.              И снова — снежинки. Молчание. Бумажные кружевные звёзды ложились одна за другой. А между ними — воздух, дрожащий от несказанного.              И в этом молчании было больше, чем могли бы вместить сотни слов.              — А мы будем играть в тайного Санту? — вдруг спросил Гарри, помогая Невиллу собрать ёлку.              Все переглянулись, задумавшись.              — Как у вас тут необычно! — в класс вошла Луна в блестящем розовом пиджаке и нелепо-милых очках с блёстками. — Тайный Санта? Если никто не против, я бы тоже поучаствовала.              — Давай, — пожала плечами Беллатрикс, бросив взгляд с вызовом на Гермиону.              Гермиона мысленно прикинула, что это самый рациональный способ раздать подарки, и кивнула:              — Идея супер.              Остальные закивали, соглашаясь. Они сели за парты, быстро составили список участников. Гарри вписал Джинни, зная, что она точно будет не против, а Беллатрикс добавила братьев Лестрейндж в отместку за то, что те сбежали и оставили ее одну.              Пока они возились с бумажками, в класс зашёл мистер Бинс с неизменной папкой под мышкой и подозрением в глазах:              — Вы уже закончили?              Все, не сговариваясь, покачали головами.              — Тогда почему не работаем?              — К вам такой же вопрос, — с наглой невозмутимостью подняла бровь Беллатрикс.              — Беллатрикс, в этом кабинете я власть. А власть, как известно, не делает грязную работу, — сухо отрезал Бинс с озорным блеском в глазах. — Давайте, пошевеливайтесь, я хочу вернуться домой до темноты. И, кстати, выспитесь сегодня. Завтра ведь поездка в музей Виктории и Альберта.              — Как можно забыть такое ответственное мероприятие, — протянул только что вошедший Рудольфус.              — О, нет-нет, — тут же подхватил Бинс. — Ты будешь сидеть рядом со мной, ясно? Я помню, как тебя укачивает. Постоянно норовишь забраться на последние сиденья, а потом — сюрприз для всей экскурсии.              — Да Руди просто выдает всегда новые произведения искусства, — бросила Беллатрикс. — Тебя тогда с нами не было? — она повернулась к Гермионе с широкой улыбкой. — Весной, в прошлом году, его укачало, и он изверг радугу прямо в проход автобуса.        — Я просто ел скиттлс! — обречённо простонал Рабастан.              — У него была скиттелстрянка, — хмыкнул Рудольфус, появляясь из-за двери.              Все остальные рассмеялись, даже Бинс едва заметно, как будто случайно позволив себе эту шалость.              Когда кабинет был украшен, они остались чисто участниками Тайного Санты: Гермиона, Гарри, Джинни, Рон, Лаванда, Невилл, Луна, Беллатрикс, Рудольфус и Рабастан, — чтобы вытянуть имена.              Гарри руководил процессом. Он попросил всех написать свои имена и кинуть в шапку. А потом по очереди тянуть.              Первый пошел Рон. Беллатрикс внимательно следила за его лицом. Он не расстроен, но и не слишком рад, значит кто-то из своих. Беллатрикс следила за каждым. Лаванда явно вытянула своего Бон-бона, потому что стоило бумажки оказаться в ее руке она радостно взвизгнула и глянула на рыжего. Руди был озадачен, Луна мило улыбнулась, Рабастан хищно вытянул губы, Невилл едва кивнул себе, Поттер расстроился. Джинни и Гермионы были бесстрастны: ни один мускул не дрогнул на их лицах, когда они читали, кто им достался.       Всё смешалось — кони, люди, смех, шуршание бумажек в руках. Кто-то радовался своей вытянутой записке, кто-то хмурился, явно надеясь на другого человека. Беллатрикс сидела, чуть поджав губы, и с некоторым разочарованием смотрела на имя, выведенное корявым почерком:              Рудольфус.       — И что мне с тобой делать? — устало выдохнула она, сжав бумажку между пальцами. Конечно, она знала Руди вдоль и поперек, могла без труда выбрать подарок и при этом ей не было совсем никакого дела.       Она хотела другого имени. Её. Гермиона.       — Ну, на этом всё, — бодро сказал Поттер. — Давайте установим в каких рамках должен быть подарок, чтобы никому не было обидно, и пойдём по домам.       Позже, уже в машине Рабастана, Беллатрикс сидела на переднем сиденье, уставившись в темнеющее небо за стеклом. Она думала, вернее планировала. Гермиона не должна быть ничьей, кроме её.       — У меня Браун, — пробубнил Руди сзади. — И я без понятия, что мне с ней делать.       — У меня Джинни Уизли, — Раб загадочно подмигнул в зеркало.       — Ты хотела свою Грейнджер? — спросил Руди, чуть склонившись вперёд.       — Ага. Если она не у вас, то остаются Поттер, оба Уизли, Лавгуд и Долгопупс, — ответила Беллатрикс, всё так же не отрывая взгляда от улицы. Её голос был хрипловатый, задумчивый, голос охотницы, выбравшей цель.       — Логичнее всего начать с Джинни, — рассудил Руди. — Вы с ней на футбол ходите. Так, между делом, спроси её, кто у неё.       Беллатрикс с интересом посмотрела на него:       — Иногда я удивляюсь, что твой рот выдает умные вещи, серьёзно, — усмехнулась она и сделала мысленную пометку: начать с Джинни. — Я найду её.        — Ты упёртая, так что мы в тебе не сомневаемся, — хмыкнул Рабастан, нежно тормозя на светофоре.              А Беллатрикс, сжав бумажку с ненужным именем, уже в уме выстраивала шаги новой охоты.              

***

             Руди, как обычно, умудрился остановиться в самое неподходящее время прямо и в самом неподходящем месте: на входе в автобус, раскинув руки по обе стороны, положив их на поручни, будто был не ученик, а живой шлагбаум. И, конечно, именно в этот момент его увлёк разговор с Виктором Крамом о предстоящем матче.              — Ты видел, как они сыграли со школой Баркли? Это же был просто кошмар, — возбуждённо говорил Руди, не обращая внимания на образовавшуюся за ним пробку из учеников.              Виктор, к слову, вовсе не собирался садиться в автобус, он просто проходил мимо по своим делам, но, похоже, был обречён выслушивать спонтанный спортивный обзор.              Беллатрикс не вслушивалась в скучноватый, чуть глуховатый голос Крама, её куда больше интересовало, чтобы вся эта очередь наконец двинулась вперёд.              — Руди, — она сначала подтолкнула его ладонью.              Безрезультатно.              — Двигай своей тощей задницей в автобус, — уже с раздражением процедила она и пихнула сильнее.              Он пошатнулся, влетел внутрь, едва не врезавшись лицом в спинку сиденья, но тут же расхохотался, будто это был отличный трюк.              — Мы же назад? — уточнил он, поправляя взъерошенные волосы.              — Ага, — отозвалась Беллатрикс. — Только постарайся не хавать скиттлс, чтобы потом не блевать радугой, как в прошлый раз.              — Да не в скиттлсе дело было, это алкоголь и меня укочало! Я у окна, — объявил он с видом жертвы обстоятельств.              Следом спокойно, лениво, как будто всё происходящее перед ним касалось какой-то другой, шумной вселенной поднимался Рабастан. Он лишь молча закатил глаза на детсадовское поведение брата и шагнул внутрь автобуса, заранее смирившись со своей участью.       Беллатрикс обернулась в поисках Гермионы. Уизли уже устроился рядом с Лавандой, Гарри — один, чуть дальше от них. Гермиона стояла возле его сиденья, замерев в нерешительности, и перевела взгляд в конец автобуса.              Беллатрикс встретилась с ней глазами.              Ничего явного, только лёгкий наклон головы, полупритворная ленца во взгляде, тонкая усмешка. Но за этим вся её сосредоточенная магия: притяжение, вызов, желание. И Гермиона почувствовала это.              Она колебалась. Видно было, как в ней борются рациональность и порыв. А потом, наклонившись к Гарри, прошептала ему что-то на ухо и, не дожидаясь ответа, направилась к задним сиденьям.              — Как ты это делаешь? — спросила она, едва приблизившись.              — Я просто неотразима, — томно протянула Беллатрикс, приподняв бровь. — И, между прочим, гораздо интереснее Поттера, — она кивнула на окно. — Я даже уступлю тебе лакшери место у окна. Смотри, какая я сегодня великодушная.              — Давай ты туда, а я обратно, чтобы по-честному, — усмехнулась Гермиона.              — Договорились, — кивнула Беллатрикс и юркнула в угол у окна в её личный бастион.              Гермиона сняла пальто, аккуратно закинула его на верхнюю полку и опустилась рядом. Спокойно. Уверенно. Словно так и должно быть.              Сердце Беллатрикс сделало кульбит, а губы раздвинулись в глупую улыбку. Она поедет с Гермионой. Рядом. Вплотную.              Да она была готова уступить ей хоть все окна в автобусе лишь бы остаться рядом. Их колени соприкоснулись. Ни одна из них не отдёрнула ногу. Этот крошечный, ничтожный контакт, что казалось, в нём пульсировало всё, что нельзя сказать вслух.       — Вы же будете? — Рабастан достал из рюкзака фигурную бутылку метаксу на 0.7 и потряс.              — Мы отказались от идеи брать пиво, — тут же вставил Руди, выглядывая из-за плеча брата. — А то пришлось бы делать кучу остановок.              — У нас, вообще-то, образовательная программа, — заметила Беллатрикс с наигранной строгостью. — Мы едем узнавать что-то новое, расширять кругозор.              — Но так ведь веселее учиться, — пожал плечами Рабастан. — Тем более одна из секций музея — история Греции. А она — греческая. Всё сходится. Логика, — он постучал пальцем по лбу с важным видом.              — А я буду, — неожиданно подала голос Гермиона. Наступила короткая пауза, все обернулись к ней, даже Беллатрикс. — Что? — усмехнулась Грейнджер, пожав плечами. — Я ведь предупреждала, что у меня лёгкая форма алкоголизма. К тому же я уже имею право официально пить в отличие от вас, подозрительные личности.              — Беллатрикс, — с показной серьёзностью произнёс Раб, — бери пример со своей подружки. Она — девушка будущего.              — Ударь его, я не дотягиваюсь, — лениво попросила Беллатрикс, не глядя. Потом наклонилась вперёд, через колени Гермионы, и замахнулась уже сама.              — Там Бинс зашёл, — тихо прошептала Гермиона, ловко перехватив её руку на полпути и мягко прижав к себе.              Движение было будничным, почти незаметным для остальных. Но Беллатрикс будто замерла от лёгкого электрического тока, прошедшего по коже. Её пальцы невольно задержались на коленях Гермионы, и она не сразу осознала, что больше не сражается ни с ней, ни с Рабом.              Рабастан хмыкнул, наблюдая эту сцену, и отвернулся с тем самым видом, каким смотрят на развязку давно ожидаемого романа.       — Так, — начал Бинс, вставая у входа в автобус. — Все, кто записывался на экскурсию, здесь? — он медленно прошёлся взглядом по салону, сверяя с бумажкой. — Вроде все, — его взгляд остановился, — Рудольфус… пожалуйста.              Он даже не стал уточнять, что именно, но всем было ясно: просто не будь собой.              Бинс занял место впереди, и автобус мягко тронулся. Водитель включил фильм на двух мониторах — один у начала салона, другой ближе к центру.              — О, да это же Человек-паук с Тоби Магуайром! — оживился Руди, вытянув шею.              — Я его ещё на дисках смотрела, — с улыбкой добавила Гермиона.              Руди уставился на неё, как на родственную душу. В его глазах светилась почти трогательная благодарность: его кто-то понимает.              — А… — он даже замер на секунду. — Я тоже! — он резко повернулся к брату: — Меняемся, Раб. Мне отсюда плохо видно.              И, не дожидаясь ответа, пролез через его колени, неуклюже устраиваясь рядом с проходом.              — Ты смотри, — хмыкнул Рабастан, пересев к окну и перегнувшись к Беллатрикс, — ещё немного, и мы им не понадобимся.              — Меня пугает, куда движутся их отношения, — наигранно-мрачно буркнула Беллатрикс, скользнув взглядом к Гермионе. Та смотрела вперёд на экран, но на щеках играл лёгкий румянец, вполне возможно, от того, что в этот момент Беллатрикс лениво, будто невзначай, водила пальцами по внутренней стороне её бедра.              Контакт был небрежным, почти ленивым, но он как огонь. И он был взаимным. Гермиона не отстранилась. Она позволяла.              — Ты знаешь, что они идут в кино в апреле? — добавил Рабастан, не без ехидства. — Он уже пригласил её на свидание. Смотри, опережает тебя.              — Как он мог, — фыркнула Беллатрикс, театрально качнув головой. — А ещё называл себя моим другом.              — Жизнь — боль, — философски протянул Руди, толкнув плечом брата. Рабастан только усмехнулся.              Гермиона, уловив их переговор, не повернулась, но её улыбка стала чуть шире. Она легко и игриво толкнула Беллатрикс коленкой в ответ, будто говоря: «Чего ты добиваешься?»              А Беллатрикс почувствовала, как в груди что-то нехотя, но сладко сжимается, реальность дрожала на грани: ещё чуть-чуть, и… Она коснулась пальцами её руки, а Гермиона не отдёрнулась.       — Давайте выпьем, пора разгоняться, — объявил Рабастан, доставая из рюкзака три пластиковых стаканчика. Метакса плеснулась в них тёплым янтарём, ровно по пятьдесят.              Беллатрикс чуть покачала головой, доставая баночку колы. Она не особо любила алкоголь, только в моменты, когда эмоции переполняли и не находили выхода.              А сейчас все относительно стабильно. Пускай, что слишком много всего: взгляды, прикосновения, эта разрядка в воздухе между ними с Гермионой. Это все приятно будоражило, и не хотелось портить пеленой алкогольного опьянения.              Всё подталкивало: ну давай уже, сделай шаг, рискни, поцелуй…              Но в этом и была проблема. С парнями было проще. Она знала, как себя вести. Знала, когда надавить, когда отступить. Они почти всегда были у неё в руках — даже Том, пусть он этого и не признавал.              А Гермиона?              С Гермионой она была растеряна и не совсем понимала, как взять эту крепость.              Крепость, которая свой аккуратной изящной рукой держала стаканчик с метаксой. Она сделала глоток до дна, чуть дрогнув от резкости, и скривилась так, словно проглотила яд. Та судорожно заморгала, повернулась к Беллатрикс с отчаянным выражением, в котором смешались ужас и просьба о спасении.              Блэк тут же, молча, протянула ей дольку тёмного шоколада с апельсиновой цедрой тёплую, уже чуть подтаявшую в теплом автобусе.              — Спасибо, — выдохнула Гермиона, закашлявшись. — Я как будто выпила размолотую кору дерева.              — Я так понимаю, я буду отвозить тебя домой? — усмехнулась Беллатрикс, прикрывая смущение легкой насмешкой.              — Тебе же такое нравится, — парировала Гермиона, не отводя взгляда.              — А меня пригласят в гости?              — Только после как минимум трёх свиданий.              — Тогда первое начинается сейчас, — почти шёпотом произнесла Беллатрикс. И сама поразилась, как дрогнул у неё голос.              — Эй, нет, — Грейнджер рассмеялась. — Здесь никакой романтики. Автобус переполнен гормональными подростками, и некоторые уже начинают пованивать потом. Три нормальных свидания.              — Как насчёт воскресенья? — голос Беллатрикс стал тише, серьёзнее. — Если ты свободна, то я приглашаю тебя на свидание.              — Ууууу, — раздались сбоку умилительные звуки от Лестрейнджей.              — Жаль, что от них нельзя поставить ширму, — Блэк метнула в их сторону взгляд, но тут же вернулась к Гермионе. В её глазах не осталось ни вызова, ни маски, только тихое, замирающее ожидание. Сколько бы она ни прикидывалась, внутри всё вибрировало от волнения.              Ну скажи что-нибудь.              Гермиона слегка наклонилась ближе, уголки её губ дрогнули, и с самым невинным видом она спросила:              — А в это свидание входит ужин?              Пауза.              — Ладно, ладно. Я свободна. Даже ломаться не буду для приличия и сразу соглашусь.              Беллатрикс на секунду онемела. Ответ прошёл сквозь неё разрядом. Она медленно выдохнула так, чтобы не показать, как у неё внутри подпрыгнуло сердце, как закружилось что-то под рёбрами.              — Я придумаю тогда, чем мы займёмся, — сказала она с ленивой, почти хищной усмешкой, самодовольно изогнула губы, словно только что выиграла войну и захватила крепость. Но крепость эта сейчас сидела рядом, тёплая, пахнущая хлопком и метаксой и улыбалась ей в упор.              Гермиона качнула головой, подмигнула и отвернулась, вновь подключаясь к разговору с Руди и комментируя фильм. Они с Рудольфусом хохотали над Питером Паркером в костюме с чёлкой.              Беллатрикс достала наушники и уставилась на Гермиону, чье внимание было пока что с Руди, а не на ней. Грейнджер даже нашла путь к его сердцу, и им действительно было интересно вместе: глупенький Руди и самый заумный человек их школы — это что-то нереальное.              Беллатрикс включила Гарри Стайлса, но толком не слушала. Её взгляд скользнул к окну, а потом вновь прилип к Гермионе, к её лицу в полоборота, к этим аккуратным чертам, к четкой линии подбородка, к губам, что двигались с живостью, когда она спорила о какой-то сцене, к ямочкам, к длинным густым ресницам, к тому, как её рука по-прежнему спокойно лежала в руке Беллатрикс              Невыносимо тяжело сдерживать себя рядом с ней.              Сначала был интерес, потом — флирт, потом — игра на грани, а теперь это стало чем-то совсем другим. Теперь Беллатрикс казалось, что её буквально разрывает изнутри, что тело — сосуд, полный электричества, и стоит кому-то неосторожно прикоснуться — произойдёт короткое замыкание.              Она уже не могла различить, где просто возбуждение, а где боль. Да, боль — именно она. В груди сдавливало, живот сводило так, будто её били изнутри. Она чувствовала себя унизительно уязвимой, и при этом одержимой. И не знала, как действовать, не знала, как приблизиться по-настоящему, не знала, что делать с этим трепетом, потому что до этого никогда ни к кому подобного не чувствовала.              "А ведь Гермиона даже не догадывается о некоторых вещах," — думала Беллатрикс.              О том, как каждую ночь она остаётся одна в комнате, с тем самым глупым ритуалом, который стал чем-то вроде спасительного клапана — мастурбацией на мысли о ней. После оргазма ей, конечно, стыдно за свои действия, но она ничего не могла с собой поделать. А потом шла в школу и старалась смотреть на неё спокойно, будто всё под контролем, будто она не тонет.              Беллатрикс сжала челюсти и отвернулась к окну. За стеклом мелькали тусклые силуэты деревьев, но и там — в отражении — Гермиона всё равно оставалась. Мир наотрез отказывался дать ей передышку. Она усмехнулась себе под нос. Вот уж ирония.              Рука Гермионы всё ещё покоилась на бедре Беллатрикс. Казалось бы, ничего особенного, обычное легкое касание. Но с каждой минутой оно становилось пыткой и одновременно — великим блаженством. Оно жгло сквозь джинсовую ткань, оставляя невидимый след. И Беллатрикс не могла сдвинуться — боялась, что тогда Гермиона отдёрнет руку, а терять этот контакт было бы хуже всего.              Минут тридцать спустя Гермиона вдруг тихо наклонилась и, едва касаясь её волос, спросила:              — Можно?              Беллатрикс даже не сразу поняла, о чём речь, пока не почувствовала, как голова Гермионы мягко опускается на ее плечо. Она резко убрала наушники, и реальность хлынула внутрь вместе с шумом автобуса, и прошептала, почти беззвучно:              — Да, конечно.              