3.

Покинув квартиру Нэнси, я проследовал к своей машине, потянул ручку, но дверь не открылась. Затем — ещё раз, уже с нажимом, после чего металл с предупредительным скрежетом потребовал его не испытывать. Двери машины оказались заблокированы, а я забылся, что «лёгкое нажатие» и «разрушительная сила» для меня — почти синонимы. Я потянулся за ключом, разблокировал все двери и, присев в салон, прикоснулся ладонью к запотевшему стеклу. Холодное и мокрое. Снаружи — слякоть, пронизывающий ветер и хмурое небо. В машине я пробыл недолго и покинул её сразу же, как обнаружилось, что в ней не хватает места для меня и моих бесчисленных вопросов. Наверное, даже если бы я тогда вернулся к Элле и в настоящем не видел совершенно другую девушку с её лицом, наши отношения всё равно были бы обречены. После обращения в вампира я просто не знал, что во мне осталось от человека. В любом случае, если бы Элла меня тогда встретила, это был бы не я. Ночь я провел на скамейке. Обледеневший асфальт вокруг был усеян окурками и птичьим пометом, будто голуби в этом районе собирались на перекур. Для Нэнси у меня была заготовлена выстроенная теория о ночевке в мотеле. Поделись я с ней правдой о слиянии с ландшафтом ее района, где поджидал неизвестного вампира, она бы точно оборвала все нити, ведущие к ее сердцу. И без того я походил на маньяка, сотканного из клише — как эссе выпускника, скачанное из интернета. Я молниеносно метнулся за дом, когда Нэнси вышла из подъезда. Она зевала и потирала щеки, искусанные морозом. Короткая куртка подчеркивала строгость ее полицейской формы. Взглянув на часы, я удивился. Шесть утра. И по небу разливался рассвет, похожий на тающее в блюдце персиковое мороженое. Потеки оранжевого расплывались по блекнущей темноте. Очень щедро со стороны рассвета было одарить своим вниманием район Нэнси, где не приживалась никакая красота. Меня слегка обескуражило, что ее рабочий день начинался раньше, чем люди успевали сделать первый глоток кофе. Но Нэнси выглядела сонной, перешагивая высокие сугробы исключительно на силе своего оптимистичного настроя. Перейдя дорогу, ее силуэт подтаял в холодной изморози и окончательно исчез в косом переулке, ведущим к автобусной остановке. Я вернулся к облюбованной скамейке. Снег хрустел под ногами, вторя моей тихой поступи, а небеса, словно вспоров перину, осыпали меня снегом, оседающим на одежде. Перед моим уходом Нэнси сообщила, что ее арендодатель, Ричард, у которого припасен для меня скромный угол, появится к восьми утра. Она передала ему мой номер, но он не звонил. Я лениво крутил телефон в руке и в мыслях кропотливо расписывал свой дальнейший план. В первую очередь необходимо обзавестись чемоданом, набить его одеждой и прочей мишурой. И, пока я не сблизился с Нэнси, стоит придумать легенды о каких-то увлечениях и хобби, чтобы в «нерабочие» дни я также выглядел живым человеком, а не тенью, маячащей в своем жилище. Ричард вырос передо мной, как черт из табакерки. Я непроизвольно вздрогнул, выпрямился и попался под внимание узких зеленых глаз. Между ними примостился нос с горбинкой, на крыльях которого покоились дужки очков в толстой оправе. — Вы — Джаспер? Так? Приветствую, — Ричард, видимо, не привык тратить время на бессмысленные формальности, поэтому сразу протянул ладонь. Я пожал ее, кивнув. — Покажу вам квартиру, обсудим арендную плату, коммуналку, ну и срок сдачи. Вы на сколько снять хотите? — На год, — непринужденно бросил я, следуя за Ричардом. Поднимаясь по лестнице, он громко и скрипуче вещал: — Отлично, с постоянниками удобней. Ну, знаете, если на месяц сдавать или посуточно, то столько проблем потом. Я слышал от своего знакомого, как ему студию в Порт-Анджелесе чуть не разнесли. Вот так студенты сняли на недельку. За ремонт потом он греб с них, нахалов, но я не очень хочу конфликтов, поэтому сойдемся, надеюсь, с вами на порядочности и ответственности, Джаспер. Квартира Ричарда была плевком в лицо моим ожиданиям. Там я ощутил себя не просто в убогом жилище, а в обветшалом склепе, где каждая щель нуждалась в аварийном предупреждении. Паркет хрустел под ногами, штукатурка на стенах, казалось, вот-вот обрушится, готовая раскрыть мне о всех тайнах строительства в прошлом веке прямо здесь и сейчас. Рядом с диваном, чье днище почти касалось пола, я подцепил обрывок цветастых обоев, а он оказался дверью в кишащий тараканий дом. Дюжина этих насекомых разбежалась врассыпную, избегая незваного гостя. Я глубоко вздохнул, поморщившись. В смрадном коктейле затхлости и запустения улавливались призрачные нотки освежителя воздуха. Будто розы проросли на помойке. — Квартира, конечно, требует ремонта, — вещал Ричард, с деланой непринужденностью расхаживая по гостиной. — Но я тут ничего трогать не разрешаю. Это, так сказать, память о родителях. Они здесь жили. Мебель можете двигать, и все. Ясно? — Ясно, — кивнул я, взметя взор к потолку. Он пока еще не обвалился, но я был уверен, что это только пока. Ричард явно пытался всучить мне эту рухлядь. Жестикулируя, он кивал то на синий диван, просиженный до основания, то на стул, грозившийся одарить занозами, то на покосившийся столик. В спальне обнаружилась односпальная кровать, своим видом оскорбляющая память всех односпальных кроватей мира. Матрас зиял неприкрытой грязью. Его некогда белая поверхность теперь являла собой нечто среднее между асфальтом и старой половой тряпкой, с хаотичными разводами желтых и белых пятен. Как булка с изюмом, пораженная плесенью. Окно притворялось закрытым, но сквозь щели гулял ветер, колыхая выцветшие занавески и рассылая с подоконника в свободный полет десант тараканьих личинок. Я кивал и кивал, слушая Ричарда, расписывающего достоинства своей дыры с тем же энтузиазмом, с каким мать хвалит таланты своего бездарного отпрыска. Окидывая взглядом ванную комнату, он с гордостью указал на, признаться, вполне приличную душевую кабину, но разбитую спинку унитаза демонстративно игнорировал, как досадный каламбур. Я застыл в дверях, снова кивая. Чувствовал себя шахтером, замурованным под завалами, у которого не было другого выхода, кроме как греть кости здесь, лишь бы быть рядом с Нэнси. Ричард был пухлым мужчиной с румяным лицом. Его волосы выдавали возраст, но они были не с благородной серебристостью, а с белесой жидкостью застывшего бетона. Ричард был краток на протяжении почти получаса. На мои вопросы о качестве воды и перебоях с электричеством, заданные с целью проверить его реакцию, он закатывал глаза и размахивал руками. Эти ужимки смотрелись на нем так же нелепо, как попытка здоровенного байкера сыграть снежинку на детском утреннике. Стоило мне приблизиться к Ричарду, как он тут же отскакивал, как стайка мелких рыбешек от акулы. Натягивал на лицо маску беззаботности и продолжал лить воду из пустого колодца. В тусклом свете лампы блестело его обручальное кольцо. Наверное, что такой, как Ричард, не просто держался за юбку жены, а прятался под ней, как гном под грибом во время ливня. Выглядывал оттуда робко, чтобы убедиться, что мир по-прежнему неприветлив, и тут же нырял обратно в теплое болото. В конце «экскурсии» Ричард с усталым вздохом рухнул на диван. Я взял с кухни стул и сел напротив. — Полторы тысячи в месяц, Джаспер. Устраивает? — Да, — пожал я плечами. — А сколько за коммунальные? — Зимой в районе трехсот долларов. Летом поменьше. Устраивает? — Да, — снова пожал я плечами. В душе же я думал, что за такие апартаменты вообще платить не должны. Их жильцам нужно доплачивать за риск для жизни. Пока Ричард доставал из портфеля распечатанный договор аренды, из-за дивана выползла крыса. Вальяжно, по-хозяйски, даже задержавшись на секунду под моим взглядом, словно это я собирался стать ее соседом. — У вас тут много крыс? — прямо спросил я. Ричард заметно стушевался. — Видел одну. — Одну? — уточнил он, тут же расслабившись. — Одна — это не страшно. Но да, Джаспер, дом старый. Сами понимаете. Крысы есть, тараканы. Летучие мыши залетают, но это мелочи. Зато аренда недорогая, и район тихий, спокойный. Тише только кладбище, как говорится. Но я не понял, — Ричард вперил в меня серьезный взгляд, застыв с ручкой в руке. — Устраивает? — Да, — повторил я, не закатив глаза, а бегло посмотрев на потолок. Ричард даже плечи расправил, убедившись, что я не шучу. Он принялся заполнять договор, перескакивая на посторонние темы. Время чудовищно медленно тянулось. Ричард извергал тирады со скоростью двадцать слов в секунду, и ему мог позавидовать любой пулеметчик. В компании тараканов, совершающих нервный марш-бросок по стенам, я узнал, что к своим пятидесяти годам Ричард болен всем на свете. Давление у него скачет, спина ноет, а в голове вечный туман, словно там плещется застоявшаяся вода из аквариума. — Прошу прощения, что перебиваю, Ричард, — он тут же осекся, вопросительно вскинув бровь. Я кивнул на договор. — Может, обсудим день внесения арендной платы? Я услышал, как Ричард недовольно фыркнул. Лицо его омрачилось. Как всегда — стоит мне заткнуть фонтан жалоб и излияний, как я превращаюсь в невоспитанного грубияна. Ричард очень напоминал мне моего первого командира. Не зря их даже звали одинаково. Ричард вызвался заполнить мои данные сам. Я ни спорил, диктуя ему свою фамилию, дату рождения, место работы. Плату за аренду Ричард предпочитал получать по старинке — наличными, четырнадцатого числа каждого месяца. Пока он усердно выводил буквы, я прислонился к окну, делая вид, что интересуюсь пейзажем. На втором этаже городские выхлопы усердно набивались мне в соседи. Да и от самого Ричарда исходил не самый приятный запах. Одежда на нем была чистой и опрятной — из-под расстегнутой черной куртки виднелся накрахмаленный воротник серой рубашки, а на синих брюках не было ни единого пятнышка. Но Ричард вонял. Почти час в его компании вызвал во мне острое желание заболеть насморком. На все то время, пока я собирался здесь жить. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь возненавижу свой безупречный нюх. К счастью, представление в театре абсурда под названием «Общение с Ричардом» подошло к антракту. Он заштамповал данные в договоре, а я чиркнул свои подписи. Залог и оплату первого месяца Ричард был готов принять завтра, но уже сейчас выдал мне ключи. Я принял их, а брелок в виде летучей мыши скользнул между пальцами. — Что-то не так? — поинтересовался Ричард. Его взгляд буравил мое лицо, как рентген. — Интересный брелок, — честно вымолвил я. — Дочь подарила, — доложил Ричард таким же тоном, как автоответчик. В прихожей он застегивал куртку, попутно вываливая на меня. — Я оставил некоторые вещи. Не хочу их тащить в свой дом. На кухне тарелка, фильтр для воды, пакеты мусорные, тряпки. В стеллаже книги какие-то. Чтобы не зачахнуть без интернета. А, да, — Ричард резко выпрямился и посмотрел на меня. — Интернета нет. Свой мобильный можешь использовать, а то сюда вай… Трай? — Вай-фай. — Вот этот не тянут. Проводка дохлая. Еще воду отключили, Джаспер, но это не страшно. На пару дней или месяц, потом дадут. Просто предупреждаю. Закончив извергать поток приятных новостей, Ричард попрощался и ушел, пообещав или пригрозив, что после завтрашней оплаты будет наведываться в гости раз в пару недель. Видимо, чтобы удостовериться, что рассадник насекомых на месте, а сам я поддерживаю нужный уровень грязи. Вот, получается, мое новый дом. Когда я вернулся в гостиную, то ничего не изменилось. Вокруг лишь скомкалась приятная тишина. Нэнси я отписал сообщение, что успешно снял квартиру. Она кинула емкое: «Ок». В дословном переводе это, вроде, означало, что я — пустое место, или что она — занята. Воспользовавшись отсутствием Нэнси, я прокрался в ее квартиру. Это не составило труда, потому что замок на ее двери держался на честном слове. Вновь обнюхивая каждый угол, я надеялся поймать шлейф чужака. Как ниточку Ариадны, ведущую к логову Минотавра. Но тщетно — весь запах засосала в себя морозная улица. Из любопытных наблюдей — в квартире Нэнси на удивление чисто. Да, воняет. Да, гнезд тараканьих также достаточно, но зато уютно. Единственное, что объединяло наши квартиры, так это обещанное Ричардом отсутствие воды. К двум часам дня я логично предположил, что Нэнси заканчивает работать вечером. У меня мелькнула мысль поймать ее в городе. Стать тенью и следовать за ней по пятам, чтобы никакой враждебный вампир не посягнул на ее кровь. Но эта идея, как мыльный пузырь, лопнула, не успев оторваться от поверхности. Так я приятно обнаружил, что в море моего безмозглого помешательства встречались островки здравого смысла. Ведь в часы, когда Форкс не спит, Нэнси скорее наткнется на мое лицо, чем я на чужака. Раз он все это время не попадался ей на глаза, то, вероятно, в городе этого тем более не произойдет. А уж рядом с домом я их обоих точно учую. Вскоре я решил провести обход дома. Останавливался у каждой двери и концентрировался на голосах и запахах. Мой этаж оказался абсолютно безлюдным. Либо на нем обитал лишь я один, либо мои соседи разлетелись по работам и учебам. Четвертый был таким же — пустым и безмолвным. На третьем, возле двух квартир, я уловил женский и мужской голоса. Один детский, девичий. Но запахи хозяев были неуловимы в общей вони. Я не представляю, как можно было жить в этой вони. Ко всему можно привыкнуть, но чтобы настолько? На втором этаже, где жила Нэнси, из-за двери параллельной квартиры вещал гулкий голос ведущего телемагазина. Я удивлен, что в 2018 году телемагазины еще не вымерли. Но вот, они есть. Ведущий предлагал купить один телевизор, а второй получить в подарок и, все так же, интриговал, что из этих двух телевизоров покупателю предстоит собрать один нормальный. Я вернулся в свою квартиру, когда на часах пробило пять вечера. Чтобы убить время до прихода Нэнси, я решил воспользоваться предложением Ричарда о каких-то оставленных книгах. Все они оказались свалены в маленьком стеллаже. Но меня, старого книжного червя, вскормленного энциклопедической пылью, не заинтересовало ни одно чтиво. Аннотация первой книги — «Все на своем месте», — между строк обещала историю об ослепительном и хамском мужчине, который пытался добиться внимания «незаурядной» тихой мышки. Мне претят такие истории. Большинство героев-любовников, вопреки своему названию, напоминают не любовников, а рычащих ягуаров над куском мяса. Такое грустное, но любопытное наблюдение. Но обложка этой книги выглядела привлекательно. Большинство обложек книг так выглядят — ярко, помпезно, кричаще, что затмевают собой сияние заключенных в них мыслей. Я перебирал другие книги. «Бессоница», «Пролетая над гнездом кукушки», «Человек, который принял жену за шляпу», «Слова на стене», «Осиная Королева», «Бойцовский клуб». Слышал только о последней, но это неудивительно. В девяностые было легче удержать ветер в решете, чем избежать новостей об этом мировом бестселлере. Я читал его один раз. Мне хватило. Обаянию остальных книг я тоже не поддался, потому, закрыв стеллаж, подумал сходить до магазина с одеждой и бытовыми принадлежностями. Или как там еще назывались подушки, постельное белье и всякий домашний скарб. Но в прихожей раздался стук. За дверью точно застыл знакомый мне, острый блеск в больших глазах. Возможно, что у Нэнси такие большие глаза только для того, чтобы регулярно смотреть на меня с удивлением. Я открыл дверь. И нахмурился, под стать такому же хмурому лицу Нэнси. — Липа, ты обустроился? — спросила она, аккуратно заглядывая в квартиру. Я отступил, приглашая ее внутрь. Но Нэнси вскинула ладони, еще больше нахмурившись. Из ее голоса исчезла мягкость. Теперь им можно было открывать консервные банки. — Нет, Джаспер, спасибо. Я пришла поздравить тебя с новосельем и сказать, что нам не стоит больше общаться. Так близко, как ты хочешь, — она провела ладонью по волосам, взяв паузу. — Я весь день думала, что ты все-таки ведешь себя слишком странно. Благодарю, что хочешь мне помочь, но в твоем желании слишком много подозрительного. Так что, сосед… Увидимся как-нибудь. — Подожди, — рассеяно попросил я. Нэнси замерла, обернувшись с прищуром. — Почему ты передумала? Я же сказал, что просто хочу помочь. — Вот это как раз слишком странно, Джаспер. По чесноку, ладно… — она вздохнула, понурив плечи. — Ты меня напрягаешь. Очень напрягаешь. Оставим наши отношения на уровне приятельских. По крайней мере, сейчас точно. Пока. И Нэнси захлопнула дверь, будто отрезала жизнь. Бодрая дробь ее каблуков возвестила о бегстве по лестнице. Я впал не в ступор, а в паралич, вперив взгляд в стену. За долгие годы жизни я, к сожалению, так и не понял, что конкретно влияет на настроение женщины. Одно радовало. Нэнси сказала, что мы оставим наши отношения на уровне приятельских, но не навсегда. И она была в безопасности. Но эта мысль тут же дала мне пощечину. Я бросился в гостиную, распахивая окно и вываливаясь почти всем телом наружу. Я опять слишком потерялся и пропустил тот момент, когда Нэнси оказалась на территории района. Удрученно вздохнув, я прижался к стене, проведя ладонями по лицу. Если я не начну чувствовать хоть капельку запаха Нэнси, то в будущем… Велик риск, что это приведет к катастрофе. Я должен был ее чуять. Но она даже к искусственным уловкам не прибегала. Иными словами, духами не пользовалась. Ничем не пахла. Су-ма-сше-ствие. Весь вечер я провел на кровати, закинув руки за голову и смотря в потолок. Тараканы записались в назойливые поклонники, облепляя мою кожу, но я стряхивал их на пол. Множество мыслей роилось в моей голове. Нэнси… Она могла придумать тысячу отговорок, чтобы не общаться со мной. Но, видимо, не находила ничего плохого в правде. В этом они с Эллой были похожи. Только Элла всегда лежала на моей ладони — открытая книга, честная до наивности. У нее даже в мыслях не было что-то скрывать. Логично, что Нэнси не собиралась стать такой же по щелчку пальцев. Но у нее на лице было написано: «Хоть миллион раз щелкни, Джаспер, а я всегда сама буду решать, чем с тобой делиться, а чем нет.» Я подскочил на кровати, когда часы известили о начале одиннадцати. Самое время выйти на улицу, застыть под окнами Нэнси и охранять ее. Когда-нибудь двери ее квартиры снова распахнуться передо мной. Я не верю в поражения. Только во временные трудности, как в задержку рейса. И неожиданно меня настигло хорошее настроение. Окна в квартире Нэнси были открыты. Она не спала. Я сполз по стене дома, утопая в грязной снежной каше и прикрывая глаза. Вслушивался в соловьиную трель Нэнси. Но, увы — фальшивую. С губами, натянутыми на ниточку. Она вкинула с нервным смехом: — Мам, ты даже разговариваешь со мной странно. Буд… Нет, мам, я не драматизирую. Я повел плечом, чуть склоняя голову и пытаясь уловить голос матери Нэнси. Когда мне это удалось, то пришлось согласиться, что он действительно звучал странно. Озадаченно. Будто яблоня общалась с клубникой, затерявшейся у своих корней. У меня с матерью были похожие отношения. Готов был поклясться, что мать Нэнси так же считала, что дочь топчет чужие газоны. Но моей не удалось сковать меня цепями устойчивых предрассудков. Ее капризы не стали моими скрижалями, а ущемления не пустили корни в мое самолюбие. И ее причуды — не мои законы. — Нормально все на работе, мам. Да, нормально. Правда. Да. Мам, не волнуйся! Если уволят, то пойду в армию, дослужусь до генерала. Вот увидишь! Эта тирада Нэнси вызвала у меня улыбку. Но болезненную, словно вырезанную скальпелем. Сумасшествие, острое, как осколок зеркала — Нэнси так похожа на Эллу, а я — на нее. Но мне не сразу захотелось стать генералом. Не по велению сердца, а чтобы Элла… Элла… С замиранием сердца прочитала в газете мою фамилию. Позже Нэнси утихла. Доверившись ногам, я зашагал вокруг дома, и гнетущие мысли ненадолго отступили. Блаженная передышка. Ключ к Нэнси, к этой шкатулке с секретами, я обязательно найду. Я настойчиво, но осторожно, как взломщик, проберусь в ее жизнь. В ту часть, что от меня закрыта. И чем толще будет дверь, тем яростнее станет мой натиск. Ночь прошла без происшествий. Как и вчера, в шесть утра я проводил Нэнси взглядом, пока она не растворилась в серой дымке переулка, после чего я вернулся в квартиру. По плану — имитация нормальной человеческой жизни. Я добрался до своей машины, оттуда вырулил в Порт-Анджелес, к торговому центру. Первым за день потревожил звон колокольчика над дверью магазина одежды. Свою я оставил в особняке, но консервативный вкус всегда ношу с собой. На кассе девушка, осыпая меня смущенными улыбками, пробила три одинаковые черные рубашки, три одинаковые черные футболки, синий пиджак и зеленый кардиган. Одну пару синих джинсов, одну пару черных джинсов. В другом магазине я нашел зимнюю дубленку с овечьим мехом на воротнике, но обувь к ней решил не подбирать. К моим ботинкам не было претензий не только у простых смертных, но и у самой зимы. Еще я закупил постельное белье, одеяло и пару подушек. