Часть 23

      Зимний бал всегда был событием, которое разом переворачивало школьную жизнь: он приносил с собой предвкушение, нервные срывы, тайные признания и первые робкие поцелуи. Атмосфера в классах уже давно утратила строгость: оценки выставлены, впереди оставались лишь считанные дни до праздников и каникул. Учителя снисходительно отпускали вольности: вместо конспектов на уроках смотрели фильмы, пели рождественские песни, устраивали импровизированные игры, а то и вовсе отпускали раньше положенного времени.              Так было и в день самого бала. После затянувшейся документалки о рождестве в средневековой культуре Европе, Беллатрикс, откровенно скучавшая на последних минутах, выбралась из кабинета истории в коридор следом за Гермионой. Она лениво прикрыла рот ладонью, подавляя очередной зевок, и, не дав своей девушке опомниться, поймала её за локоть и потянула к шкафчикам.       — Боже, скучнее уже нельзя, — пробормотала Блэк с привычной насмешкой. — Только не говори, что тебе понравился этот шедевр.       — Даже для меня это был перебор, — с улыбкой призналась Гермиона. — Религия и средневековье — худшее сочетание, какое только можно придумать.              Беллатрикс прищурилась, уголок губ чуть дрогнул в довольной усмешке.       — Встретимся сегодня в коридоре? — спросила она небрежным тоном, будто речь шла о чём-то пустяковом. — И, кстати, сегодня я не за рулём.       — Правда? — Гермиона изобразила преувеличенное удивление. — День, когда Беллатрикс Блэк остаётся без машины. Шок и сенсация.       — Ну а кто-то же должен разбавить пунш и проверить его на вкус, — глаза Беллатрикс блеснули озорством.       — Ты же понимаешь, что там будут дети? И твои сестры среди них, — внезапно раздался голос за их спинами. Гарри встал рядом, нахмурившись, и скрестил руки на груди. — И почему я вообще повторяю твои собственные слова? — он взглянул на Гермиону, словно ища в ней поддержку.              Черное пятно промчалось по коридору, словно расправила крылья летучая мышь. На миг оно замерло рядом с ними, и резкий, холодный голос ворвался в их разговор:       — Мистер Поттер, когда вы, наконец, научитесь гладить свои вещи?       Снейп появился так же внезапно, как исчез, он растворился в воздухе, оставив за собой след тишины и запах мела.       — Мистер Снейп, когда вы, наконец, научитесь мыть свои сальные патлы, — пробормотал Гарри себе под нос, но учитель его уже не слышал.       Беллатрикс вскинула бровь и, едва заметно усмехнувшись, сказала Гермионе:       — Ладно, признаю, что Поттер иногда может быть забавным.       — Вы же в курсе, что я всё ещё здесь? — возмутился Гарри, но в его голосе не было злости, лишь смущённое упрямство.       — Считай это комплиментом, — небрежно бросила Беллатрикс и снова перевела взгляд на Гермиону. Взгляд этот был длиннее, чем того требовал случай, и в нём пряталось что-то большее, чем лёгкая насмешка. — До вечера.       Гермиона быстро кивнула, боясь выдать лишнее, и Беллатрикс, резко развернувшись, направилась к выходу. На парковке её, должно быть, уже ждали Лестрейнджи.       Позади донеслись обрывки чужого разговора. Голос Гермионы — мягкий, почти уговаривающий:       — Ты чего такой злой?       И ответ Гарри, глухой и обиженный:       — Джинни до сих пор не сказала, пойдёт ли со мной на бал…       Дальше Беллатрикс уже не слушала. Школьный шум растворился, уступая место резкой свежести зимнего воздуха. На парковке Рудольфус и Рабастан стояли у машины, куртки расстёгнуты, дыхание клубилось белыми облаками, а разговор их был столь же ленив и будничен, как будто они обсуждали не школьный бал — событие, которое происходит раз в год, а поход в магазин.       — Опять пунш собрались портить? — фыркнула Беллатрикс, подходя ближе.       — А что такого? Мы верны традициям, как все аристократы — усмехнулся Руди.       Она облокотилась о дверцу машины, прищурившись:       — А с кем вы вообще идёте?       — Я пригласил Дафну, — пожал плечами Рудольфус. — Она согласилась без особых колебаний.       — Даже у него есть пара, — с мрачным видом буркнул Рабастан, плюхнувшись за руль и хлопнув дверцей.       Беллатрикс скользнула на заднее сиденье, а Руди занял место рядом с братом.       — И что с ним стряслось? — лениво спросила она, откидываясь назад.       Рудольфус ухмыльнулся:       — Перечислить? Ему уже отказали Уизли, Делакур, Джонсон, обе сестры Патил, я никого не забыл?       — Чанг, — отозвался Рабастан, повернув ключ зажигания. Мотор рыкнул, и машина дрогнула, будто разделяя его раздражение. — Это какое-то проклятье. Будто огромный красный флаг у меня на лбу: «не подходи». И ведь я ничего не сделал!       — Да перестань, — мягко бросила Беллатрикс, вытягивая ноги. — Подцепишь кого-нибудь прямо там. Балы на то и нужны.       — Легко тебе говорить, — хмыкнул Рабастан, уставившись на дорогу. — У тебя ведь есть Гермиона.       Тяжёлые, слишком прямые слова повисли в воздухе. Беллатрикс приподняла бровь, стараясь спрятать внезапное тепло, вспыхнувшее где-то под кожей. Никто пока не знал, что они с Гермионой встречаются по-настоящему. Не то чтобы Блэк специально скрывала правду от друзей, скорее боялась спугнуть хрупкое, почти невесомое счастье, которое ещё не успела назвать своим всерьёз.       — Это Руди забрал мой успех у женщин, — буркнул Рабастан после паузы, будто намеренно смещая акценты.       Рудольфус только усмехнулся, довольный тем, что впервые переплюнул брата.       Машина мчалась, плавно рассекая зимний поток. За окнами тянулись ряды голых деревьев, украшенные инеем, и огни редких витрин вспыхивали, как разбросанные драгоценности. Внутри же царила странная тишина: каждый из троих был занят своими мыслями. Беллатрикс смотрела в боковое стекло, в голове была Гермиона, а губы невольно изогнулись в улыбку.                     В доме царила лёгкая, но напряжённая суета. Прислуга мелькала из комнаты в комнату: кто-то вытряхивал ковры, кто-то протирал зеркала до кристального блеска, кто-то передвигал тяжёлую мебель. В этом хаосе Друэлла держалась словно дирижёр большого оркестра — каждый взмах её руки был сигналом, каждая фраза — указанием. Лишь когда на пороге появилась Беллатрикс, мать позволила себе остановиться.       — Ты рано, — сказала она с лёгкой улыбкой, в голосе которой прозвучало скорее удовлетворение, чем упрёк. — Тем лучше. Я выбрала для тебя несколько платьев, их уже доставили. Самое время примерить, а потом мы подберём макияж. Жду тебя у себя в кабинете, когда пообедаешь.       Беллатрикс кивнула. В глубине души она испытывала благодарность: не всякая мать так умела превращать сборы в маленькое искусство. Друэлла всегда знала толк в моде, в оттенках тканей и линиях силуэтов. Она ловко ориентировалась в последних показах, могла с ходу определить цветотип и подчеркнуть достоинства фигуры. И уж если кто-то и знал, как сегодня покорить не только зал, но и сердце Гермионы, так это именно она.       Кабинет Друэллы встретил Беллатрикс привычным ароматом — тёплым, густым запахом лаванды и свежей хвои от потрескивающего в камине поленьев. Светлые пастельные стены отражали мягкое сияние огня, создавая ощущение спокойной, продуманной гармонии. Здесь не было вычурности, всё дышало вкусом, сдержанной роскошью и внутренней тихой силой хозяйки дома.              В углу стояла передвижная вешалка, на которой покачивались на плечиках платья, выбранные специально для дочерей. Атлас, шелк и бархат блестели в огне камина, играя разными оттенками.       — Твои — первые четыре, — прокомментировала Друэлла, наливая в тонкие бокалы красное вино и протягивая один Беллатрикс. — Я знаю, как ты любишь чёрный, но решила, что сегодня это будет слишком банально.       На вешалке её ждали платья холодных, благородных тонов: три — разных оттенков зелёного, от изумрудного до глубокого хвойного, и одно — темно-синее, густое, словно ночное небо без звёзд.       Первое платье Беллатрикс даже не стала рассматривать: бросила его на вешалку с холодной решительностью.       — Это я только разгонялась, — спокойно заметила Друэлла, и в уголках её губ мелькнула тень улыбки.       Второе платье оказалось куда изящнее: тёмно-зелёная ткань струилась в пол, блестела в свете камина глубокими переливами. Беллатрикс провела пальцами по гладкой поверхности, оценила силуэт в зеркале — красиво, утончённо, но в её взгляде не вспыхнуло искры. Она сдержанно покачала головой: не то.       Третье было куда ближе к её представлениям: пышная юбка, расшитая золотой нитью, подол, словно вобравший в себя весь лес — от яркой зелени до густой чёрной кроны. Абстрактный узор на лифе напоминал ветви дерева, корни, переплетённые с ночным небом. Беллатрикс задержалась у зеркала дольше, чем собиралась, позволив себе почти улыбку. Но, чуть помедлив, отставила в сторону. Красиво, но слишком вычурно. Не ее.       И только когда она достала четвёртое платье, сердце дрогнуло.       Оно было до обидного простым на первый взгляд: глубокий тёмно-синий цвет, открытые плечи, обтягивающий лиф и стройная талия, подчёркнутая строгой линией. Ни блеска, ни вышивки, ни нагромождения деталей. Чистая форма и чистая сила красоты.       Беллатрикс медленно сняла его с вешалки и провела тканью по коже — прохладный шёлк скользил в пальцах. Она шагнула за ширму и спустя несколько минут вернулась, расправляя на себе тяжёлый подол.       Платье оказалось безупречным. Оно сидело так, будто было сшито именно для неё: каждый изгиб подчёркивал достоинства фигуры, а открытые плечи оставляли в воздухе лёгкий вызов, притягивая взгляд. В зеркале отражалась не просто школьница, а девушка, которая могла бы выйти на бал и покорить всех.       — Это, — прошептала Беллатрикс, восхищаясь свои отражением в зеркале.              Друэлла отставила бокал и медленно прошлась глазами сверху вниз, оценивая.       — Вот и решили, — сказала она с удовлетворением.       Беллатрикс промолчала. Она смотрела в зеркало и думала только об одном: какое впечатление это платье произведёт на Гермиону.       Остальных сестёр ждала та же процедура: примерка, сомнения, спор с матерью о цветах и силуэтах. Беллатрикс же, выбрав платье, удалилась наносить макияж. В отражении зеркала мелькнуло её недовольное лицо, когда она взяла кисточку: мысль, что быть мужчиной куда проще, снова вернулась. Костюм, галстук, пара туфель — и готов. Ни мучений с подбором оттенков помады, ни нервов из-за того, как лягут локоны.       Она была почти уверена: Рабастан ограничится тем, что пригладит волосы, а Рудольфус привычно разлохматит их «по стилю». И это будет считаться достаточным. Мир казался ей вопиюще несправедливым.              