Голова Гермионы легла на её плечо, волосы сразу же защекотали шею. От неё пахло хлопком, чем-то травяным и свежим, чистым до невозможности. Дыхание — тёплое, ровное — касалось кожи и сводило с ума. Сердце Беллатрикс бешено колотилось, каждый удар отдавался в рёбрах, в горле, в висках.              Гермиона точно слышит, как бьется мое сердце. Или чувствует. Или всё сразу.              — Мне нравится твой парфюм, — прошептала Гермиона, не отрываясь. — Запах бергамота, он меня просто убивает. В хорошем смысле. Но у тебя ведь есть и другие.              Беллатрикс заморгала. Её мысли рассыпались, она зацепилась за слова с трудом, только чтобы не утонуть в ощущениях.              — Эммм… — она сглотнула. — Этот, что на мне, — он на каждый день. Повседневные. А так… у меня есть духи на каждый сезон, — тишина. — Тебя это не удивляет? — спросила она, будто проверяя: не выгляжу ли я сейчас идиоткой?              Гермиона слегка улыбнулась:              — Нет. Я тебя понимаю. Духи должны подходить к естественному запаху, к образу, к сигаретам, времени года — даже погоде. Это ведь тонкая наука — носить аромат.              Беллатрикс хотела что-то колкое сказать, поддеть или перевести разговор в привычное ей русло, но слова не находились. Слишком много нежности звучало в голосе Гермионы, и рядом было так тепло.              — Почему ты так много об этом знаешь? — удивилась Беллатрикс. Честно говоря, иногда в голове у неё Гермиона всё ещё была в рамках привычных стереотипов: книги, учебники, уроки — и никак не та, что разбирается в тонкостях парфюмерии.              — Почему тебя это шокирует? — улыбнулась Гермиона. — Моя жизнь не сводится только к школе. Да, я люблю историю и французский, и иногда смотрю душные лекции. Но мой мир — не только это.              Беллатрикс прищурилась:              — А что ещё тебе нравится? Я хочу знать всё о тебе.              — Звучишь, как маньяк.              Беллатрикс дьявольски усмехнулась:              — Ты знала, с кем связываешься.              Гермиона пожала плечами:              — Я самый обычный и местами скучный человек. Я люблю рисовать, хотя давно этим не занималась. Раньше мне очень нравилось смешивать гуашь, подбирать цвета и создавать что-то безумно уютное — пусть на уровне дилетанта. Летом я люблю кататься на велосипеде и купаться, если рядом есть чистый водоём, осенью и весной — бегать, зимой — кататься на коньках и лыжах. Мне нравится смотреть душные лекции по истории и в принципе что-то развивающее, например, про моду и тренды. Готовить и мыть посуду — не мое, а темное пиво — мое. А ещё я предпочитаю сериалы фильмам, хотя чаще пересматриваю старые сериалы и редко начинаю смотреть что-то новое.              — Полезная информация, — тихо улыбнулась Беллатрикс, доставая телефон из кармана. Её пальцы дрожали чуть-чуть, она записывала не просто слова, а что-то очень важное. — Надо всё это зафиксировать.       — Что? — выпрямившись, Гермиона удивлённо посмотрела на неё, глаза блестели в полумраке автобуса.       — Я могу забыть, — серьёзно, почти нежно сказала Беллатрикс, делая быстрые, уверенные пометки. — А так будет легче готовиться к нашему свиданию.       — А что насчёт тебя? — голос Гермионы стал мягче, чуть тревожным, словно она боялась услышать что-то слишком простое или слишком сложное. — С кем же я имею дело на самом деле?              — Я набор каких-то непонятных увлечений и хобби, — Беллатрикс усмехнулась с едва заметной гордостью. — Футбол, пианино, пицца, два придурка и один павлин, который иногда куда-то уходит. Книги, слишком много книг. Я читаю всё подряд, что попадётся под руку, как будто собираю мозаику из кусочков. Потом перечитываю то, что зацепило. Обожаю ужастики и триллеры. Про моду — ну, я не слежу, я просто живу в своём стиле, и видимо я очень хорошо попадаю в тренды или в классику. А ещё люблю тупые шоу — это наше с Рабом тайное удовольствие. Что-то вроде реалити-шоу жизни.              — Не могу поверить, что ты такое смотришь, — улыбнулась Гермиона, глядя на неё с удивлением и каким-то новым теплом в глазах.              — Это смешно, — тихо ответила Беллатрикс, отводя взгляд, но улыбка не сходила с её губ.              Гермиона снова прижалась щекой к плечу Беллатрикс, едва заметно шевелясь, словно стараясь найти удобнее место.              — Если я вдруг усну, — её голос стал едва слышным, — разбуди меня, когда будем въезжать в Лондон.              — Обязательно, — ответила Беллатрикс, доставая из кармана беспроводные наушники и осторожно протягивая один Гермионе. Это было не просто жест — это было приглашение, знак доверия и близости, который значил больше слов.              — Слушать твоего Гарри Стайлса? — спросила Гермиона, принимая наушник, и в её глазах заиграл тихий огонёк.              — Конечно, — ответила Беллатрикс, её губы дрогнули в довольной, почти победной улыбке. — Кто-то когда-то забыл включить мне его, чтобы мы послушали вместе, и теперь я исправляю это.              — Ты даже не знала про этот момент, пока я тебе не сказала! — с игривой злостью ответила Гермиона, слегка толкнув её локтем.              — Тсс, — Беллатрикс выбрала песню, и тонкие звуки начали заполнять пространство. Она прижалась щекой к голове Гермионы, ощущая тепло, мягкость и тихое спокойствие. И мир сжался до размеров этого маленького момента, где всё, что имело значение — это близость и музыка. — Просто слушай и наслаждайся.       

***

      За всё то время, что Гермиона провела в Лондоне в прошлой жизни, музей Виктории и Альберта стал для неё почти вторым домом. Она исходила его вдоль и поперёк с блокнотом, наушниками и жадным взглядом. В их университете за такие «самостоятельные культурные прогулки» даже начисляли бонусные баллы, но для Гермионы это было куда больше, чем просто возможность улучшить успеваемость. Она искренне получала удовольствие от искусства и тишины залов, в которых картины и скульптуры говорили на собственном, древнем языке.              — Да здесь можно заблудиться! — восхищённо выдохнул Руди, заходя в главное фойе. Он заворожённо вскинул голову к сверкающему стеклянному куполу башни, где дневной свет мягко проливался на белые мраморные стены. Его глаза округлились, как у ребёнка в Диснейленде.              — Мы тебе выложим дорожку из чипсов, чтобы ты нас потом нашёл, — усмехнулся Рабастан, хлопнув брата по плечу.              — К чужому автобусу, — добавила Беллатрикс, даже не оборачиваясь.              Руди скривил губы в почти комичной обиде, но по-настоящему не обиделся. Всё было привычной частью их динамики.              Для Беллатрикс подобные экскурсии не были в новинку. В музеи Виктории и Альберта она побывала дважды. Первый раз — совсем маленькой, когда Сириус в какой-то прилив педагогического энтузиазма решил устроить ей культурный день. Второй — этим летом, когда Друэлла насильно потащила всех детей на выставку «Фрида Кало: Создание себя», сказав, что хватит «тупить в экраны телефонов». И хотя Блэк тогда откровенно плелась в хвосте и скептически фыркала, вскоре поймала себя на том, что стоит перед одним из автопортретов и чувствует что-то странное притягательное. Вопросы сами полились с губ, и к концу экскурсии Беллатрикс даже мучала куратора вопросами про судьбу Фриды Кало и символы на картинах.              — Так, собираемся в кучку! — раздался знакомый голос Бинса, перекрывая гул вестибюля. Он поправил свою полосатую кофту, в которой напоминал пчелу. Беллатрикс сдержала смешок. — Не позорьте меня и школу, ладно? Сейчас к нам подойдёт миссис Маклай, она проведёт экскурсию.              Он обвёл взглядом всю группу, как командир перед боем:              — Пожалуйста, ведите себя прилично: руками ничего не трогать, не драться, не жевать жвачку. Если кому-то срочно нужно в туалет, идите сейчас. А главное, слушайте внимательно. Не просто так мы сюда приехали, потом вы будете писать тест по экскурсии.              Несколько человек загудели, но тут же стихли под строгим взглядом Бинса.              — А про алкоголь ни слова не было, — подмигнул Рабастан своей компании.              Беллатрикс скрестила руки на груди, бросила беглый взгляд на Гермиону, та уже сосредоточенно доставала блокнот, как будто вся эта экскурсия была важнее уроков. И в ней было что-то неуловимо красивое, настоящее и увлеченное в этот момент.              И Блэк в который раз поймала себя на мысли: если бы Гермиона звала её хоть в двадцать музеев подряд, она бы пошла. И даже записывала бы.              — Здравствуйте. Меня зовут Рози Маклай, я буду вашим гидом на сегодня. Если будут вопросы, то задавайте, если что-то непонятно, не стесняйтесь, останавливать меня. Ну что ж, если все в сборе, прошу за мной.              Группа зашевелилась, потянулась за хрупкой женщиной лет тридцати с собранными в небрежный пучок волосами и очками, удобно устроившимися на кончике носа. У неё был тот самый голос — теплый, живой, выразительный, словно созданный для того, чтобы рассказывать о прошлом так, будто оно происходило прямо сейчас. Гермиона сразу это оценила. Для гида голос почти всё.              — Конечно, за одно посещение мы не охватим весь музей. Коллекция у нас огромная. Сегодня мы сосредоточимся на Средневековье: от падения Римской империи до рассвета Возрождения, — говорила Рози, уверенно ведя группу вглубь зала. Их путь пролегал мимо мраморного Давида, с обнаженным телом.              Гермиона краем глаза поймала свет в камне, но не задержалась на нём. О, это бесконечное Средневековье — флер рыцарей, дам сердца, крестовых походов, замков и интриг. Как же заманчиво всё это звучало на первый взгляд. И как жестоко этот период истории был изуродован двумя преподавательницами в университете, которые с каким-то маниакальным рвением уничтожали интерес ко всему живому, что не вписывалось в их лекционные схемы. Гермиона помнила, как однажды вышла с пары с ощущением, что больше никогда не сможет услышать слова «феодал» и «инквизиция» без внутреннего содрогания.              