Часть 24

      Двадцать четвертое декабря всегда казалось одним из самых сложных и одновременно волнующих дней в году: вся предпраздничная суета обрушивалась именно на него. Но для Гермионы это утро было особенным. Она проснулась не от будильника, не от шума, а сама, наконец-то по-настоящему выспавшись. Потянулась под тёплым одеялом, чувствуя, как мягкие лучи зимнего солнца пробиваются сквозь шторы, и улыбнулась.              Стоило лишь закрыть глаза, как в голове вспыхнули яркие, будто волшебные кадры прошлой ночи: Зимний бал, гирлянды, музыка, их танец с Беллатрикс, а главное — их первый поцелуй, от которого всё внутри до сих пор сладко замирало. Её тело будто само наполнилось теплом, словно сердце хранило в себе маленький огонь, зажжённый чьими-то руками.              — Боже, — Гермиона уткнулась лицом в подушку и тихо рассмеялась. — Я встречаюсь с Беллатрикс Блэк. Беллатрикс!              Кто бы мог подумать? Даже в её прошлой жизни, взрослой, серьёзной, полной любовных приключений, представить такое было невозможно. Но теперь это было реальностью. И эта реальность казалась лучше любого сна.              Сразу же рука сама потянулась к телефону. Экран вспыхнул, и первое, что она увидела — это сообщение от Блэк.              Беллатрикс: Какие планы на сегодня?       Улыбка сама расползлась по лицу, такая глупая и счастливая.              Гермиона: Уборка и подготовка к завтрашнему дню.       Она только отправила сообщение, как тут же написала второе, не в силах сдержать лёгкого волнения в груди:              Гермиона: Но, думаю, к вечеру освобожусь, не хочешь попробовать сварить глинтвейн у меня?              Ответ не заставил себя ждать.       Беллатрикс: Мне нравится ход твоих мыслей. С меня вино. В 18.00 — нормально? Твой папа будет не против?              Сердце Гермионы подпрыгнуло. Беллатрикс согласна и принесёт вино.              Гермиона: Жду в шесть. Я, конечно, спрошу его, но обычно он не против.       Беллатрикс: Если план сорвется, поедем есть пиццу и пить вино.              Гермиона: С тобой куда угодно.              Беллатрикс: Я запомню.       Гермиона откинулась на подушку и уставилась в потолок. В груди всё приятно щемило. Каждое слово в переписке казалось чем-то большим, чем просто смс. В каждом была забота, дерзость, игра, и одновременно то тепло, от которого Гермионе становилось чуть не по себе.              Она поймала себя на том, что улыбается так широко и глупо, что щеки начали болеть. И только потом её взгляд скользнул к часам. Почти одиннадцать утра.              — Черт, — ахнула Гермиона, вскакивая с кровати. — А у меня ещё кони не паханы, собаки не стираны!              Смех сорвался с её губ, и, словно подхваченная самой атмосферой праздника, Гермиона бросилась в новый день. Внутри всё пело от предвкушения встречи, от сладкого воспоминания о поцелуе, от осознания: вечером она снова увидит Беллатрикс.              Шторы были распахнуты, и дневной свет заливал комнату, отражаясь в книгах, стопке тетрадей и мягкой игрушке на стуле. За окном во всю шёл густой, колючий снег, будто кто-то встряхнул огромное белое одеяло над городом. Мир под ним становился тише, чище, волшебнее, и впервые за долгое время Гермиона, стоя в своём нелепом домашнем свитере с оленями и полосатых пижамных штанах, поймала себя на том, что ждёт Рождество так же, как когда-то в детстве, с нетерпением ребёнка.              К двадцати пяти годам праздники перестают быть волшебством и превращаются в привычный календарный ритуал. Но сейчас её охватило настоящее праздничное настроение: хотелось смеяться, тусить, носиться по двору, лепить снеговика, кататься на санках и делать всё то, что придумали люди ради того, чтобы зима казалась настоящим чудом.              Глядя, как снежинки ложатся на двор и редкие машины на проезжей части, Гермиона улыбнулась ещё шире.              Папа наверняка снова слушает "Let it snow".              И от этой мысли стало тепло: казалось, что прошлое и настоящее сплелись в одну нить. Ей восемнадцать, она дома, отец где-то внизу, и чудом подарен второй шанс прожить Рождество 2018-го года.              И действительно снизу доносилась музыка. Тихо, но уверенно играл Дин Мартин, его бархатный голос уютно разливался по всему дому. Гермиона замерла на лестнице, притаившись. В кухне отец мыл посуду и подпевал вполголоса, то покачивая головой в такт, то притопывая ногой. Было в этом что-то до слёз родное: простая сцена, которая вдруг обрела для неё ценность целого мира.              Он заметил её взгляд, остановился и, будто смущённо, но с улыбкой, закинул полотенце на плечо.              — Ой, ты проснулась, — сказал он, вытирая руки. — Я ещё не завтракал. Твоя очередь готовить.              Гермиона рассмеялась и сбежала с последней ступеньки вниз, чувствуя, как этот день обещает быть особенным.       — Будешь овсяную кашу? — спросила Гермиона, доставая кастрюлю.       Он тут же поморщился:              — Только не эту тюремную кашу.              Гермиона закатила глаза, но улыбка выдала её хорошее настроение:              — Я сделаю на молоке, как бабушка готовила, и с яблоком.       — Ладно, сдаюсь, — махнул он рукой и, вздохнув театрально, снова повернулся к раковине.       В кухне пахло свежим кофе и мылом для посуды, а через несколько минут к этому запаху примешался аромат молока и ванили, когда Гермиона засыпала хлопья в кастрюлю. Всё это казалось невероятно домашним и тёплым. Она украдкой взглянула на отца: как он привычно склонился над раковиной, как мурлыкал под нос слова песни уже другой рождественской песни, которую давно слышал сотни раз. Сердце сжалось от нежности — вот оно, настоящее счастье, которое она боялась потерять.       