В назначенный час к дому плавно подъехал лимузин Лестрейнджей — длинный, чёрный с тонированными стеклами. За рулём сидел личный водитель их отца, но сегодня машина принадлежала детям: взрослые щедро позволяли им сыграть в маленькую роскошь и безнаказанно напиться.       Все сестры Блэк уселись в салон, последним вошёл Люциус Малфой. Его появление сопровождалось едва уловимым запахом дорогого парфюма и тем самым самодовольным выражением лица, которое Беллатрикс про себя называла «павлиним». Он без лишних слов устроился рядом с Нарциссой, легко взял её за руку и, как бы между делом, положил её на свои колени.       Беллатрикс внутренне вздрогнула. Вид этого жеста показался ей одновременно наглым и слишком интимным. «Моя младшая сестра и этот надушенный павлин», — с досадой подумала она. Да, с Люциусом она дружила, но это не делало ситуацию менее странной.       В салоне воцарилась короткая тишина. Несколько любопытных взглядов метнулись к парочке, и каждый будто пытался угадать: серьёзно это или просто очередной каприз жизни. Но, так как все они были воспитаны в приличном обществе и ещё не успели напиться, никто не позволил себе комментариев. Слова застряли на языке, превратившись в рой молчаливых вопросов, который, казалось, витал в воздухе, заглушая даже мягкий гул мотора.              — За Гринграсс? — уточнила Беллатрикс, с трудом отрывая взгляд от сцепленных бледных пальцев сестры и Малфоя.       — Не-а, — протянул Руди, — она решила быть сильной и независимой, поэтому её отвозит семейный водитель. Ну, ладно, признавайтесь, что там у вас по Тайному Санте? Про тебя, Белла, я знаю: ты решила быть скучной и подарить книги.       Беллатрикс закатила глаза так демонстративно, что никто бы не усомнился: комментарии Рудольфуса были ей до боли привычны.       Рабастан достал небольшую шкатулку из внутреннего кармана пиджака и щёлкнул замочком. Внутри поблёскивали серьги из серебра с крошечными изумрудами, огоньки которых в полумраке салона казались живыми.       — Ты явно вышел за рамки бюджета, — заметила Беллатрикс, наклонившись ближе, чтобы рассмотреть украшение. — Что ты задумал? Ты же даришь это Джинни Уизли.       — Поверь, у меня нет задних мыслей, — спокойно ответил Рабастан, хотя в уголках губ мелькнула тень ухмылки. — Я просто уверен, что Поттер не умеет ухаживать. Хочу показать ей, каким это может быть. Вот и всё.       Беллатрикс резко вскинула голову:       — Прибереги свои чары для другой девицы. Не смей разбивать их парочку, потому что тень упадёт и на меня.       — Да чего ты переживаешь? — пожал плечами Рабастан. — Я сам отвечаю за свои поступки. И Уизли тоже.       — А я новую игру купил, — вставил Руди, чтобы разрядить атмосферу, — на «Плейстейшн».       — Жуть, что у вас тут творится, — протянула Андромеда, наблюдая за перепалкой.       Беллатрикс не выдержала:       — Ну да, пока ты трахаешься с Тедом, я живу словно в дешёвом сериале.       — Ты просто злюка, Белла, — парировала Энди с ленивой улыбкой. — Мне кажется, тебе самой пора переспать с кем-нибудь.       Рабастан усмехнулся, бросив взгляд на Беллатрикс:       — В чём-то она права.              — Почему с «кем-нибудь»? — усмехнулся Руди. — Кандидат, а точнее кандидатка уже найдена.       — Ой, заткнитесь вы все, — отрезала Беллатрикс, и её голос прозвучал резче, чем она рассчитывала.       Дальше дорога прошла в тишине. Лимузин скользил по зимним улицам, отражая в зеркальных стёклах гирлянды и уличные фонари. Каждый в салоне погрузился в свои мысли, и лишь мотор монотонно напоминал о движении вперёд.              Школьная парковка встретила их гулом моторов, смехом, снегом и легким морозцем. Руди вышел первый и, как джентльмен, подал руку Беллатрикс. Та чуть поежилась, но ту меховую накидку, что ей дала Друэлла, чтобы она прикрыла плечи, она специально забыла: это был ее личный вызов правилам и обществу. Она, приподняв юбки платья, широкими шагами направилась ко входу, не дожидаясь никого. Нарцисса попыталась ей что-то крикнуть и напомнить, что нельзя идти с оголенными плечами приличной девушке на мероприятия, но Беллатрикс сделала вид, что ничего не услышала и вошла в здание.              Тепло тут же окутало ее. Она выдохнула и опустила юбки, позволяя шлейфу платья величественно скользить за ней по полу. Тут же следом влетела и вся остальная компания. Нарцисса недовльно поджала губы, глядя как Беллатрикс нарушает правила высшего общества. Однако старшая сестра лишь усмехнулась глазами, выгнула бровь и уверенной походкой пошла в сторону зала.              Гермиона и Беллатрикс столкнулись в боковом коридоре школы. Всё произошло будто случайно: одна вышла из круга друзей, другая — оставила свою компанию. Лестрейнджи, Люциус, Нарцисса и Энди, бросив короткие приветствия Гарри и Джинни, уже скрылись за поворотом в боковой коридор, и пространство неожиданно сузилось до двух фигур.       Шум вокруг словно приглушился. Толпа учеников, голоса, смех — всё стало фоном, едва различимым гулом. Они стояли друг напротив друга, всего в двух шагах, и смотрели так долго, будто впервые видели друг друга по-настоящему.       