Может быть, сегодня всё изменится?              — Будешь? — Рабастан неожиданно протянул ей фляжку, пока Бинс с неподдельным энтузиазмом расспрашивал гида о формах романской арки.              Гермиона с облегчением улыбнулась, взяла фляжку и сделала пару глотков. Горло приятно обожгло, в голове чуть закружилось, экскурсия сразу приобрела чуть более теплый, уютный оттенок. Да и Средние века начали казаться не такими уж угнетающими.              Изучать эпоху рыцарей и расцвет религии, попивая метаксу, стоя рядом с Беллатрикс, которую, между прочим, вполне можно было случайно касаться, оказалось неожиданно приятным опытом. Куда интереснее, чем университетские лекции в душной аудитории с душной и злой женщиной.       Поначалу было, как всегда, немного скучно. Даже самый живой голос не мог заглушить общий гул усталости. Но ближе к залам с экспонатами Возрождения, когда на стенах появились эскизы, когда сквозь стекло стали видны первые инструменты анатомии, первые книги, первые прорывы человеческой мысли, стало интереснее. Почти захватывающе.              Жаль только, что экскурсия шла уже почти два часа. У большинства учеников энтузиазм давно иссяк. Ноги гудели, как после марафона, голова тяжела, а желание найти стул и бутерброд становилось почти непреодолимым. Школьники шушукались, зевали, кто-то явно пытался сбежать к автомату с шоколадками.              И даже Гермиона, несмотря на искренний интерес к эпохе, ловила себя на том, что временами теряет нить рассказа. Мысли ускользали, как тени, стоило Беллатрикс невзначай коснуться её руки едва ощутимо, почти случайно. А уж когда Блэк смотрела на неё из-под длинных ресниц, с тем самым взглядом, будто Гермиона не просто часть группы, а главный экспонат этого музея, тогда всё внутри словно проваливалось куда-то ниже солнечного сплетения, мир расплывался, слова гида становились неразборчивым фоном, а всё внимание сужалось до одного определенного человека.              Беллатрикс делала реальные пометки в телефоне, не чтобы казаться прилежной, а она и правда хотела что-то запомнить. Может быть, для себя, может быть, чтобы впечатлить Гермиону потом. Гермиона же временами что-то чиркала в блокноте, попивала метаксу, украдкой вздыхала и порой прислушивалась к собственному сердцу, которое то учащалось, то будто сбивалось с ритма.              Беллатрикс скосила взгляд, когда Рабастан в который раз протянул Гермионе фляжку. И как-то болезненно отреагировала. Не злилась, не ревновала — не осознанно, во всяком случае, — но что-то неприятно кольнуло внутри. Словно под лопаткой. Она качнула головой: конечно же, это она втянула Гермиону в дурную компанию, в выпивку посреди музея. Но Рабу можно доверять.              Гермиона сделала ещё глоток, уже по инерции, и отошла чуть в сторону, к другой витрине. Беллатрикс мельком посмотрела ей вслед, та явно слушала вполуха, изучая не ту экспозицию, которую комментировала гид. Но выглядела при этом погружённой, почти трогательно сосредоточенной.              — Это разрядка, — неожиданно сказала Гермиона вслух, не отрывая взгляда от витрины.              — Тебе нужна зарядка? — переспросила Беллатрикс, не сразу уловив смысл.              Гермиона повернула к ней голову и посмотрела так, словно перед ней стоял самый милый, но самый несообразительный ребенок.              — Нет, разрядка, — произнесла она, выделяя каждую букву. — Это экспозиционный приём. Специально создано свободное пространство вокруг Нового Завета перевода Мартина Лютера, чтобы привлечь внимание к нему. Музейщики играют с нами таким образом.              Беллатрикс приподняла одну бровь, медленно, с выражением полного непонимания, как будто Гермиона заговорила на эльфийском или на диалекте старонормандского. Но в глазах мелькнуло нечто: интерес, уважение, может даже лёгкое восхищение или возбуждение?              — Вау, — только и выдохнула она.              И тут откуда-то сбоку, как по команде, раздался приглушённый оклик:       — Белла, иди сюда! Руди опять залип на обнажёнке! — хихикал шепотом Рабастан.              Беллатрикс устало закатила глаза, бросила на Гермиону усталый взгляд и тихо пробормотала:              — Позволь, я на секунду отойду. Кажется, Руди снова нашёл где-то грудь или член, а может, и то, и другое, — усмехнулась Беллатрикс и, легко коснувшись плеча Гермионы, растворилась в толпе.              Гермиона осталась у витрины, притихшая, усталая, но не выключенная — она продолжала изучать книгу на немецком языке, элемент Реформации, так много значащий для жизни в то время.              Когда Гермиона почувствовала тепло рядом, то не обернулась сразу, просто улыбнулась краешком губ и произнесла, уверенная, что Беллатрикс вернулась:              — А ты…              Но договорить не успела.              Это была не Беллатрикс. Совсем не Беллатрикс.              Высокая стройная женщина в элегантном черном брючном костюме, с идеально уложенными каштановыми волосами, с собранным, внимательным лицом и взглядом, в котором мерцал привычный до боли знакомый огонь ума и иронии. И эти духи Gucci Bloom              Нет. Этого не может быть. Это невозможно.              И всё же перед ней стояла она. Мэри Уайт.              Но ещё не та Мэри. Та, что в будущем стала её болью, её слабостью, её грехом. Та, что гладила ее обнаженную спину, та, что играла, оставляя тонкие царапины на душе, та, кого Гермиона желала физически в то время. Но сейчас — это всего лишь незнакомка, с которой в дальнейшем у нее ничего не будет.              — Ой, — вырвалось у Гермионы, и она невольно отступила на шаг, будто от привидения, хотя привидением теперь была она.              — Простите, я не хотела вас напугать, — сказала женщина. Голос был мягким и деловым, как у человека, привыкшего быть услышанным.              Но для Гермионы этот голос звучал, как раскат грома. В нём жило её будущее, в нём прятались бессонные ночи, жаркие руки, ошибки, страсть и гибель. Только Мэри об этом не знала и никогда не узнает.       — Всё в порядке, — выдохнула Гермиона, но голос предал её: тихий, дрожащий, на грани.              Соберись. У тебя теперь другая жизнь. Другая ты.              — Вы много знаете для обычной школьницы, — заметила Мэри, делая шаг ближе. Всё ещё незнакомка, всё ещё вне контекста, и в этом было невыносимо странное ощущение: видеть человека, с которым ты когда-то была связь, но в этом времени ее нет.              И эти духи. Они обрушились на Гермиону, как лавина. Цветочный, глубокий, женственный аромат, который она когда-то не могла выветрить из своих простыней и одежды, который сейчас, здесь захлестнул, как напоминание о будущем, которое ещё даже не наступило.       — Просто хобби, — выдавила Гермиона, пытаясь подчинить себе голос, но в груди всё дрожало.              И сейчас, в этом залитом мягким светом зале, среди затёртого мрамора и веками вытертых каменных плит, она чувствовала себя одновременно всемогущей, потому что знала больше, чем позволено, и абсолютно беззащитной, потому что прошлое, от которого она убежала, само пришло к ней в лицо будущего.              — Если вам нравится музееведение, — голос Мэри был тем же, живым, ровным, с лёгким оттенком уверенности и опыта, — вам стоит поступать в Лондонский университет. Я там как раз работаю. Ручаюсь за качество образования.              Гермиона замерла. В уголках глаз Мэри появились знакомые морщинки, те самые, за которые Гермиона когда-то цеплялась взглядом, думая: «Боже, как она красива, когда улыбается».              — Какое совпадение, — сказала она с трудом, — я как раз планирую туда поступать, миссис…              Фамилия уже дрожала на языке, готовая сорваться первой, слишком хорошо знакомая. Но её опередили:              — Уайт, — спокойно представилась женщина и протянула руку. Совершенно обычный жест и совершенно разрушительный.              — Гермиона. Гермиона Грейнджер, — почти прошептала она, сжав ладонь.              Она не сразу поняла, что смотрит на вырез пиджака, туда, где — чуть правее сердца — спрятана родинка в форме сердечка. Та самая, которую она когда-то целовала в тишине. Она будто искала её глазами, забыв, что сейчас нельзя. Нельзя знать. Нельзя помнить. И тем более нельзя смотреть.              Спохватившись, Гермиона тут же одёрнула себя, чуть резче, чем следовало, и выдернула ладонь из её руки.              — Надеюсь, вы поступите, — с теплом произнесла Мэри, ничего не заметив или сделав вид. — Мне кажется, с вами будет очень интересно работать. Удачной экскурсии, мисс Грейнджер.              И прошла мимо, оставляя в воздухе цветочный шлейф.              А Гермиона смотрела ей вслед. На её идеальные плечи, ровную спину, уверенную походку. На ту женщину, которой ещё не случилось быть в её жизни. И с каждой секундой, глядя на неё, она всё отчётливее чувствовала, как прежняя привязанность рассыпается, как старая неопределенность отступает.              Всё было слишком лёгким, слишком тонким, слишком быстро прошедшим, как дым или иллюзия. Не было там настоящих чувств. Только желание, юношеская жажда быть понятой, увиденной. Да, это был опыт. Ошибка и тайна, что будет навсегда жить под кожей, но не настоящая любовь.              А вот любовь…              Любовь была где-то позади. Там, где среди витрин и мраморных колонн расхаживала дерзкая девушка с огнём в голосе, с руками, от прикосновений которых всё внутри дрожало, с глазами, в которых можно было утонуть и не хотеть выныривать.              Настоящее — это Беллатрикс.       