Они сели за стол почти одновременно, и отец с воодушевлением загреб ложкой кашу. Гермиона только собиралась рассказать ему про планы на вечер, но вдруг раздался звонок в дверь. Резкий, чуть нервный звук нарушил уют кухни.       Они переглянулись: в глазах Гермионы мелькнул вопрос, в глазах Майка — лёгкое раздражение.       — Вот же черти, — пробормотал он и поднялся. — Кого там в такую рань принесло?       Гермиона осталась сидеть, слушая, как его шаги удаляются к коридору. В груди у неё неприятно кольнуло предчувствие: с чего бы так рано кто-то пожаловал? Музыка из динамика словно стала тише, а сердце билось громче.       — Здравствуй, сладки, — вдруг раздался женский голос, и шаги послышались ещё до того, как Майк успел что-то ответить.              Гермиона застыла, рука с ложкой так и осталась зависшей над тарелкой. В арке, ведущей из коридора, появилась мать. Джин стояла на пороге, с её пальто стекали снежные капли, оставляя за собой влажный след. Щёки горели от мороза, волосы выбились из-под шапки.              — Привет! — воскликнула она и широко улыбнулась дочери, будто не заметив её оцепенения. Следом вошёл Майк, уже нагруженный сумками.              — Привет, — выдавила из себя Гермиона, чувствуя, как внутри всё перепуталось.              Джин, освободившись от верхней одежды, шагнула к дочери и обняла её так, будто хотела стереть расстояние, годы и все недомолвки сразу. Гермиона неловко прижалась, положила руки на её спину, пахнущую холодом и снегом, и едва успела вдохнуть этот забытый запах духов и табака, прежде чем мать чмокнула её в щёку и крепче прижала к себе.              — Я соскучилась, — шепнула Джин, так тихо, что это услышала только дочь.       Гермиона хотела что-то ответить, но слова застряли в горле, и в этот момент в кухню вернулся отец.              — Дважды за этот год ты приехала сюда, — пробурчал он, садясь к остывавшей каше. — Наверное, в Африке снег выпал.              — Я просто хочу провести это Рождество с дочерью, ну и немного с тобой, — парировала Джин, усмехнувшись, но в её голосе прозвучала та же тёплая нота, что и в шёпоте. — Если ты, конечно, не будешь вести себя как старый дед.              Она села за стол рядом с Гермионой, и мир словно сдвинулся с привычных мест. На кухне запахло мокрым снегом, дорогими духами, Мальборо и каким-то новым напряжением.       — Что на завтрак? — спросила Джин, оглядывая стол.       — Овсянка, — ответила Гермиона, стараясь не выдать растерянность.       Мать кивнула, устроившись ближе к дочери, и вскоре на столе появились ещё одна тарелка каши и кружка кофе. Атмосфера снова наполнилась уютом, но теперь в нём было что-то другое, словно вместе со снегом в дом ворвалось что-то новое, неожиданное, и неизвестно, к добру ли.       — Ну, рассказывай, как прошёл бал? — глаза Джин блестели живым интересом, она почти наклонилась к дочери, будто хотела не упустить ни слова. — Все были поражены твоим платьем? Как отреагировала Блэк на твой подарок? Наверное, она была шокирована?       Словно лавина, на Гермиону обрушились вопросы. Но удивляться было нечему: Джин сама косвенно участвовала в этом событии. Ведь именно она отправила дочери зелёное платье на тонких бретельках — лёгкое, изящное, подчеркивающее фигуру. А вместе с ним — виниловую пластинку с автографом Гарри Стайлза. По чистой случайности Джин встретила певца на показе Gucci в Дубае, и если бы не её смелость и напористость, ничего бы этого не случилось.              Гермиона невольно улыбнулась. Внутри разлилось мягкое, тихое тепло, и она наконец заговорила:              — Всё было просто потрясающе. Я натанцевалась вдоволь, выпила пунш, поучаствовала в конкурсах. Все смотрели на меня, все восхищались платьем, как будто оно было создано только для меня. И… — её голос чуть дрогнул, но в глазах вспыхнул огонёк. — Беллатрикс была в восторге. От подарка. И от меня.              Она специально сделала паузу, смакуя это признание.       — Я рада, что ты повеселилась. И порадовала свою подругу, — заметила Джин, чуть смягчив улыбку.       — Знаешь, — Гермиона опустила взгляд в кашу и тут же его подняла, и голос прозвучал твёрдо. — Она мне не подруга, а больше. Мы встречаемся.       Внутри что-то дрогнуло: тревога, смелость, вызов и странное облегчение от того, что эти слова наконец прозвучали вслух.       Джин переглянулась с Майком. Их немой разговор длился всего пару секунд, но для Гермионы он показался вечностью. Она видела, как мать что-то сказала глазами, и как отец хмуро, но ясно ей ответил.       — Ну-у… — протянула Джин, сворачивая губы в трубочку, будто оценивая вкус новости. — Видимо, это что-то семейное.       — Джин, — неожиданно жёстко оборвал её Майк. Его голос был низким, тяжёлым, что Гермиона даже вздрогнула. Она никогда ещё не слышала отца таким и представить не могла, что он умеет говорить так строго. — Не начинай.       — Прости, — мать сразу посерьёзнела, опустила глаза, но ненадолго. Уже через секунду снова натянула мягкую улыбку. — Я забыла, что для тебя это больная тема, — она снова посмотрела на дочь, и голос её прозвучал искренне: — Если эта девушка делает тебя счастливой, я не против вашего союза.       У Гермионы на языке уже вертелось: «Я не спрашивала твоего разрешения». Но она сжала губы и проглотила слова, понимая, что сейчас это было бы слишком грубо.              — Если что, я тоже не против, — вмешался отец, неожиданно смягчившись, и даже улыбнулся. — И, так сказать, благословляю вас.       Гермиона закатила глаза и не удержалась от сарказма:       — Спасибо, что благословили мой союз с Беллатрикс.              — Обращайся, — подмигнул отец, и напряжение в комнате чуть разрядилось.       Поистине, это была странная ситуация. Впервые за долгое время они снова сидели за одним столом и завтракали втроём. Даже после дня рождения Гермионы такого не случилось: тогда всё было слишком быстро, слишком мимолётно. А сейчас в кухне витал запах кофе, пар от тарелок и какое-то непривычное ощущение, будто семья снова собралась вместе, но не до конца.              — Какой у вас план на завтра? — не удержалась Джин, её голос прозвучал слишком бодро, почти навязчиво.              — Ты не шутишь? — нахмурился Майк. — Ты серьёзно остаёшься? Ты не забыла, куда приехала? Это всё ещё тот самый захолустный городок, где нечем заняться.              — Тебе явно нужно к лору, — отрезала Джин, и лёгкая игривость исчезла из её тона. — Я чётко сказала: я хочу провести это Рождество с вами.              В кухне на секунду повисло молчание, нарушаемое лишь тиканьем часов да шипением кофе-машины.              — Хорошо, — сухо сказал Майк, подняв на неё взгляд. — Сегодня убираемся дома, а завтра к двум идём к Уизли.              — Отлично, — хлопнула в ладоши Джин и снова вернулась к каше так, словно напряжённого момента и не было. — Молли интересная женщина, я бы с ней пообщалась.       Гермиона смотрела то на мать, то на отца, чувствуя, как между ними пробегает старая, невидимая искра: смесь обиды и привычного упрямства. Но вместе с тем она вдруг осознала: вот они втроём, за столом, завтракают, обмениваются колкостями. Это странно, непривычно и всё же немного по-семейному уютно.              После позднего завтрака началась спешная подготовка к Рождеству. Дом ожил: Майк загрузил стирку, а потом с ворчанием принялся чинить розетку у ёлки, чтобы можно было подключить гирлянду. Джин закатала рукава и методично протирала каждую полку и каждую рамку с фотографиями, смахивая пыль так, будто вместе с ней хотела стереть и неловкость последних разговоров.              Гермиона взялась за полы. Влажная тряпка скользила по деревянным доскам, оставляя за собой запах чистоты и еле слышный скрип. Она открывала окна, впуская в дом морозный воздух, и чувствовала, как в груди всё чаще и чаще щекочет нетерпение. Вечером приедет Беллатрикс. Беллатрикс — с её пронзительным взглядом, с этим смехом, который переворачивает всё внутри. Беллатрикс, которая вчера танцевала с ней так, словно весь мир — это она, Гермиона, и больше ей ничего не надо.              Каждое движение по уборке будто приближало её к вечеру: выжала швабру — значит, на минуту ближе к шести; вытерла пыль с подоконника — ещё шаг к тому, чтобы услышать звонок в дверь и увидеть её силуэт на пороге.              Папа в гостиной бормотал себе под нос, ругаясь на провода и розетку, мама в коридоре напевала что-то рождественское, протирая зеркало. Гермиона остановилась на мгновение, прислушалась и вдруг поймала себя на мысли: а ведь это почти идеально, почти настоящее Рождество. И всё внутри запело ещё сильнее оттого, что через несколько часов к этому странному, но неожиданно уютному дому добавится Беллатрикс.              Примерно к пяти они все освободились. Родители уехали в ТЦ за покупками, и дом стал необычно тихим. Гермиона, уставшая, но довольная после уборки, позволила себе долгий душ: горячая вода смывала усталость, оставляя лёгкое томление и ожидание. Она переоделась, долго перебирая вещи, будто любая мелочь имела значение, пока наконец не выбрала белую футболку с Лило и Стичем и серые спортивные штаны и, глядя в зеркало, поймала себя на том, что улыбается самой себе.       Беллатрикс пришла за несколько минут до назначенного времени. Дверь хлопнула, и сразу же её низкий, уверенный голос с той самой хрипотцой, от которой у Гермионы по спине побежали мурашки:              — Есть небольшая проблема, — начала Беллатрикс с порога, даже не дав Гермионе вымолвить ни слова. — Я не смогла стащить вино, — она разделась, оставаясь в джинсах и лонгсливе.       — Отлично, — Гермиона усмехнулась, но голос всё равно предательски дрогнул. — Я так уже устала, что не хочу ничего варить. Мы можем просто посидеть у меня… в комнате, — последние слова прозвучали заметно тише, чем она хотела.       — Так мне даже нравится больше, — улыбнулась Беллатрикс, и в её улыбке было что-то, отчего Гермиона почувствовала, как внутри всё сжалось от сладкого напряжения. — Твой папа? Его машины нет.              — Они с мамой уехали, — Гермиона почти поспешно взяла Беллатрикс за руку и потянула наверх.       Беллатрикс нахмурилась. Слово «мама» прозвучало неожиданно, как что-то, о чём Гермиона раньше не говорила. Она шагала за ней, но не спросила. Только прошептала, чуть удивлённо:       — Мамой?              — Да, просто… у нас сложные отношения, — Гермиона открыла дверь в свою комнату и, нервно поправив прядь волос, добавила: — Она решила провести Рождество с нами. Не знаю, что из этого выйдет. Чёрт, — она обернулась, испуганно глядя на Беллатрикс. — Я даже не предложила тебе чай или кофе. Ты хочешь что-нибудь?       Она и подумать не могла, что будет так волноваться перед ней. Сколько раз они оставались одни, держались за руки, разговаривали, даже уже целовались. Но сейчас её сердце колотилось так, будто каждый взгляд Беллатрикс проникал под кожу, обнажал её.       — Тебя, — сказала Беллатрикс негромко. Она села на край кровати, глядя на Гермиону чуть насмешливо, но в этом взгляде было столько притягательности, что у Гермионы перехватило дыхание. Беллатрикс протянула руку и потянула её к себе, словно не оставляя выбора.       И оказавшись лицом к лицу, Гермиона почувствовала, как колени предательски дрогнули. Её взгляд сам скользнул на губы Беллатрикс, и желание вспыхнуло так внезапно, что дыхание сбилось. Узел внизу живота затянулся, а сердце билось так громко, что казалось Беллатрикс тоже его слышит. С трудом она подняла глаза и встретилась с чёрными, смеющимися, но в то же время необычно мягкими глазами.       — Я… я могу поцеловать тебя? — прошептала Беллатрикс, и впервые в её голосе не было насмешки, только хрупкая надежда. Она сама смотрела на губы девушки напротив, придвигаясь ближе.              — Тебе не обязательно спрашивать, — Гермиона едва улыбнулась и подалась вперёд, легонько коснувшись её губ.              Беллатрикс ответила жадно, будто боялась, что момент ускользнёт. Она чуть раздвинула губы, и Гермиона ощутила лёгкое покалывание, пробежавшее по телу волной, дрожь, от которой кружилась голова. Она и подумать не могла, что одни лишь поцелуи могут так сносить крышу, что хватит лёгкого касания через ткань футболки, чтобы всё тело вспыхнуло огнём.              А руки Беллатрикс продолжали блуждать по её спине — осторожные, почти неуверенные, словно она сама боялась переступить границу. Но именно эта сдержанность сводила Гермиону с ума ещё больше, обостряя каждое прикосновение.              Каждый поцелуй отзывался в ней дрожью, будто внутри вспыхивала искра, мгновенно разлетавшаяся по телу жаркими волнами. Губы Беллатрикс были тёплыми, требовательными, но в то же время нежными, и Гермиона чувствовала, как её собственное дыхание становится всё рванее. Казалось, с каждым движением губ она теряла контроль над собой: мир растворялся, исчезали звуки за окном комнаты, оставалось только это безумное притяжение.              Сердце било так сильно, что казалось, Беллатрикс может услышать его, прижимаясь ближе. И чем мягче скользили её пальцы по спине, тем сильнее Гермиона ощущала, как тело подчиняется этим прикосновениям, как каждое нервное окончание тянется к ним. Её голову закружило, будто сама реальность поддалась, оставив их вдвоём в собственном маленьком мире, где ничего больше не имело значения.              Они оторвались друг от друга лишь на мгновение, сдвинулись ближе к изголовью кровати и остановились, тяжело дыша. Гермиона изучала припухшие от поцелуев губы Беллатрикс, тёмные глаза, в которых было столько внимания и чего-то нового, уязвимого, нежного, что сердце сжалось ещё сильнее. Она протянула руку, убрала прядь волос со лба и коснулась кончиками пальцев её щеки.              — Ты сводишь меня с ума, — выдохнула Беллатрикс, прикрывая глаза от прикосновения, словно отдаваясь в эти пальцы без остатка.       — Кто бы говорил, — Гермиона улыбнулась сквозь учащённое дыхание. — Я постоянно думаю о тебе.       — Так и должно быть, — Беллатрикс прошептала это с лёгкой хрипотцой, и в её словах прозвучала не бравада, а признание. Она потянулась за новым поцелуем, и Гермиона не сопротивлялась, наоборот, двигалась навстречу, всё глубже погружаясь в ощущения. Мысли исчезли, оставалась только Беллатрикс: её губы, её руки, её тепло, от которого невозможно было оторваться.              Размеренный, невесомый поцелуй быстро перерос в страстный, и с каждой секундой желание распалялось сильнее. У Гермионы кружилась голова от её вкуса, её дыхания, от того, как близко они были. Она с жадностью ловила каждое прикосновение, словно боялась, что их у неё отнимут.       Рука сама скользнула по талии Беллатрикс выше и остановилась у груди. Сердце Гермионы стучало в ушах, словно предупреждая о границе, но жгучее желание толкало её вперёд. Она хотела её всю — трогать, узнавать, дарить наслаждение.              — Можно? — чуть оторвавшись, спросила она, и голос её прозвучал дрожащим, почти мольбой.              Беллатрикс кивнула. И в этом кивке было столько доверия, что Гермиона почувствовала, как внутри всё перевернулось. Медленно, с замиранием, она подняла руку по тонкой ткани лонгслива, кончиками пальцев задевая сосок.              — Чёрт, — выдохнула Беллатрикс, сглатывая и закрывая глаза, будто наслаждение было слишком острым.              — Ты без лифчика, — шёпотом констатировала Гермиона, сжимая сосок между пальцами, и сердце у неё едва не разорвалось от осознания, насколько близко они сейчас.              — Я торопилась, — томно прошептала та, и уголки её губ изогнулись в полуулыбке. — Да и я не думала, что меня сегодня будут насиловать.              — Всего лишь чуть-чуть полапают… и… — Гермиона наклонилась, прикасаясь к шее губами. Трепещущий поцелуй превратился в дорожку вверх, от которой у Беллатрикс вырывались тихие стонущие выдохи.              «Боже, я столько раз представляла это, и теперь всё происходит наяву», — мелькнуло в голове Гермионы. Её накрыла волна восторга: Беллатрикс, чья грудь стремительно поднималась, была в её комнате, поддавалась каждому прикосновению и была в её власти.              Гермиона поцеловала линию скулы и, скользнув выше, нашла горячие, чуть искусанные губы.              — Я могу остановиться, если тебе дискомфортно, — выдала Гермиона прерывистыми словами между поцелуями, и в них было столько нежности, что желание и забота переплелись в одно целое.              — Нет, продолжай, — прошептала Беллатрикс так, будто сама боялась, что Гермиона и правда может остановиться. Она подняла руки: одна скользнула к шее Гермионы, вторая запуталась в её волосах и прижала девушку ближе, не оставляя ни малейшего расстояния между ними.              Сердце Гермионы взлетело куда-то в горло, когда пальцы её чуть сильнее сжали грудь Беллатрикс. Сосок поддался, упруго откликнулся, и в следующее мгновение из горла Беллатрикс вырвался стон — низкий, тягучий, полный желания. Гермиону пробрала дрожь до самых кончиков пальцев, и ей показалось, что в этом звуке было всё: мольба, доверие, признание.              Она чувствовала, что Беллатрикс балансирует на грани, и сама была в таком же состоянии: каждый её нерв натянут, мысли вспыхивали грязными картинками, толкали сорваться и забыть обо всём. Но вместе с этим в груди крепла решимость не давить, не торопить, не быть похожей на Тома. От этого сдержанность становилась почти пыткой: желание сжигало, а руки продолжали лишь ласкать грудь, а губы — дарить поцелуи.              Но даже этого хватало, чтобы всё внутри Гермионы разрывалось от сладкого напряжения. Она едва держала себя в руках, ощущая, как собственное тело горит от возбуждения, а внизу живота стягивается тугой узел, требующий большего.              