Гермиона нервно сглотнула. Её взгляд скользнул по Беллатрикс, и сердце на миг сорвалось с ритма, словно потеряло опору. Глубокий, насыщенный тёмно-синий оттенок платья выделял её из толпы, делал её почти нереальной, чужой, как тёмная звезда среди тусклых огоньков. Шёлк, податливо обволакивая тело, подчеркивал каждый изгиб, каждый намёк на движение, и Гермиона чувствовала, как щёки заливает жар. Лиф откровенно открывал плечи — дерзко, вызывающе, словно сама Беллатрикс бросала вызов всему миру: «Да, смотрите». Подол струился мягкими волнами, создавая иллюзию, что она не идёт, а скользит лёгкая, как тень, и вместе с тем невозможная для того, чтобы отвести взгляд.              Часть волос Беллатрикс была собрана в небрежный пучок на макушке, но эта кажущаяся случайность обманчива: пряди у лица упорно выбивались, вились тонкими пружинами, придавая облику какой-то почти опасной игривости. Распущенные кудри обрамляли бледные плечи и ключицы, скользили по коже, словно тёмные язычки пламени. Они то скрывали, то обнажали — и от этого в груди Гермионы росло ощущение, будто перед ней раскрывало свои тайны само искушение.              — Боже, — сорвалось с её губ, так тихо, будто это было молитвой или заклинанием. — Ты прекрасна. Это… просто невозможно. Я не могу подобрать прилагательных…              Беллатрикс моргнула, словно очнулась от наваждения. Слова Гермионы врезались в неё, прожгли кожу и пульсировали внутри, и всё же смысл добирался до сознания с опозданием, потому что её собственный взгляд не мог оторваться от образа напротив.              — Я сломала Гермиону Грейнджер, у которой целый словарь в голове заперт, — прошептала она без тени насмешки, почти изумлённо, скользя глазами по каждому изгибу её тела, по каждой дрожащей детали.              Мир вокруг исчез. Смех, шаги, голоса — всё стало глухим фоном, далёким эхом. Пространство сузилось до мерцающего света гирлянд и до единственной фигуры перед глазами.              Оливково-зелёное платье Гермионы обнимало её фигуру так, что ткань словно оживала, переливаясь оттенками — то золото, то холодный изумруд, будто сама природа пыталась повторить её красоту. Лиф мягко обрамлял ключицы, тонкие бретели казались опасно хрупкими, как будто будет достаточно одного прикосновение — и они соскользнут с плеч. Драпировка на талии и лёгкий асимметричный шлейф придавали её облику живость даже в неподвижности — словно она дышала вместе с тканью. Волосы, собранные на затылке, не подчинились до конца — несколько мягких прядей падали на лицо, оттеняя острые скулы и уверенный, гордый подбородок. И в ту же секунду Беллатрикс охватило жгучее, почти невыносимое желание: коснуться этих прядей, провести пальцами, заправить за ухо, наклониться ближе и поцеловать.              Желание было таким ярким, что у неё перехватило дыхание. И на миг ей показалось, что Гермиона тоже это почувствовала, словно между ними возникла невидимая искра, трепетная, электрическая, готовая вспыхнуть в пламя.              Они стояли друг напротив друга, и во взгляде Гермионы было что-то, что заставляло сердце Беллатрикс биться слишком быстро, почти болезненно. Гермиона слегка приподняла подбородок, глаза её были спокойны, но в глубине таилось мягкое и опасно притягательное тепло.       Беллатрикс медленно пробежала глазами: от её глаз к губам, от губ к шее, к линии плеч, и возвратились обратно. Каждая деталь казалась невозможной, живой, слишком осязаемой.       В груди у Беллатрикс всё сжалось. Она видела Гермиону сотни раз — в брюках, в джинсах, в футболках, рубашках, свитерах, с растрёпанными волосами — но сейчас это была другая Гермиона: взрослая, ослепительно красивая, и совершенно как будто недоступная.       Она поняла, что слишком долго молчит. Слова застряли где-то между страхом и желанием и казались слишком банальными и в то же время слишком смелыми и опасными.       — Нет, это ты безумно сногсшибательна, — прошептала Беллатрикс, и голос её дрожал, словно открывая сердце.       Гермиона едва заметно улыбнулась. И в этот момент Беллатрикс ощутила, как будто её прибило к месту. Весь мир вокруг продолжал жить, шуметь, дышать, но для неё существовала только Гермиона, только её взгляд, только её тепло, которое было так близко и одновременно так недостижимо.       — Пока мы трезвые, пойдем, — Гермиона протянула руку и, аккуратно взяв ладонь Беллатрикс, повела её в кабинет истории. Они тихо прошли по коридору и зашли в аудиторию, и Грейнджер заперла дверь за ними. — Я спрятала тут твой подарок.       — Как символично, — Блэк улыбнулась. — Тут всё и началось. Я тоже тут спрятала твой подарок. Тайный Санта?       Гермиона тихо рассмеялась:       — Я забрала тебя у Гарри. И он был очень рад.       — А у меня была целая схема, чтобы получить именно тебя.       — Ну, формально, — подмигнула Гермиона, — ты уже заполучила.       Они подошли к разным шкафам и достали подарки, аккуратно обёрнутые в яркую бумагу. У Гермионы рисунки снежинок, у Беллатрикс — Санта и ёлки. Встав около первой парты, они остановились друг напротив друга с подарками в руках, и на мгновение между ними повисло молчание: обе смотрели друг другу в глаза, не зная, с чего начать.       — Эмм… — Гермиона невольно опустила взгляд на декольте, а затем быстро подняла глаза. — В общем, — она протянула квадратный плоский предмет. — Открывай.       Беллатрикс отложила свой массивный куб на парту, аккуратно взяла подарок Гермионы и содрала упаковку почти варварски, словно боясь замедлить мгновение.       — О боже, — Беллатрикс подняла пластинку Гарри Стайлса с альбомом 2017 года, ловя свет гирлянды, чтобы рассмотреть получше. На упаковке маркером было написано: «С Рождеством» и автограф самого Гарри Стайлса. — Боже, это… Как? Теперь мой подарок кажется таким жалким. Может, потом я что-нибудь придумаю, чтобы уровнять. Как насчёт машины? Что вообще может быть соизмеримо?       — Беллатрикс, — Гермиона улыбнулась мягко, слегка наклонив голову, — для меня важно лишь то, что подарок от тебя. Не имеет значения, что это. И если тебя это успокоит, я ни пенни не потратила на него.       — Как? — глаза Беллатрикс округлились, и в них мелькнуло лёгкое изумление.        — В каждой даме должна быть загадка, — Гермиона подмигнула, и в этом простом жесте было столько тепла и игривой дерзости, что Блэк почувствовала, как сердце пропускает удар.              — Спасибо, — Беллатрикс отложила пластинку в сторону, но её пальцы не отпустили коробку сразу, будто боясь потерять этот момент. — Просто спасибо, — повторила она, как будто не могла все еще поверить в реальность момента. — Ладно, твоя очередь, — она подняла подарок и на мгновение задержала взгляд на Гермионе, будто хотела заглянуть ей в душу. — Хочу, чтобы твоя библиотека все-таки началась с меня.       Гермиона взяла подарок и медленно, почти ритуально сорвала обёрточную бумагу, едва дыша. Внутри лежали три её любимые книги в подарочных изданиях.       — Эгоистка, — выдохнула Гермиона, и её взгляд скользнул по Беллатрикс, чуть задерживаясь на изгибе руки. — Но вау, — она взяла «Убить пересмешника», провела пальцем по переплёту, будто пытаясь ощутить тепло подарка, потом взгляд упал на зелено-золотую книгу — «Жаренные зеленые помидоры в кафе Полустанок», и, наконец, на «Унесённые ветром». В памяти всплыло первая книга «Унесённых ветром» и ее путешествие по рукам.              — Спасибо, — прошептала Гермиона, восхищенно разглядывая книги. — Теперь придётся собирать целую библиотеку. Но… как? Разве отец не лишил тебя карты?              — Помнишь те дни, которые мы могли бы провести вместе, а я отказывалась… — Беллатрикс улыбнулась, чуть наклонившись, чтобы её волосы коснулись плеча Гермионы. — Я работала в местном ТЦ Миссис Клаус. И заставила Руди и Раба пойти со мной. Руди был Сантой, а Раб — эльфом. — Она показала Гермионе фотографию, а взгляд Гермионы задержался на её губах дольше, чем нужно. — Теперь у каждого ребенка в городе есть фотография с нами.       — Какая сексуальная Миссис Клаус… — прошептала Гермиона. — Пришли мне её, пожалуйста?       — Держи свои грязные мысли при себе, — прошептала Беллатрикс, наклонившись ближе. Их плечи соприкоснулись, руки почти случайно касались друг друга, дыхания смешались, и весь воздух между ними стал ощутимо плотным. А глаза Беллатрикс сверкали тихим вызовом.       — Как я могу держать свои грязные мысли, когда ты рядом? — Гермиона наклонилась в ответ, едва касаясь Беллатрикс взглядом и дыханием.       — Тоже верно… — Беллатрикс провела холодными пальцами по шее Гермионы, притягивая её ближе. Руки Гермионы скользнули к её талии и сжали крепче, чем нужно, словно боялись отпустить. — Если нам кто-то сейчас помешает, я его убью.       — А я помогу спрятать его труп, — губы Гермионы слегка касались ее губ, обжигая сладким обещанием. — Но дверь я заперла.       — Не зря люди считают тебя гением… — прошептала Беллатрикс, ощущая под пальцами безумно быстрый пульс Гермионы. Секунды растянулись, как вечность, и желание, копившееся так долго, наконец вырвалось наружу.       Беллатрикс прикрыла глаза, позволив себе раствориться в этом мгновении. Её губы осторожно нашли губы Гермионы — сначала лёгкое касание, потом чуть настойчивее. И в тот миг всё вокруг исчезло и остались только они. Мир вспыхнул изнутри, проходясь электрическим разрядом сквозь каждую ее клетку, и она почти задохнулась от переполняющих ее чувств.       Дрожащие и горячие губы Гермионы отвечали ей. И с каждой секундой их поцелуй становился глубже, и Беллатрикс чувствовала, как её собственная нерешительность тает. Всё, что она копила — страх, запрет, отрицание — сгорало в этом пламени. В груди разливался восторг, а внизу живота нарастала сладкая, болезненная пульсация.       Пальцы Беллатрикс скользнули по нежной шее Гермионы, задержались там дольше, чем следовало, впитывая её дрожь, её живое тепло. Каждое биение под тонкой кожей отзывалось в самой Блэк, сбивало дыхание. Ответное сжатие на талии было словно искра — и в тот миг в ней что-то взорвалось. Её тянуло ближе, без остатка, как будто каждое прикосновение Гермионы было воздухом, без которого невозможно жить. Губы жадно нашли губы, и Беллатрикс не могла насытиться: каждое движение казалось откровением, каждое касание — новой, запретной истиной.              Язык встретил язык — и от этого касания Беллатрикс будто пронзило током. Вкус Гермионы оказался ошеломляющим: тёплый, живой, сладковатый, и в то же время с острой пряностью, сводящей её с ума. Она углубляла поцелуй, всё сильнее, всё требовательнее, будто хотела раствориться в этой близости, забрать себе каждый её вдох. Внутри бушевало пламя, и чем нежнее отвечала Гермиона, тем больше Блэк тянуло к грани, к безрассудству, к тому опасному краю, где уже невозможно отличить страсть от зависимости.              Открыв глаза, Беллатрикс не сразу осмелилась отстраниться. Лишь слегка, ровно настолько, чтобы прижаться лбом к её лбу и поймать взгляд. Она дышала часто, сбивчиво, будто сама только что вырвалась из глубины океана, где нечем было дышать. В её груди всё горело, а внутри ломалось что-то старое, привычное. И в глазах Гермионы она увидела не только желание — там светилось то тёплое, невинное чувство, от которого мир рушился. Это было больше, чем страсть. Слишком опасное, слишком настоящее слово, которое Беллатрикс всегда боялась произнести, и от которого её сердце теперь билось яростнее, чем когда-либо, но признаться даже самой себе она еще была не готова.              — Мне кажется, я сейчас упаду в обморок… — прошептала Беллатрикс, задыхаясь, чувствуя, как сердце бьётся так, будто вот-вот выскочит из груди.       Гермиона только сглотнула, её дыхание было таким же сбивчивым, а глаза — ослепительно живыми и жадными.              Беллатрикс не выдержала и снова прижалась к её губам. Этот поцелуй уже не знал ни осторожности, ни меры, он был диким, всепоглощающим и требовательным. Её пальцы обхватили лицо Гермионы, жадно скользнули вниз — к плечам, к спине, словно она хотела ощутить её всю, без остатка. Губы смыкались всё сильнее, язык находил отклик, и когда Гермиона осторожно прикусила её нижнюю губу, Беллатрикс выдохнула сдавленный, полный страсти стон.              Её тело пылало, каждая клетка отзывалась, словно их связывали электрические заряды. По коже бежали искры, низ живота пульсировал, дыхание рвалось наружу горячими рывками. Никогда прежде Беллатрикс не знала, что поцелуй может быть таким: мучительно сладким, жадным, лишающим разума. Она тонула в Гермионе и не находила дна, не находила предела — ей было мало, безумно мало.              Не выдержав, она скользнула губами ниже, к шее Гермионы, оставляя влажные, обжигающие следы, жадно вдыхая запах её парфюма и кожи, почти теряя голову. Пальцы сами нашли тонкий замок платья на спине, дрогнули на нём и дёрнули вниз, как будто хотели разорвать преграду между ними. Но в тот миг, осознав, куда ведёт этот порыв, Беллатрикс будто обожглась. Она резко замерла, на секунду отстранившись, и в её глазах сверкнула борьба — между яростным желанием и страхом шагнуть слишком далеко.       — Подожди… — выдохнула Гермиона, почти беззвучно, её голос дрожал, но не от отказа, а от переполняющей страсти, смешанной с робкой просьбой. По её коже пробежали мурашки, и Беллатрикс ощутила это каждой клеткой своих ладоней. — Белла, — её имя прозвучало как тихая молитва, а руки Гермионы мягко зафиксировали её плечи. — Я… ты… — слова рвались, с трудом складываясь в фразу. Гермиона провела большими пальцами по оголенной коже, слегка задержалась, и, взяв себя в руки, продолжила: — Беллатрикс, нам некуда спешить. Тебе не нужно…       Сквозь затуманенный желанием разум слова всё же пробились до сознания Блэк. Она дышала тяжело и сбивчиво, грудь то и дело прижималась к груди Гермионы, посылая новые волны жара. Беллатрикс осторожно опустила голову ей на плечо, опаляя шею горячим дыханием, не решаясь снова коснуться губами, хотя жаждала этого с отчаянной жадностью.              Мир вокруг сузился до этой тонкой линии ключицы, до парфюма Гермионы, до стука её сердца, который Беллатрикс чувствовала словно своим. Мысль о том, чтобы позволить себе ещё хотя бы миг, доводила её до трепета: пути назад больше не будет. И всё же сейчас, в этой тонкой грани между жаждой и страхом, между огнём и хрупкостью момента, она впервые ясно осознала: её желание к Гермионе сильнее всего, что она когда-либо испытывала. Но рано — слишком рано. Не то время, не то место для этого трепетного последнего шага. Они даже еще не сходили на второе свидание.       — Прости… — её голос дрогнул, совсем не так уверенно, как она привыкла говорить. Беллатрикс слегка отстранилась, позволяя воздуху вернуться между ними, хотя каждая клетка тела вопила против этого. Она провела пальцами по щеке Гермионы, бережно, будто боялась причинить боль, и добавила едва слышно: — Я… слишком увлеклась.              Но во взгляде Блэк, в том, как задержались пальцы на коже, не было и намёка на холод. Там горела та же страсть, только теперь в ней смешались нежность и осторожность. Впервые за долгое время Беллатрикс хотела не просто взять, а сохранить.              Они встретились глазами: лица горели, дыхание вырывалось короткими рывками, и напряжение стало почти невыносимым. И вдруг — обе хрипло рассмеялись, словно сама жизнь дала им передышку.              — Если вдруг в школе начнётся пожар, — выдохнула Беллатрикс, пытаясь сбавить накал, но не убирая рук с талии Гермионы, — я смогу его потушить.              — Я помогу тебе, — подхватила Гермиона, всё ещё улыбаясь, но её глаза светились мягким, едва сдерживаемым жаром.       Их смех прозвучал почти шёпотом, растворяясь в воздухе, наполненном теплом, игривостью и сладкой, тягучей близостью, которая всё равно не отпускала.              — Нас, наверное, уже ищут, — первой нарушила молчание Гермиона, немного неуверенно. — Вернёмся?              — Да… конечно, — кивнула Беллатрикс, но её голос дрогнул, будто тело и душа не соглашались с этим словом.              Гермиона уже сделала шаг назад, но в тот же миг горячая ладонь перехватила её пальцы и резко, жадно потянула обратно. Беллатрикс прижала её к себе, словно не могла отпустить, и их губы снова встретились. На этот раз без колебаний, без сдержанности. Поцелуй был неосторожным, сметающим все границы, и Гермиона, забыв обо всём, обхватила её лицо ладонями. Её ответ был не только нежным, но и горячим, полным доверия, и сердце Беллатрикс, казалось, готово было вырваться из груди, стуча в такт этому новому, безрассудному счастью.              