Она — пожар, она — торнадо, который несётся на тебя с бешеной скоростью, и ты не бежишь, не прячешься, а ты распахиваешь руки навстречу, она — катастрофа, которую выбираешь снова и снова, зная, что сгорит всё, но тебе плевать, лишь бы остаться рядом.              И даже не зная, куда приведут эти пока ещё неоформленные отношения — без поцелуев, без обещаний, без статуса — Гермиона уже сделала свой выбор сердцем и каждой клеткой тела.              Беллатрикс.       — Кто это был? — неожиданно раздался тот самый уверенный, хрипловатый, немного ленивый и родной голос.              Гермиона вздрогнула и расслабила плечи, разом отпуская всё. Оборотилась, и как будто вдохнула по-настоящему впервые за последние пять минут. Беллатрикс стояла рядом, чуть нахмурившись, в её взгляде — внимательность, смешанная с ревнивым интересом.              — Преподаватель из одного из университета Лондона. Звала поступать к ним. Ну, такая себе реклама. — Гермиона усмехнулась, пытаясь отмахнуться.              — Ты вся красная. Всё в порядке? — Беллатрикс шагнула ближе и протянула бутылку воды. — Держи.              — Спасибо, — Гермиона взяла. Их пальцы соприкоснулись, и на мгновение время замерло. Лёгкий ток пробежал по коже. Ни одна из них не отдёрнула руки. Их взгляды пересеклись. В этом было что-то интимнее поцелуя.              — Ты не представляешь, — выдохнула Гермиона, глядя ей прямо в глаза, — как я рада, что ты здесь.              Но это была не просто благодарность за воду, не про экскурсию, а гораздо большее.              Беллатрикс ничего не сказала. Только чуть наклонила голову, и в её глазах вспыхнуло что-то опасно-притягательное, и уголок рта согнулся в знакомую ухмылку. Но пока она просто кивнула, сдерживая слова, которых сама ещё не понимала.                     Конечно, главной частью поездки для многих оказался вовсе не музей, а фастфуд. После недолгого, но ожесточённого голосования победил Макдональдс — классика, проверенная временем и подростковой жаждой калорий.              Рабастан с Руди, уже знатно навеселе, шептались, смеялись, и порой слишком громко. Беллатрикс с Гермионой пришлось превратиться в опекунов, следя за ними в оба глаза, чтобы не повторились события прошлой экскурсии.              — Отдай, — Блэк ловко выдернула у Руди флягу и сунула в сумку.              — Это уже конфискация! — возмущался тот.              — Это спасение автобуса, — парировала Беллатрикс.              Без алкоголя они заснули.       Гермиона, достигнув идеального алкогольного состояния: не совсем пьяна, но приятно расслаблена, — больше не пила. Её щёки горели, глаза блестели, смех был свободным и заразительным. Она стала откровенно разговорчивой, отпускала шутки одну за другой, легко касалась Беллатрикс — за плечо, за локоть, за руку. Местами случайно, местами невинно, и местами невыносимо для Беллатрикс.       Каждое прикосновение било уже током по венам. Терпение Беллатрикс держалось на тончайшей грани, готовой лопнуть. Сердце в груди стучало так, что казалось, слышно всем. Если автобус не остановится в ближайшие секунды, она… Она поцелует Гермиону. И пусть автобус полон людей. Плевать.              Но тут автобус затормозил, и их качнуло вперёд. Гермиона со смехом схватилась за сиденье, убрав свои шаловливые пальцы. Беллатрикс прикрыла глаза на долю секунды, одновременно вздыхая с облегчением и внутреннем недовольством.              Она медленно поднялась следом, вцепившись в свое самообладание так же крепко, как в ремешок сумки.              Рудольфус и Рабастан почти одновременно вынырнули из своего пятнадцатиминутного алкогольного коматоза и нестройно поднялись с мест. Оба выглядели так, будто только что вернулись с другой планеты — потёртые, помятые, но вполне довольные собой.              — Утро доброе, — хрипло пробормотал Раб, потягиваясь и зевая. — Мой организм, по-моему, в культурном шоке: у него на обед был алкоголь.              — Вас потом отец не будет ругать? — прищурилась Беллатрикс, скрестив руки на груди.              — Не-а, — фыркнул Руди. — Он сам нам всучил эту бутылку. А вот если мама узнает… — он выразительно провёл большим пальцем по шее. Потом замолчал на полсекунды и вдруг крикнул: — Кто последний — тот мандовошка!              И, пнув Гарри в бок, что тот снова сел на свое место, а Дина — в сумку, Руди рванул к дверям Макдональдса. Рабастан, не отставая, заорал что-то нечленораздельное и понёсся следом.              Гермиона рассмеялась, Беллатрикс закатила глаза, но уголки её губ всё равно предательски дёрнулись.              В их городке не было ни Макдональдса, ни KFC, ни других культовых храмов жирной еды, где запах жареного словно ароматизированный наркотик, бьёт прямо в мозг. Только пара местных кафешек, в которой вредная еда становилась домашней. Поэтому этот момент был почти священным. Здесь каждый мог наконец-то предаться обжорству без стыда и угрызений совести. И это было прекрасно.              Гермиона догнала Гарри, краем глаза заметив, как Беллатрикс ускоряет шаг, чтобы догнать Лестрейнджей. Поттер шёл рядом с Роном и Лавандой, но при этом всё равно выглядел одиноким и в своих мыслях.              — Прости, что я тебя кинула, — тихо начала Гермиона, чувствуя укол вины за то, что так явно отделилась от их компании. — Меня… к ней тянет. Сильно.              — Всё в порядке, правда, Гермиона, — Гарри мягко улыбнулся, и его зелёные глаза на мгновение наполнились тем теплом, которое так редко в нём мелькало. — Я всё понимаю. Сейчас у всех подобная фигня творится. Вот Рон, например, теперь открывает рот только по двум причинам: чтобы есть или чтобы целоваться с Лавандой. А я… А я просто не знаю, как быть с Джинни. И вообще не понимаю, как к ней подступиться.              Гермиона вспомнила их поцелуй на своём дне рождения: страстный, липкий, без какой-либо неловкости.              — Прекрати быть овощем. Или деревом. Или деревом-овощем. Просто пригласи её на свидание. Подари цветы. Только не розы. Разве что кустовые, но не эти банальные магазинные бутоны. Не веди её в кино опять. Своди в пиццерию, библиотеку, к озеру. Просто туда, где можно поговорить. Знаешь ли, не зря придумали рот. Им можно не только целоваться, но и говорить. Внезапно, да?              — Логично. Но когда я её вижу, я все, плавлюсь.              — Гарри, — она остановилась и повернулась к нему лицом. — Ты уже целовал её. Твой язык был у неё во рту. Ты справился. Слова — это проще, чем французский поцелуй.              — Может, и так. Но всё равно страшно. Проще снова поцеловать, чем сказать «не хочешь пойти со мной на свидание?». Тем более я тогда был пьян.              Он придержал ей дверь, и они вместе вошли внутрь. В нос ударил запах картошки фри, пережаренных наггетсов и детских воспоминаний.              Гермиона обернулась к нему:              — Люди не просто так придумали Интернет. Напиши ей.              И он замер, будто впервые увидел ее:       — Почему я сам до этого не додумался?       — Потому что ты дундук, — она ласково стукнула его по лбу и улыбнулась. И в этой улыбке было всё: поддержка, тепло и лёгкая грусть, ведь её сердце уже давно было не здесь, а где-то между пылающими взглядами и несказанным.       Они подошли к киоску самообслуживания. Гермиона потянулась к экрану и нажала «Сделать новый заказ», но не успела выбрать даже категорию, как рядом раздался голос Беллатрикс:              — Я уже заказала тебе двойной чизбургер, картошку фри и спрайт.              — Спасибо… — Гермиона удивлённо моргнула и чуть наклонила голову, изучая её глаза. — Ты телепат?              — Просто наблюдательная, — Блэк пожала плечами, будто это было самое обыденное дело в мире. — Мы за длинным столиком, присоединяйтесь, когда закончите.              Гермиона уступила место Гарри и продолжила разговор с Беллатрикс:              — У тебя получается ужасно притворяться дружелюбной. Если это не я, конечно, — не удержалась Гермиона, прикусив губу от смеха.              — Я хотя бы пытаюсь, — мурлыкнула Беллатрикс с ленивым прищуром, забыв, что они не в пустом зале, и наклонилась ближе. — Ну признай, тебе нравится, когда я немного токсичная и вся из себя колючая?       — Может, самую капельку, — прошептала Гермиона, тоже подалась ближе, — если только это не касается меня лично.       — А мне вот как это всё нравится, — не выдержал Гарри, не отрываясь от экрана. — Просто снимите уже номер и дайте людям спокойно поесть.       Словно по команде, девушки отшатнулись друг от друга, выходя из сладкого сна. Гермиона неловко, но чертовски соблазнительно прикусила губу. Беллатрикс это заметила — её зрачки будто стали темнее, взгляд — глубже, тяжелее.              — Я… — голос Блэк дрогнул, тонкая трещина прорезала её обычную уверенность. — Я буду ждать тебя там, — сказала она сдержанно и быстро отошла, растворяясь в толпе у столиков.              Гарри, наконец завершив заказ, оторвал чек с номером и бросил на Гермиону почти благоговейный взгляд:              — Как ты это сделала? Она же Беллатрикс Блэк. Я до сих пор не понимаю, как такое возможно. И как же Флёр?              — Я поговорила с ней, — спокойно ответила Гермиона, сжимая в пальцах лямку сумки. — Была с ней до конца честна. Флёр, конечно, обиделась немного, но повела себя достойно. Мы решили остаться друзьями. Всё ещё сидим рядом на французском. Беллатрикс, само собой, это бесит, но Флитвик запретил пересаживаться.              — Ты просто… — Гарри покачал головой. — Ты соблазнила двух самых востребованных девушек в школе. Мне стоит беспокоиться за Джинни?              — Если ты будешь дальше так тупить, то да, — усмехнулась Гермиона. — Причём срочно.              — Тогда всё, — решительно сказал Гарри, доставая телефон. — Пишу Джинни. И зову её… ну, хоть куда-нибудь.              