И тут Беллатрикс, будто поддавшись тем же чувствам, не осталась пассивной. Её чуть холодные пальцы, робкие вначале, пробрались вдоль футболке Гермионы. Лёгкое касание через тонкую ткань вызвало у неё мурашки, а когда пальцы неуверенно легли на грудь и осторожно коснулись соска, Гермиона выдохнула так, словно из неё выбили весь воздух.              — Можно сильнее, — дрожащим шёпотом попросила она, сама удивляясь, насколько отчаянно прозвучал её голос.              Беллатрикс послушалась: сжала сильнее, потом прокрутила сосок между пальцами.              — Так? — в её голосе слышалась и сосредоточеность, и жадность одновременно.              Гермиона не смогла ответить словами. Её дыхание сбилось, губы раскрылись, из груди сорвался сдержанный стон, который тут же затопил всё вокруг. Волна удовольствия прокатилась по телу, оставляя её без сил. Она почти растворилась в этом ощущении, в этой близости.              Беллатрикс ухмыльнулась — даже в темноте Гермиона увидела этот хищный изгиб губ. И прежде чем она успела прийти в себя, Беллатрикс снова припала к её губам, требовательно, жадно, так, что у Гермионы закружилась голова, и всё тело словно провалилось в поток огня, в котором существовала только Беллатрикс.              Гермиона не думала больше ни о чём — ни о том, что они в её комнате, ни о том, что родители могли вернуться раньше. Она знала только одно: если сейчас отодвинется, если потеряет это ощущение близости, то сойдёт с ума.              Беллатрикс поменяла их местами и оказалась сверху, и Гермиона с готовностью поддалась, ощущая под спиной мягкость одеяла и тепло чужого тела сверху. Ладони Беллатрикс всё смелее скользили по её бокам, талии, груди, а каждое новое прикосновение будто оставляло ожог. Гермиона выгнулась навстречу, сама тянулась за её руками, как будто не могла насытиться.              — Боже, это нереально, — выдохнула она, хватая воздух между поцелуями.              — Ммм, — губы Беллатрикс прошли по её шее, оставляя горячую дорожку, и Гермиона невольно застонала, запрокидывая голову.              Она чувствовала, что полностью, без остатка теряет контроль. Это было пугающе и одновременно прекрасно. Каждое прикосновение Беллатрикс отзывалось в ней волной желания, каждый поцелуй заставлял сердце биться быстрее. Она уже не пыталась держать себя в руках: пальцы сами находили изгибы её тела, сами пробирались под ткань, сами искали тепло кожи.              А когда Беллатрикс, чуть приподнявшись, посмотрела на неё сверху — дыхание сбившееся, губы припухшие, глаза тёмные и блестящие от желания, — Гермиона впервые ясно поняла: это не просто страсть. Это было больше, глубже, сильнее, чтобы это можно было спрятать или назвать иначе, чем…              — Белла, — её голос дрогнул, когда она протянула руку и провела пальцами по её щеке.              Беллатрикс закрыла глаза, прижимаясь к её ладони, словно впитывая это признание не ушами, а кожей. И Гермиона, чувствуя, как тело трепещет от смеси волнения и желания, накрыла её новым поцелуем, в котором было всё: страсть, нежность и обещание.              Прошло ровно два с половиной часа с прибытия Беллатрикс. Всё это время они тонули то в страстных, то в нежных поцелуях, перекатывались по кровати, смеясь и задыхаясь друг от друга, будто пытались наверстать все месяцы сдержанности. В комнате звенела тишина, прерываемая только тихими стонами и шорохом простыней. И именно тогда, когда казалось, что мир окончательно сузился до тепла губ и рук, в самый неподходящий момент раздался противный звук будильника, безжалостно разорвав их иллюзорную вечность.              — Секунду, — проворчала Беллатрикс, оторвавшись от губ Гермионы и доставая телефон. — Я поставила будильник за полчаса до выхода.              — Подольше не получится остаться? — с надеждой спросила Гермиона. Будь её воля, она бы вообще не выпустила Блэк.              Беллатрикс покачала головой:              — Завтра рано вставать. Мне нужно встретить кузена в Лондоне.              — У нас ещё есть, — Гермиона глянула на часы, — двадцать восемь минут.              Они просто легли друг напротив друга, как множество раз до этого, смотря друг другу в глаза. Но лишь одна деталь изменилась: их ноги были переплетены, а руки покоились на талии друг у друга, удерживая, словно в невидимых объятиях.              — Я хотела тебе рассказать про книгу, — начала Гермиона. — Первые «Унесённые ветром», что ты мне подарила.              Беллатрикс выгнула бровь с притворной серьёзностью:              — Я выкинула её, прости.              — Я знаю, — Гермиона заговорщицки улыбнулась. — Я была в библиотеке. Её принёс Филч и сказал, что нашёл на заднем дворе школы. Макгонагалл сетовала, кто мог выкинуть такую книгу. В общем, теперь школьная библиотека имеет в своих хранилищах крутое издание «Унесённых ветром».              Беллатрикс неожиданно рассмеялась:              — Только ты могла слово «ругалась» заменить на «сетовала».       — Что? Я просто делаю свою речь разнообразной и красочной.              — Или, точнее сказать, как у бабки. Может, ты врёшь, что тебе восемнадцать, а на самом деле все семьдесят? — засмеялась Беллатрикс.              — Ты просто завидуешь, что у меня такой обширный словарный запас.              — О да, конечно, завидую тому, что ты используешь такую древность в своём активном вокабуляре, — Беллатрикс протянула руку и едва коснулась щеки Гермионы.              Её взгляд при этом стал мягким, почти нежным, в нём не было ни насмешки, ни тени холодности, только тепло, от которого у Гермионы внутри всё дрогнуло. Она невольно отвела глаза, чувствуя, как щеки заливает румянец. Но сердце предательски выдало её: оно билось слишком быстро и слишком громко.              