***

             Рождественская музыка во всю растекалась по залу, словно невидимая река света и звука. В центре высилась живая ель, украшенная золотыми и рубиновыми шарами, тонкими свечами и блестящим дождиком. От неё шёл хвойный аромат, такой густой, что казалось, лес дышит в самом сердце школы. Под ногами шуршал искусственный снег, в углах сияли снеговики с морковными носами, на потолке мерцали звёзды, и с него свисали лёгкие снежинки, цепляясь за волосы танцующих и исчезая в их смехе. Весь зал был соткан из света, золота и хрупкого волшебства — всё, чтобы в сердца школьников проникло то самое новогоднее, детское чувство праздника.              Ученики казались персонажами сказки: девушки в длинных платьях, блестящих от пайеток, шёлка и атласа, смеялись и кружились в танце; парни в строгих костюмах и с бабочками старались выглядеть взрослее, чем они были на самом деле. Рудольфус и Рабастан, конечно, не изменили себе: в одну из бочек с пуншем они успели плеснуть водки, и теперь уже ползала сияло румянцем и слишком звонким смехом. Но всё это — хохот, огоньки, музыка, гирлянды — казалось Беллатрикс лишь красивой декорацией, потому что рядом шла Гермиона.              Беллатрикс чувствовала тепло её ладони, вплетённой в свою, и больше ничего не имело значения. Она видела — да, Джинни кружилась с Поттером, Луна смеялась над неловким Невиллом, Люциус уже околдовывал Нарциссу своей напыщенной вежливостью, а Андромеда, как назло, зажималась с этим тощим Тедом Тонксом в углу. Но всё это было неважно. Весь зал растворился, превратился в светящийся фон, а настоящим и реальным оставалось только это хрупкое прикосновение пальцев, только этот взгляд, который Гермиона иногда бросала на неё — такой внимательный, осторожный, будто боящийся спугнуть.              И вдруг, в этом шумном море людей и света, Беллатрикс вспомнила свои мысли во время поцелуя: внутри нее таилось слишком много неопределенных чувств, но они уже являлись чем-то серьезным. Не мимолётное влечение, не привычная игра в страсть и во власть, которой она так часто прикрывалась, а что-то сильное и чистое. Её сердце билось чаще, стоило Гермионе лишь сжать её ладонь. Её дыхание сбивалось, когда они случайно встречались глазами. Она словно жила только ради этих крошечных мгновений.              «Вот это, конечно, я влипла,» — мелькнула мысль, и Беллатрикс ощутила, как по спине пробежала дрожь. Смешно, нелепо, страшно, но одновременно прекрасно и волнительно. Ведь этот бал был последним в её школьной жизни. Дальше не будет этого спортивного зала с вмятиной в стене от мяча и слегка облупившейся краской, таких вечеринок, где учителя пристально следят за учениками, где все такое еще неловкое и невинное. Впереди ждала холодная, чужая и пугающая взрослая жизнь. И вдвойне страшнее было то, что, возможно, вместе с окончанием школы исчезнет и эта магия, имя которой — Гермиона.              Беллатрикс чуть сильнее сжала её пальцы, будто боялась, что стоит отпустить и всё раствориться.              — Пойдём, — тихо сказала она, сама не узнавая мягкости собственного голоса, и повела Гермиону сквозь толпу к пуншу.              И музыка, и гирлянды, и смех за спиной — всё превратилось в радостный, едва уловимый фон. Сердце билось слишком быстро, словно пытаясь вырваться наружу, и каждая капля этого нетерпения разливалась по венам. Но, конечно, Беллатрикс ни за что бы не позволила Гермионе заметить её волнение.              — Как думаешь, Лестрейнджи уже успели разбавить пунш? — спросила Гермиона, наблюдая, как Блэк наливает щедрую порцию в синий стаканчик со снежинками.              — Более чем, — хрипловато ответила Беллатрикс и протянула стакан, стараясь замаскировать дрожь в пальцах лёгкой ухмылкой. — Пей. Не то чтобы я собиралась тебя споить, — она скользнула глазами по Гермионе чуть дольше, чем следовало, и плеснула себе не меньше.              — Я знаю, ты любишь играть грязно, — Гермиона сделала глоток и поёжилась от крепкого вкуса. В её глазах мелькнула тёплая искра, от которой у Беллатрикс снова перехватило дыхание. — Лучше бы Дамблдор не узнал, что у него в школе засилье алкоголиков. Сколько они туда водки вылили?              Беллатрикс сделала глоток, кашлянув, и поспешно огляделась на стол с закусками, чтобы заесть горький вкус алкоголя. Но всё, что она чувствовала — это тепло Гермионы рядом и невидимое напряжение между ними.              — Три литра, — к ним подошёл Рабастан, шатаясь, но весело. — Вы в курсе, что вас не было почти час? Я почти уже пьян. Гермиона, у меня к тебе важный вопрос, — он чуть наклонился, его голос стал заговорщическим. — Насколько у них всё серьёзно? — он кивнул в сторону танцпола, где Гарри кружил Джинни.              — Я не знаю, что ты задумал, но не надо, — твёрдо сказала Гермиона.              — Значит, не серьёзно, — Рабастан удовлетворённо кивнул, осушил стакан и тут же налил новый.              — Если ты где-нибудь вырубишься в школе, я тебя домой не понесу, — заметил Руди, появившись рядом и закинув руку на плечо брата.              — А чего это ты бросил свою Дафну? — усмехнулся Раб, скосив на него взгляд.              — С ними скучно, — пожал плечами Руди. — А тут ты, похоже, решил напиться и устроить шоу. Вот я и пришёл в первом ряду посидеть.       Беллатрикс слушала их в пол-уха. Смех, болтовня, споры — всё это звучало как далёкий фон, не имеющий к ней отношения. После того, что только что произошло между ними, этот шум казался почти нереальным. Она чувствовала, как пальцы Гермионы невзначай касались её руки — лёгкое, мимолётное прикосновение, но оно отзывалось внутри острее любого алкоголя, сильнее, чем смех и музыка вокруг. И Беллатрикс ловила себя на том, что улыбается сама, хотя совсем недавно клялась, что не позволит этому чувству прорваться наружу.              И тут Дин Томас включил «Незнакомцы в ночи». Зал сразу будто изменился: шумные голоса стали мягче, гирлянды сияли теплее, а сама мелодия наполнила пространство странной интимностью, неуместной в разгар бала, но потому ещё более завораживающей.              Гермиона неожиданно твёрдо схватила Беллатрикс за руку. Её глаза в жёлтом свете гирлянд блеснули так, что у Блэк перехватило дыхание.              — Я всегда мечтала потанцевать под эту песню, — сказала она тихо, будто боялась разрушить хрупкую магию момента. — Можно пригласить тебя на танец?              Беллатрикс замерла. Сердце на миг пропустило удар, а щеки вспыхнули жаром, благо тусклый свет зала скрывал её смущение. Никогда ещё никто не обращался к ней так просто, искренне, без игры. И ей хотелось забыть обо всём, о страхах, о запретах, о чужих взглядах, и просто шагнуть в этот танец — туда, где её руки могли бы удерживать Гермиону так близко, как она хотела.       Руди умилился и протянул руку брату, передразнивая в своей мальчишеской манере:              — А я могу пригласить вас на танец?              — Пойдём от них, — закатила глаза Беллатрикс, пытаясь спрятать в иронии то, что внутри всё дрожало и трещало буквально по швам. Гермиона кивнула и доверительно зашагала в толпу на танцполе. Беллатрикс ощущала, что та тоже волнуется: ладонь чуть влажная, дыхание рваное, как будто и она едва справлялась с собой.              — Я согласен, — откликнулся Рабастан, копируя голос девушки, и, взяв Руди за руку, они оба театрально удалились.              — Инцест — дело семейное, — прокомментировала Гермиона, встав рядом с Беллатрикс. Она наклонилась ближе, её тёплое дыхание щекотнуло ухо Блэк, и по коже пробежала волна мурашек. — Кстати, я плохо танцую.              — Тогда я веду, а ты просто доверься, — прошептала Беллатрикс, чувствуя, как сердце бешено стучит. Прежде чем успела передумать, она обняла Гермиону за талию.              Пальцы Гермионы скользнули по мягкой ткани платья, а ее правая рука легла на открытое плечо, и от этих простых прикосновений дыхание у Беллатрикс сбилось. Она осторожно притянула Гермиону ближе, так близко, что их дыхания смешались, а сквозь тонкую ткань ощущалось частое биение её сердца.              Мир будто раздвинулся в стороны: смех, разговоры, даже музыка отдалились. Был только их медленный шаг в такт мелодии и то, как Гермиона смотрела на неё — с восторгом, трепетом и робкой улыбкой, едва заметно дрожащими губами. Для Беллатрикс это было невыносимо мило, интимно и в то же время так опасно близко к тому, чего она боялась.              Она сделала первый шаг, едва касаясь бедра Гермионы. Та откликнулась, позволила себя вести — и это ощущение власти, доверия, добровольной отдачи, заставило внутри Беллатрикс что-то сладко оборваться. Её ладонь крепче сжала пальцы Гермионы, и она повела их по кругу, в такт мелодии.       В центре танцпола Руди и Раб изображали пародию на балет, вызывая смех и внимание всех, но Беллатрикс была благодарна этому: их дурачества отвлекали всех от того, что происходило с ней: что она держит Гермиону, что их тела иногда соприкасаются, что они танцуют как настоящие пары, которой они и являлись.       Музыка растворялась в крови, ритм совпадал с биением сердца. Для Беллатрикс не существовало ничего вокруг: ни гирлянд, ни чужих взоров, ни запаха хвои. Только эти глаза — огромные, полные восторга, тёплые и доверчивые. Только губы, чуть припухлые и чуть приоткрытые, словно готовые прошептать её имя или позволить украсть ещё один поцелуй.              «Она доверяет мне», — мелькнуло в голове, и это чувство было таким оглушительным, что Беллатрикс едва не сбилась с шага. Она, привыкшая к игре, к дерзости, вдруг ощутила, что стала мягкой, уязвимой рядом с Гермионой. И это не пугало, а кружило голову сильнее любого алкогольного пунша.              Она крепче прижала Гермиону к себе, ведя её шаги так, словно хотела не просто танцевать, а забрать её подальше от всех туда, где они будут только вдвоём. Каждая нота, каждый вдох всё сильнее убеждали Беллатрикс: это не случайность. Это начало чего-то большего, того, что невозможно будет забыть или выжечь из себя. Каждый взгляд, каждое прикосновение теперь навсегда запечатлеются в ней, в сердце, в памяти, в самой сути.              И ей это безумно нравилось.