***

      

      Обратный путь пролетел слишком быстро. Время решило сжалиться над ними и ускользнуть, прежде чем наступит прощание. Гермиона не удержалась, сделала ещё пару глотков из фляжки вместе с Руди и Рабом, грея внутри остатками алкоголя и компании. Потом на всех разом обрушилась хмельная, мягкая, плотная усталость.              Рудольфус клюнул носом и завалился в окно, холодное стекло сразу отпечаталось на его щеке. Рабастан откинул голову назад, тихо посапывая с приоткрытым ртом. А Гермиона, полусознательно, под действием давнего рефлекса, устроилась в естественной выемке между шеей и ключицами Беллатрикс.              Беллатрикс ещё держалась, глядя в темноту за окном, где тени деревьев плавно скользили мимо забытыми мыслями. Она не сразу заметила, как веки потяжелели, как мир начал затихать. Глаза закрылись, и она невольно склонилась к Гермионе, позволив себе отдаться этому спокойствию. Щека коснулась мягких волос, пахнущих чем-то тёплым и родным. И всё вокруг погрузилось в сладкий, зыбкий, обволакивающий полусон.              Снилась ерунда, нелепая, как всегда в конце утомительного дня. Что-то про ад, вампиров и подвал, устроенный прямо в ее гараже. А потом поле. Сальма Хаек бежала рядом, цепляясь за траву по грудь. За ними мчались Дженнифер Лопес и Пенелопа Крус — обе воплощения вампирской красоты с алыми губами и острыми клыками. В последний момент, когда Пенелопа почти настигла её, Беллатрикс почему-то не убежала, а сама ринулась вперёд, чтобы укусить её первой.              — Ты недовольно стонала, — прошептали над самым ухом.              Беллатрикс вздрогнула и медленно открыла глаза. Мир вернулся. Гермиона уже не спала, её лицо было близко, даже очень близко, а тёплый взгляд снизу вверх пробирался под кожу.              — За мной гналась Пенелопа Крус-вампир, — пробормотала Беллатрикс, едва приподнимаясь, но не отстраняясь. — Я пыталась укусить её раньше, чем она меня.              Гермиона тихо, почти беззвучно рассмеялась. Её лёгкий, бархатный полусмех прошёл по позвоночнику Беллатрикс приятным разрядом тока.              — Мы почти приехали, — сказала она, и слова её прозвучали одновременно как обещание и как напоминание, что сказка заканчивается.              Беллатрикс медленно повернула шею, скрипнув затёкшими мышцами, и, всё ещё полусонно, ткнула пальцем без особого энтузиазма кого-то из Лестрейнджей в плечо:              — Время просыпаться, — голос у неё был хрипловатый, будто у курильщика после бессонной ночи.              Рабастан что-то невнятное пробормотал в ответ, зевнул, потянулся, сморщившись, и с усилием приоткрыл глаза.              — Где мы? — промямлил он       — Центр города уже проехали. Пять минут — и будем у школы, — спокойно отозвалась Гермиона, её голос звучал ясно и буднично-ласково.              Рабастан, всё ещё моргая, кивнул, пихнул Руди в бок, и тот что-то проворчал сквозь сон, уткнувшись обратно в капюшон и в окно.              Беллатрикс склонилась ближе к Гермионе, в её взгляде мелькнула мимолётная надежда:       — Я тебя домой отвезу?       Гермиона улыбнулась краешком губ, глядя на неё.       — За мной папа приедет, — мягко, спокойно. — А у тебя — миссия, — она кивнула в сторону братьев, которые начинали приходить в себя. — Доставь этих двоих целыми и невредимыми.       Беллатрикс на секунду замерла, и её лицо слегка потускнело. Не разочарование, нет, не так примитивно, скорее, глухая, тянущая тоска по продолжению, по «ещё минуте рядом», по тому, что никогда не бывает достаточно.              Она сжала пальцы в кулаки, глядя в окно: ночь за ним больше не казалась уютной. Тревожная тишина наполнилась мыслями, которые громче слов.              Гермиона.              Имя крутилось в голове бе передышки.              Гермиона. Гермиона. Гермиона.              И с каждым поворотом мыслей ощущение, что Гермиона ускользает, чуть-чуть, как вода между пальцами.       — Хорошо, — выдохнула Беллатрикс, с трудом отпуская, принимая неизбежное. Голос был низкий, чуть хриплый, сдержанный. — Но в следующий раз едешь со мной.       Автобус мягко затормозил на парковке, и его фары разрезали темноту, выхватывая из полумрака фигуры родителей, старших братьев и сестёр. Воздух сразу наполнился вечерней прохладой, сдержанными голосами, приглушённым смехом, шорохом сумок, шагов и тихих прощаний. Всё вокруг будто стало чуть медленнее.              Беллатрикс спрыгнула с последней ступени, уверенно ступив на асфальт. Пальцы непроизвольно сжались, а взгляд, всё ещё задержанный на Гермионе, спускающейся следом, был полон смешанных чувств: нежности, лёгкой грусти и упрямой надежды. Ей хотелось остановить момент, вытянуть ещё несколько секунд этого тёплого «мы», но их время на сегодня закончилось              — Здравствуйте, мистер Грейнджер, — её голос прозвучал на удивление мягко, почти домашне.              Из полутени шагнул полусонный Майк Грейнджер. На его лице играла лёгкая, по-настоящему добрая улыбка такая, какие бывают только у людей, которым можно доверять.              — Привет, Беллатрикс, — сказал он с искренним теплом и стукнулся с ней кулаком по-приятельски.              — Мама передавала вам «привет», — с оттенком шутки проговорила Беллатрикс, чуть склонив голову.              Майк хмыкнул, изогнув бровь.              — О как, — протянул он, и во взгляде его блеснуло что-то лукавое. — Если не трудно, передай ей и от меня «привет». И если она когда-нибудь захочет выпить с кем-нибудь светлого нефильтрованного, я всегда к ее услугам.              У Беллатрикс дёрнулся уголок губ. Образ матери с пивом казался таким же странным, как преподаватель латыни в кожанке на байке. Дорогие туфли, закрытые платья, изысканные бокалы с вином, вечера при свечах — да. Но пиво?              Она приподняла брови, с трудом удержав улыбку, и в её взгляде вспыхнуло весёлое, слегка озадаченное недоумение.       — Не смотри на меня так, — усмехнулся Майк, заметив её реакцию. — Если интересно, спроси у своей мамы. Уверен, тебе будет любопытно.              Беллатрикс покачала головой, но с лёгкой улыбкой. В ней была уже не дерзость, а что-то почти тёплое, доверительное.              — Спрошу, — ответила она, и глаза её на секунду задержались на Гермионе.       Та стояла чуть поодаль и ветер слегка трепал её волосы. Всё суетное размывалось, оставляя только один главный ориентир. Беллатрикс подошла ближе, не спеша, будто медлила с прощанием.              — Напиши мне, — прошептала она. Гермиона молча кивнула, в её глазах был тот самый мягкий свет, который Беллатрикс хотела видеть снова и снова. — Пока, — добавила Блэк, всматриваясь в неё, словно хотела запомнить каждую деталь.              — Напишу, — мягко ответила Гермиона. — До завтра.              — До свидания, мистер Грейнджер, — бросила она через плечо, уже отходя, голос чуть дрогнул, но походка осталась уверенной.              Беллатрикс вместе с братьями Лестрейндж неспешно направилась к своему автомобилю. Словно нехотя, она обернулась через плечо: на парковке ещё стояла машина Грейнджеров. Внутри, за тусклым стеклом, мелькнул силуэт Гермионы, и сердце Беллатрикс болезненно сжалось. Машина плавно тронулась и исчезла в темноте, растворяясь в ночи, которая теперь казалась чужой, холодной и почти враждебной. Сама ночь уносила Гермиону от нее прочь, всё дальше и дальше.              До границ элитного района они доехали на удивление быстро. На этот раз никто не говорил лишнего: тишина была не тягостной, а сосредоточенной. Рудольфус, проснувшийся окончательно, первым вышел, коротко бросив «спокойной ночи» и захлопнув за собой дверь.              Рабастан задержался. Его голос, хриплый от сна, прозвучал тише обычного, почти неуверенно:              — Мама написала, что лорд Блэк вернулся. Они ужинали вместе.              Беллатрикс постучала пальцем по рулю. Холодная улыбка дрогнула на губах, словно маска, привычно надетая в нужный момент.              — Ммм… Вечер перестаёт быть томным.       Рабастан кивнул, посмотрел на неё с лёгкой тревогой и добавил:       — Если что я готов вас всех возить до школы.              — Надеюсь, до машины не дойдёт, — отозвалась она сухо, сжав руль чуть сильнее, чем нужно. Внутри поднялась волна напряжённого предчувствия: что-то начиналось.              Рабастан потянулся, положил руку ей на плечо, коротко, по-братски:       — Напиши, как всё пройдет. Наш дом всегда для тебя открыт. Ты знаешь.       Она кивнула. Слова застряли где-то в горле, и вместо ответа лишь взгляд. Он вышел, оставив после себя еле заметный след алкоголя и искренности.              Въехав в гараж, Беллатрикс увидела стоящий чёрный Бентли отца. Она заглушила двигатель, прислушалась к тишине дома и к собственной крови, что гулко стучала в ушах.              Глубокий вдох. Ночь пахла железом, асфальтом и чем-то неуловимо тревожным. Она уже знала: разговор состоится. Сегодня. Сейчас. Лорд Блэк не откладывает на потом ничего.              На весах лежали два камня. Первый — бар, алкоголь, кредитка. Вещи конкретные, осязаемые, и, в какой-то степени, простительные.              Но второй… Второй был живой, зыбкий, почти болезненный: Том Реддл. Их отношения, разрушившиеся на глазах, но с отголосками, что всё ещё эхом отзывались в голове. Это было не просто прошлое, это была старая рана, которую отец, несомненно, собирался вскрыть и расковырять.              И Беллатрикс, сжав руль в последний раз, знала: больше бежать некуда.       На первом этаже было непривычно тихо. Тишина здесь не была просто отсутствием звука — она словно дышала, обволакивала, затягивала вязким туманом. Даже мистер Кричер, обычно шуршащий в углах, как тень, исчез, будто и он знал: ночь сегодня не для свидетелей.              Дом замер и выжидал.       Напольные тяжёлые часы у лестницы, те самые, подаренные принцем Уэльским прапрадеду, с причудливым гербом и драконьими головами на корпусе, отмеряли ритм, в который с пугающей точностью вбилось сердце Беллатрикс. Десять часов и пятьдесят три минуты. Каждый качок маятника — удар молота по нервам.              Сёстры, наверное, уже спят. Или делают вид, как обычно это бывало, когда Лорд Блэк дома.       Беллатрикс сделала шаг к лестнице. Задержала дыхание, будто собиралась нырнуть. И пошла вверх, ступень за ступенью, стараясь не выдать себя ни скрипом досок, ни дрожью в коленях.       Наверху её уже ждали.       Фигура в темноте сливалась с коридором: высокая, угловатая, одетая в чёрное. Только свет от лампы внизу выхватывал серебристые пряди на висках и очертания лица: напряжённого и выточенного, как у каменного демона.       — Беллатрикс, — сказал отец. Голос его был ровным, сдержанным. В нём не было ни тепла, ни ярости, только непроницаемость. — Как прошла экскурсия?              — Добрый вечер, отец. Хорошо, — ответила она, чувствуя, как невидимая петля сжимается на шее. Его взгляд прожигал насквозь, выискивая слабость, ложь или колебание.       — Пройдём в мой кабинет. Я хочу с тобой поговорить.       Это не был вопрос и даже не приказ. Это было предрешение.       Она кивнула, и они пошли не в сторону своей комнаты, где были мягкий плед и недочитанная книга, а в противоположную вглубь коридора, в ту сторону, где стены начинали казаться толще, а воздух — тяжелее. За спиной осталась уютная часть дома, впереди — чужая и запретная территория.       Пока они шли, Беллатрикс уловила знакомый терпкий, тяжёлый запах с ноткой дуба и чего-то горького. Бренди. Он пил. Этот запах всегда тревожил её не потому, что он напивался, а потому, что никогда не было ясно, каким он станет после. Иногда — тише и почти человечней, а иногда хуже.       Она поймала себя на том, что вцепилась пальцами в рукав своей кофты. Сердце билось всё так же в ритме часов.       А впереди уже мерцала плотная дубовая дверь, та самая, за которой не прощали ни слабости, ни глупости, ни ошибок. Здесь сам воздух, казалось, держал спину ровно.              В кабинете горел камин. Оранжевые языки пламени отбрасывали на стены зыбкие тени, которые казались живыми. Пахло сосной и старой кожей — привычным, опасным уютом. Кабинет был местом, где каждый предмет знал свою роль, где и Беллатрикс должна была знать свою.       Отец не произнёс ни слова. Подошёл к хрустальной стойке, налил себе виски почти до краёв. Стекло тонко, чисто, как удар по нерву, звякнуло. Он не смотрел на неё, но она чувствовала, ощущала его кожей, позвоночником, в каждой мышце, что отказывалась расслабиться.              Она стояла в центре комнаты, будто подсудимая, и не смела ни сесть, ни вздохнуть слишком громко.              Он наконец занял своё место в кресле напротив. Опёрся на локоть, глотнул виски, прищурился. Тишина мучительно тянулась.       — Твоя банковская карта, — сказал он ровно, как диагноз, без гнева, без обвинения, с долькой ожидания, давая ей шанс первой признаться.              Беллатрикс молча потянулась в задний карман джинсов. Теплый пластик в пальцах казался чужим. Она аккуратно положила карту на стол.       — Ты понимаешь, почему? — спросил он, не отрываясь.       Она кивнула. Хотела ответить, оправдаться, выдать свои аргумент в защиту, сказать, что всё не так страшно, что всё под контролем, но в этот момент дверь тихо приоткрылась. Вся сдержанность рухнула вниз.       Кто-то вошёл.       Сердце забилось быстрее. Она почти не повернула головы — в этом было бы что-то детское, испуганное. Но в затылке запульсировала тревога. Она была почти уверена, что это пришел Кричер дать против нее показания, стать нелепым свидетелем на этом импровизированном суде.              Но отец посмотрел в сторону и не вспыхнул. Только раздражение, тень недовольства на лице, и в следующий миг мягкий женский голос, который совершено не вписывался в тяжесть кабинета и разговора:              — Что? Беллатрикс — и моя дочь тоже.       «Мама,» — мысленно выдохнула она.              Голос теплый, но твёрдый был не громче каминного потрескивания, однако Беллатрикс казалось, он пронёсся по комнате, как дождь в душный, сухой летний день.       Друэлла прошла внутрь, села в кресло за спиной, не прося разрешения. Она была всё той же сдержанной, сильной, утончённой. И этим сильнее всех Блэков вместе взятых.       Отец поджал губы. Лёгкое движение головы, и он принял её присутствие как непрошеный, но непреломляемый факт.       — Ты была в баре, — сказал он, и голос уже был другим: жёстче, громче, точный как скальпель в руках опытного хирурга. — Тебе ещё нет восемнадцати, а ты пила, да еще в самой отвратительной забегаловке города — «Кабаньей голове».       После его слов повисла долгая, густая пауза. Беллатрикс сжала ладони так сильно, что в пальцах заострились почти болезненные ощущения. Это был единственный способ хоть как-то остановить дрожь, пробиравшую тело до самых костей.       — И второе, — продолжил он, и голос его прозвучал ещё холоднее, чем прежде. Беллатрикс вздохнула, заранее зная, что услышит дальше. — Где твой парень, Том Реддл?       — Он больше не мой парень, — ответила она спокойно, с легким оттенком отвращения, который не мог спрятать даже голос. — Мы расстались в конце октября.              Отец сделал медленный глоток из стакана, чуть приподнял бровь, словно приглашая её раскрыть правду полностью.       — Он постоянно изменял мне, — в её голосе проскользнула дрожь, но Беллатрикс изо всех сил сдерживала слёзы от чувственной перегрузки организма, не позволяя им прорваться наружу и показать ее слабость. — И после того, как я его бросила, я напилась от навалившихся эмоций.       На лице Сигнуса Блэка, обычно ледяном и невозмутимом, неожиданно заиграли напряжённые жилы. Его темные хладнокристальные глаза стали резче, жёстче, как обнажённые лезвие, готовое рассечь любое сопротивление. Казалось, стакан в его руке вот-вот разлетится на кусочки: он боролся с бурей, скрытой внутри себя, и тяжело дышал.       — Месяц без карты, — холодно произнёс он, голос сжался до ледяного шепота. И Беллатрикс выдохнула: месяц — это было благословение. Он сделал паузу, и вопрос прозвучал как вызов: — Где этот… ублюдок?       Беллатрикс опустила взгляд. Напряжение кололо в груди, но она прошептала:       — Я не знаю. Он больше не работает в школе.       Сигнус тяжело вздохнул, взгляд его устремился на танцующие в камине языки пламени. В их мерцающем огне отражалась его задумчивость, холодный расчёт и набирающая силу решимость. В глазах пряталась старческая и тяжёлая усталость, но в то же время тревога, которую он тщательно скрывал под маской льда.              — Ступай спать, — сказал он неожиданно мягко, почти шёпотом, словно вся тяжесть разговора вдруг растаяла в воздухе.              В груди Беллатрикс что-то отозвалось: внезапное облегчение, такое хрупкое и долгожданное. С её плечи упал невидимый груз, и стало немного легче дышать.              Она медленно повернулась и встретила взгляд матери. В тех глубоких глазах стояла тихая печаль, тонкая смесь понимания и безусловной поддержки. Мать мягко коснулась её руки и в этом нежном прикосновении было больше тепла, чем во всех их разговорах вместе взятых.       Когда дверь кабинета тихо захлопнулась за спиной, Беллатрикс услышала едва уловимый отрывок разговора.       — Я же говорила, что он мерзкий тип, — ровный, спокойный, но твёрдый голос Друэллы раздался из-за двери. — У него змеиные глаза и неприятная аура.              — Я поймаю и кастрирую его… — прошёл шёпот отца, наполненный таким гневом и защитной яростью, что по спине Беллатрикс пробежал ледяной холодок.       И только теперь она позволила себе глубоко выдохнуть, осознав, что это наказание — не просто кара, это был знак, что её по-своему любят, что она не одна, что даже в самых строгих и холодных взглядах скрывается забота, и что в этом доме есть надёжный щит.              В комнате было темно и тихо, лишь слабый аромат стирального порошка витал в воздухе. Значит, поменяли постельное бельё и постирали занавески. Всё чисто, выстирано, стерильно.              Беллатрикс молча сбросила с себя тяжёлую одежду, словно напитанную чем-то липким и тёмным, будто после кабинета отца к ней прилипла невидимая пыль страха, гнева и чего-то едва уловимо отвратительного. Кожа зудела от чувства, которое нельзя было смыть словами, только горячей водой.       Она пошла в душ, чтобы исполнить свой ритуал очищения.              А в голове по-прежнему крутилась сцена: приглушённый свет камина, терпкий запах виски, тень на лице отца и взгляд — хищный, напряжённый, проникающий насквозь. И всё же, в самом конце, в этом взгляде что-то дрогнуло, что-то, что можно было принять за привязанность, за изломанную, по-своему искреннюю преданность семье.       Но вдруг её словно окатило: нет. Это не было про отцовскую любовь, не было про защиту дочери. Он сделал это не потому, что Тому разбил сердце его дочери. Он сделал это потому, что имя, род, репутация. Его собственная власть, его фамилия, отлитая в мраморе на табличках и стенах, — всё это ТОМ запятнал. Каждый грязный поступок Реддла бросал тень не только на неё, но и на Сигнуса Блэка самого.       И именно поэтому он полон решимости уничтожить этого маленького мерзавца не как человек, а как проблему.              Она вернулась в комнату, смыв с себя всё, что прилипло за этот долгий день, а особенно за вечер — страх, злость, напряжение. Кожа была горячей от душа, но внутри всё ещё звенела холодная усталость. Только она сделала шаг внутрь и остановилась.       В комнате было не пусто.       Около книжных полок стояла фигура среднего роста. В воздухе витал лёгкий аромат лаванды и чего-то свежего, весеннего — запах её детства, утренней спальни, шелковистых платков на туалетном столике матери.       — Я всегда удивлялась, откуда у тебя берётся время всё это прочитать, — негромко проговорила Друэлла, поворачиваясь к ней. Её голос прозвучал мягко, но в нём таилась не только ирония, но и забота.       — На самом деле я уделяю школе меньше времени, чем вы думаете, — хмыкнула Беллатрикс, чуть пожимая плечами. В полумраке её глаза чуть блеснули.              Губы матери изогнулись в тёплой, искренней улыбке, той, что Беллатрикс помнила с самых маленьких лет. Но она исчезла так же быстро, как и появилась. Взгляд Друэллы потяжелел, стал сосредоточенным, серьёзным и тревожно чутким, однако природная мягкость не исчезла.       — Почему ты не сказала про Реддла сразу? — спросила она тихо и, не дожидаясь ответа, протянула руку.       И Беллатрикс шагнула вперёд, не колеблясь, и вложила ладонь в её прохладную, изящную, как всегда, руку. И всё, что скопилось внутри, стало тянуться к теплу. Они вместе опустились на диван, как когда-то в детстве, когда страшные сны прогонялись маминым голосом и прикосновением.              — Я боялась, — прошептала Беллатрикс. — Боялась, что отец сочтёт мою причину расставания глупой, что скажет, что измены — это природа мужчин.       — Но ты могла сказать мне, — Друэлла провела пальцами по щеке дочери, поправляя непослушную прядь. — Тебе не обязательно нести весь мир на своих плечах, котёнок.              Только мама могла называть её так. Только мама и только тогда, когда весь мир рассыпался в осколки. Друэлла взяла лицо дочери в ладони и приподняла. И увидела там то, что Беллатрикс так долго прятала: в уголках глаз стояли застенчивые и горькие слёзы.       — Я думала, что справлюсь, что он — ошибка, которую можно пережить, забыть, стереть, — голос дрожал. — Но как только что-то или кто-то напоминает мне, я трещу по швам.       Слёзы уже не сдержанные медленно стекали по щекам, и Беллатрикс не вытирала их, не прятала. Мама могла видеть ее в разбитом состоянии.       — Я боюсь его, — выдохнула она. — Тома Реддла. Боюсь, что он не исчез из моей жизни, что он может вернуться.       Мать бережно, неторопливо, с мягкой решимостью, смахнула с её щёк слёзы большими пальцами.              — Он безродный мальчишка, — тихо, но отчётливо произнесла она. — У него нет ни имени, ни крови, ни силы, за которой бы стояла душа. И даже то малое, что у него есть, будет уничтожено.       Голос её звучал негромко, но в нём была та уверенность, с которой разрушают судьбы: тихая, безжалостная, королевская.       — Лорд Блэк в своём гневе — ужасен. Если он решил стереть кого-то с лица земли, он это сделает. А Том… Том — лишь притворяется сильным. Он мальчик, выросший без любви. Он не умеет ни чувствовать, ни привязываться. Он не знает, как держать чью-то руку без желания подчинить её себе. И итогом его жалкой жизнь будет смерть в одиночестве.              Она сжала ладони дочери, и в её голосе прозвучало железо:              — И он больше никогда не прикоснётся к тебе.       Эти слова прозвучали как клятва, как приговор. И в них была такая сила, что Беллатрикс на миг снова ощутила себя маленькой девочкой, которой больше ничего не страшно, пока мама рядом.       Она уткнулась носом в её плечо, вдыхая знакомый запах лаванды, травяного шампуня и вина — такой родной, домашний, упрямо живущий даже в этом холодном, вычищенном до блеска особняке.       — Отец ведь делает всё это не потому, что его дочь обидели… — прошептала она, — а потому, что поступки Реддла бросают тень на него, на имя, на репутацию?       — И да, и нет, — спокойно ответила Друэлла, опуская ладони на её голову и ласково проводя по волосам. — Он такой, какой есть. Даже если бы не было фамилии Блэк, не было бы положения и наследия, он всё равно поставил бы этого мальчишку на место. Он любит тебя, просто… он не умеет в этом признаваться. Его способ любить — контроль и требование подчинения. Он считает, что так можно научить тебя выживать. Жить по правилам. Но забывает: без тепла и любви всё живое превращается в лёд.       Она чуть наклонилась вперёд и добавила, почти шёпотом, но с искренней убеждённостью:       — А я знаю: твоё сердце, как и твоя душа, пылающее, горячее, упрямое и живое. Не позволяй никому потушить это пламя, — Беллатрикс молчала, прислушиваясь к её голосу как к молитве. И каждое слово ложилось на душу бинтом на рану. — Том — это не только ошибка, но и урок. И запомни: обжечься — это не слабость, а опыт. А единственное настоящее лекарство — время.              Друэлла чуть улыбнулась, легко коснувшись её щеки:       — У твоего отца, к слову, ужасный вкус на мужчин. Не доверяй ему этот выбор. Выбирай сама. И выбирай сердцем.       Беллатрикс долго молчала, прежде чем решиться. Голос её был тише дыхания:              — А если я уже выбрала… и это не парень?..       Рука матери замерла в воздухе, остановившись где-то между движением и мыслью. Повисло мгновение тишины, в которой Беллатрикс слышала и почти чувствовала, как сердце Друэллы сбилось с ритма. Это молчание было плотным, почти осязаемым, и в нём таилось не осуждение, а удивление и ожидание.       И вдруг:       — Однажды я целовалась с девушкой… — произнесла Друэлла, словно это было признание о любимом сорте вина. — И это было восхитительно.       Слова ударили неожиданно. Беллатрикс резко оторвала голову от её плеча и уставилась в лицо матери, ища подвоха? Иронию? Шутку? Но в глазах Друэллы, в этих благородных, выдержанных, таких всегда непроницаемых, блеснуло шаловливое заговорщическое озорство.       — Так кто она? Кто эта счастливая? — спросила мама с улыбкой.       — Гермиона Грейнджер, — выдохнула Беллатрикс, почти шёпотом, и тут же почувствовала, как пальцы матери крепче сжались на её плечах.       — Гермиона, — медленно повторила Друэлла, заглядывая в глаза дочери. — Лорд Блэк не должен узнать. Особенно, что это именно она.       — А ты? — спросила Белла, с затаённой надеждой.       — Я постараюсь прикрыть тебя, как смогу, — ответила Друэлла, и голос её стал твёрже. — Но даже если он и примет саму идею… быть с девушкой по любви… фамилия Грейнджер — это совсем другое. Он этого не потерпит.       — Это связано с тем, что вы с отцом Гермионы когда-то были друзьями? — осторожно спросила Беллатрикс.       — Да, — коротко кивнула мать. — Но я бы не хотела сейчас вдаваться в подробности того конфликта. Слишком много воды утекло.       — А мистер Грейнджер сказал, что всегда готов выпить с тобой светлого нефильтрованного, — слабо улыбнулась Белла.       Друэлла тихо рассмеялась, и в этом смехе прозвучали и воспоминания, и лёгкая грусть:       — Мы в юности часто пили пиво всей компанией. Он тогда был смешной и немного токсичный. Но эта традиция давно осталась в прошлом.       Она подняла руку и мягко коснулась лба Беллатрикс, убирая непослушные пряди с её лица. Ласковый, почти священный жест.       — Будь аккуратна, — прошептала она. — Ложись спать, не мучай себя. Всё наладится. Жизнь… она всегда расставляет всё по своим местам. Даже если делает это не сразу.       Они поднялись почти одновременно. Друэлла, как в детстве, наклонилась и приложила губы ко лбу дочери. Поцелуй был тёплым и немного долгим, будто она хотела передать с ним всё, чего нельзя было сказать словами.       — Спокойной ночи, котёнок.       — Спокойной ночи, ма, — ответила Беллатрикс, напоследок прижимаясь щекой к её ладони.       Друэлла ушла, прикрыв за собой дверь с почти бесшумным щелчком. В комнате повис лёгкий, убаюкивающий аромат лаванды, он тянулся вслед за ней, как тонкий шлейф спокойствия и утешения. Беллатрикс вдохнула его глубже, словно хотела сохранить это ощущение внутри, и медленно забралась под одеяло, укутываясь в свой уютный кокон.       Тепло не рассеивалось. Оно пульсировало в груди, как слабое послесвечение костра, который долго не гаснет. И даже когда веки тяжело опустились, а мысли начали расплываться, она всё ещё чувствовала на коже прикосновение маминых пальцев и губ.       Сон пришёл мягко, как обещание, что всё ещё впереди.