Они несколько минут просто лежали рядом и молчали. Тишина не была неловкой, скорее наоборот, она разливалась чем-то новым и хрупким, чего Гермиона боялась спугнуть. Но внутри всё же жгло, и наконец она осмелилась задать вопрос, мучивший её с того момента, как они оказались так близко:              — Какие у тебя планы на каникулы?              — Эмм… — Беллатрикс слегка замялась. — Мы по традиции едем в Швейцарию. Я могу попробовать отмазаться от поездки, и мы могли бы провести каникулы вместе.              Сердце Гермионы болезненно сжалось: часть её мечтала услышать именно это, но другая понимала, что ей не позволительно забирать Беллатрикс у её семьи.              — Что ты, нет, — поспешно сказала она, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Будь я на твоём месте, я бы поехала лучше в Швейцарию, чем оставалась тут.              — Но я больше хочу проводить время с тобой и целоваться, — почти упрямо возразила Беллатрикс, глядя на неё так, что Гермиона едва не потеряла дыхание.              — Я никуда не денусь, — прошептала она, убеждая скорее саму себя. — Ты вернёшься, и я буду здесь.              — Хорошо, — Беллатрикс улыбнулась, придвигаясь ближе. — Тогда нам надо нацеловаться на неделю вперёд.              — Согласна, — голос Гермионы задрожал, и она преодолела последние миллиметры между ними, поцеловав её.              Она снова с головой погрузилась в эти невероятные ощущения: дрожь до кончиков пальцев, тягучий узел внизу живота, который уже требовал развязки, но она не спешила. Ей хотелось растянуть этот момент, дышать им, пока было можно. Даже этих горячих губ, что смыкались вокруг её губ, даже влажного языка, осторожно забирающегося в её рот и проводящего по нёбу, хватало, чтобы утолить первые, самые настойчивые инстинкты страсти.              И всё же, в глубине Гермиона знала, что с каждым поцелуем она всё сильнее привязывается к Беллатрикс, и мысль о её отъезде в Швейцарию резала сердце острым страхом расстояния и неизвестностью. Но она ничего не могла поделать.              

***

             Двадцать пятого декабря в час сорок пять Гермиона спустилась на кухню и застала там маму. Джин сидела за столом, аккуратно перекладывая в пакеты шампанское, бутылку любимого грушевого кальвадоса и свёртки с подарками для Уизли. В воздухе стоял тёплый запах запечённой индейки с овощами — она, ещё горячая, дожидалась своего часа под блестящей фольгой.              — Ты выглядишь просто великолепно, — с улыбкой сказала Джин, отрываясь от забот.              Гермиона слегка смутилась. На ней было трикотажное бежевое платье в пол в рубчик, мягко облегающее её фигуру, и в свете лампы ткань казалась тёплой и чуть мерцающей.              — Спасибо, — тихо ответила она, накидывая пальто. — Где папа? Нам пора выходить.              — Да он, капуша, всё ещё выбирает рубашку, — с притворным недовольством отозвалась Джин, натягивая поверх кашемирового свитера свою верхнюю одежду.              Как раз в этот момент Майк появился на лестнице. На нём были светлые джинсы и зелёная льняная рубашка.              — Нет-нет-нет, милый мой, — покачала головой Джин, смерив его взглядом. — Эта рубашка совсем не сочетается с этими джинсами. Надень лучше коричневые брюки.              Майк недовольно поджал губы, но, вздохнув, развернулся и пошёл переодеваться.              Гермиона усмехнулась. Было в этом что-то трогательное, словно сцена из далёкого детства, когда мама и папа вместе и спорят о мелочах. Ей, как дочери, было приятно видеть их рядом, но взрослый разум подсказывал другое: если бы они снова сошлись, это обернулось бы бесконечной борьбой и взаимным раздражением.              Весело и интересно, когда мама приезжала, врывалась вихрем в их размеренную жизнь, устраивала хаос, встряхивала всё вокруг, а потом уезжала. Но отвратительно становится в голове, когда такое вечное беспокойство становится не визитом, а повседневностью.       Дом Уизли находился всего через две улицы, и дорога к нему занимала не больше десяти минут, особенно если идти тайными тропками, протоптанными в снегу между садами и заснеженными огородами. Воздух был свеж и хрустящий, пах дымом каминов и лёгкими снежинками, которые ложились на волосы и ресницы, оставляя крошечные искорки холода. Вдалеке мерцали гирлянды на соседских домах, и казалось, будто весь мир затаился в ожидании чуда.              Они, конечно, опоздали на несколько минут, но кто станет считать время в канун праздника?              Молли Уизли встретила их на пороге с самой широкой, тёплой и добродушной улыбкой, какую только могла подарить хозяйка дома, где всегда хватало места и детям, и гостям, и любому случайному путнику. За её спиной сквозь приоткрытую дверь виднелся свет, играющий на деревянных стенах, и слышались радостные голоса.              — Майк, Джин, да не стоило! — укоризненно всплеснула она руками, когда Джин протянула ей индейку и пакет алкоголем. — Совсем не стоило, у нас и так всё есть! Ну, проходите же скорее, а то стынет.              Внутри дом дышал праздником. Тепло камина мягко окутывало, согревая заледеневшие щёки, а воздух был густо насыщен запахами: яблочным пирогом с корицей, запечённой картошкой с розмарином, пряными специями и ветками сосны. Длинный стол уже был накрыт для многочисленного семейства Уизли и их гостей, в углу сияла огнями огромная искусственная ёлка, увешанная всем подряд — от выцветших игрушек, переживших не одно поколение, до блестящих новых шаров и детских поделок из бумаги, дерева и мишуры.              На экране телевизора в гостиной Джим Керри в образе Гринча скакал и строил гримасы, и смех его странным образом вплетался в общий уютный шум дома.              На диване развалился Билл, уткнувшись в телефон. Но, заметив Гермиону, он сразу поднялся: поздоровался с Майком крепким рукопожатием, дамам просто кивнул.              — Давненько мы не виделись, — сказал он, внимательно всматриваясь в лицо Гермионы. — Ты так выросла и стала по-настоящему красивой девушкой.              — Спасибо, — мягко улыбнулась Гермиона, наклоняясь, чтобы положить подарки под ёлку к остальным. Поднявшись, она добавила сдержанно, но уверенно: — Ты тоже повзрослел и выглядишь очень мужественно.              Её взгляд невольно задержался на тонком шраме на его подбородке, и Билл, заметив это, чуть кивнул, принимая комплимент.              — А не знаешь, где Джинни? — спросила она, стараясь перевести разговор.              — Должно быть, у себя наверху. Там же и Рон с Гарри.              — Оу… — на лице Гермионы мелькнуло удивление, глаза загорелись озорным блеском. — Я не знала, что Гарри тоже будет. Значит, вечер обещает быть интересным. Пойду поищу их.              — Хорошо… — Билл замялся, но всё же добавил чуть тише: — Платье тебе очень идёт.              Гермиона почувствовала лёгкий жар на щеках, и в этот момент за окном завывала метель, будто подчёркивая её смущение от такого внимания. Но в тепле и шуме этого дома, где пахло хвойными ветками, сладкой выпечкой и счастьем, было легко улыбнуться в ответ и сказать:              — Спасибо.              По пути к лестнице Гермиона всё же заглянула в кухню: Джин и Молли оживлённо беседовали и одновременно колдовали над последними штрихами к рождественскому обеду. Молли умело направляла процесс, а Джин смеялась и спорила, и всё это выглядело так естественно, словно они знали друг друга всю жизнь. В этом было нечто тёплое, уютное и по-домашнему настоящее. И даже немного волшебное, как в книгах о счастливых семьях, где все состоят в здоровых отношениях, только теперь это было перед её глазами.              Ступени под ногами приветливо поскрипывали, и этот звук разливался по дому, как тихая музыка. Гермиона знала эти скрипы с детства, каждый оттенок и каждую «ноту»: по ним можно было безошибочно определить, кто именно идёт. И от этого у неё внутри защемило что-то сладкое, словно детство вернулось хотя бы на мгновение.              Джинни повезло больше всех: у неё, единственной дочери в семье, была своя собственная комната на втором этаже. Гермиона постучала, и почти сразу из-за двери раздалось ворчливое:              — Да иду я, иду! — дверь распахнулась, и Джинни, увидев её, сперва испуганно ахнула, а потом тут же расплылась в улыбке и крепко обняла подругу. — Привет! Я не знала, что вы уже пришли. Боже, ты просто сногсшибательна! Но ты же в курсе, что Беллатрикс тут точно не будет?              На мгновение у Гермионы сжалось сердце. Имя, произнесённое так буднично, больно кольнуло изнутри. В груди будто разлилась пустота, и ей пришлось приложить усилие, чтобы не выдать себя взглядом. Она медленно вдохнула, отгоняя волнение, и, собравшись, ответила ровным тоном:              — Я оделась для себя, — спокойно сказала Грейнджер, хотя внутри дрожала от недосказанного. — Да и фотографии никто не отменял.              — Гермиона? — дверь напротив приоткрылась, и показался Рон, разлохмаченный и всё такой же нескладный. — Я услышал твой голос!              — Привет! — следом из той же комнаты почти выпрыгнул Гарри. Он был явно счастлив, что праздники проводит не у Дурслей, и, сияя, крепко приобнял Гермиону. — Пойдёмте вниз, все уже собираются!              Сверху донеслись торопливые шаги близнецов и Перси, дом постепенно оживал, наполняясь шумом, смехом и предвкушением праздника. Казалось, каждая стена впитывала этот живой гул, согреваясь изнутри. Все Уизли стекались в гостиную, кроме одного — Чарли. По словам родителей, он остался в Европе со своей девушкой, и даже его отсутствие казалось лишь штрихом к общей картине семейной полноты.              — Привет, Гермиона! — хором протянули близнецы, догнав её и Джинни.              — Привет, — она улыбнулась и, схватив Джинни за руку, потянула её на диван, ощущая ту особую лёгкость, которую приносит только дружба, проверенная временем.              — Садитесь все за стол! — строго, но с привычной заботой скомандовала Молли. — Быстрее, в три начнётся выступление королевы!              И всё закружилось. Тарелки одна за другой наполнялись золотистой индейкой, ароматным картофелем, овощами и подливкой. Бокалы звенели, вспыхивая янтарём и рубином напитков. Молли неутомимо носилась между кухней и столом, успевая поправить скатерть, разлить соус и проверить, досталось ли всем пирога, пока Артур не взял её за руку и почти торжественно не усадил рядом с собой:              — Хватит бегать, Молли. Присядь и поешь нормально.              Гермиона смотрела на это с каким-то детским, искренним восторгом. За последние годы она привыкла к Лондону, к праздникам с друзьями, но всё это было другим: весёлым, алкогольным и шумным, но не родным. Здесь же всё дышало теплом: спорящие братья, смех близнецов, заботливый голос матери, мягкий смех отца, шум посуды, запах корицы и яблок — всё сливалось в одну живую, уютную мелодию Рождества.              Она ловила себя на мысли, что сердце щемит от счастья и тоски одновременно. Чего-то не хватало. Вернее — кого-то. Беллатрикс. Её улыбки, её колкого юмора, её взгляда, от которого становилось то жарко, то холодно. Гермиона представила на миг: вот она сидит рядом, облокотившись на спинку стула, лениво вертит в пальцах бокал шампанского, чуть насмешливо глядит на суету, но где-то в глубине глаз — мягкость, доступная только ей.              Но этот образ растворился так же быстро, как и возник. Беллатрикс сейчас далеко, в своём мире, со своим кругом людей. У неё — свои традиции, у Гермионы — свои. И всё же она не могла не верить: когда-нибудь их миры пересекутся и здесь, в этой точке, где запах хвои и смех смешиваются с домашним уютом. И, может быть, тогда они отпразднуют Рождество вместе.       — Я живу с маньяком, — жаловался Гарри друзьям во время десерта, когда взрослые уже увлеклись своими разговорами и не обращали на них внимания. Рон, Гермиона и Джинни придвинулись ближе. Гарри понизил голос: — У нас в гостиной стоит общий компьютер, за которым обычно работают я и дядя Вернон. Недавно я случайно заглянул в историю поисков и там было гей-порно. Мне реально страшно.              Рон вытаращил глаза:              — Треш!              — Может, это миссис Дурсли? — предположила Гермиона. — Ну а что между уборкой, глажкой и потаканием прихотям сыночке-корзиночки она должна как-то расслабляться.              — Сыночка-корзиночка? — Рон с трудом удержался, чтобы не прыснуть прямо в сок.              — Да, — совершенно серьёзно объяснила Гермиона. — Это тип мужчин, которые не берут ответственности, не стремятся к самостоятельности, полностью зависят от матери. Она воспитывает его как продолжение себя, защищая от любого намёка на реальный мир. Вот так и получается эмоционально незрелый «сыночек-корзиночка».              — Звучит очень про Дадли, — кивнул Гарри, угрюмо ковыряя ложкой остатки пирога. — Но я всё равно не верю, что тётя это смотрела. Я теперь даже комнату подпер комодом.              — Если что, всегда можешь остаться у меня, — тихо сказала Гермиона, слегка коснувшись его руки.              — Или у нас, — добавила Джинни с заговорщицкой улыбкой и подмигнула Гермионе: для неё это была возможность быть рядом с Гарри подольше. Они как раз официально начали встречаться, и сейчас у них был тот самый сладкий, головокружительный «букетно-цветочный» период, когда хочется всё время быть вместе. Прямо как у Гермионы и Беллатрикс.              Гермиона невольно вздохнула, вспомнив, что не увидит Блэк до конца каникул. В груди сжалось, словно кусочек праздника обломился и выпал из её рук.              Гарри впервые за вечер немного расслабился и даже улыбнулся:              — Спасибо. Если что — воспользуюсь вашим гостеприимством.              В этот момент голос Молли разрезал их полушёпот:              — Так, всё, дети! — она взяла пульт и прибавила звук телевизора. — Ещё минута осталась!              Разговор тут же оборвался. Все повернули головы к экрану. В гостиной воцарилась особая тишина — такая, в которой слышно, как потрескивают дрова в камине и как у кого-то тихо звякает вилка о тарелку. Даже свечи на ёлке будто замерли.              На экране показали церковный хор мальчиков, их голоса сливались в звонкое, почти хрустальное звучание. А потом появилась сама королева Елизавета II — прямая, спокойная, в блестящем белом узорчатом платье, воплощение непоколебимого достоинства. За её спиной сияла огромная ёлка, украшенная золотыми серебряными шарами и огоньками, на столике рядом стояли рамки с фотографиями королевской семьи.              Взгляд Гермионы случайно зацепился за самую свежую фотографию: семья принца Чарльза, и особенно — принц Гарри с Меган Маркл. Её пробрала ироничная улыбка. Знала бы королевская семья, какой скандал их ждёт впереди: «мегзит», интервью, мемуары Гарри. Она ведь сама, из чистого любопытства, пролистала их, а потом обменяла в библиотеке книгу на сборник рассказов Замятина. Вот настолько это было ужасно. Но самое смешное, что в английском языке появился глагол — «меганмарклить». Было бы славно выложить на стол эту информацию и разбогатеть. Вот только кто ей поверит?              Королева заговорила, и её слова отозвались в священной тишине дома:              — Для многих служба «Девять уроков и колядок» из Королевского колледжа Кембриджа — это время, когда начинается Рождество. Его слушают миллионы людей по всему миру, и он начинается с того, что хорист поёт первый куплет «Once in Royal David's City»…              Гермиона вслушивалась, ловя каждую интонацию. На экране сменялись кадры: военный парад, самолеты, свадьбы принцессы Йоркской Евгении и Бруксбэнка, принца Гарри и Мэган Маркл, рождение третьего ребенка у принца Уильяма.              — В некоторых культурах считается, что долгая жизнь приносит мудрость. Хотелось бы так думать. Возможно, часть этой мудрости заключается в том, чтобы признать некоторые из загадочных парадоксов жизни, таких как-то, что человеческие существа имеют огромную склонность к добру и в то же время способность ко злу.              Эти слова кольнули Гермиону особенно сильно. Добро и зло. Разве не это вечный спор внутри Беллатрикс? Та некая тьма, которая живёт в её глазах, и то неожиданное тепло, которым она смотрит только на неё. Парадокс во плоти, её личная загадка. И именно это сводило Гермиону с ума больше всего.              — Но несмотря на многие изменения, которые я видела за эти годы: вера, семья и дружба стали для меня не только постоянными, но и источником личного комфорта и уверенности, — продолжала королева.              Гермиона поймала взгляд отца: он подмигнул ей и улыбнулся. И она улыбнулась в ответ. Да, есть хотя бы один абсолютно стабильный человек в её жизни. И всё же сердце снова отозвалось тихим, тянущим желанием: как же хотелось, чтобы и Беллатрикс сейчас была рядом, здесь, в этом шумном, уютном доме, среди запаха пирогов, пудинга, пляски огня в камине и ёлочных огней.              Но её здесь не было. И, возможно, именно поэтому Гермиона особенно остро ощущала: этот вечер останется в памяти. Суета Уизли, звон бокалов, размеренный голос королевы, тёплый смех друзей и родных. Она вздохнула, приобняла Джинни, чтобы скрыть нахлынувшее чувство, и вновь посмотрела на экран. Пустота начала понемногу отступать. Джинни, уловив ее эмоции, сжала ладонь в знак поддержке.              Гермиона ответила улыбкой и позволила себе поверить, что даже в разлуке с Беллатрикс её окружает свет, в котором можно ждать встречи.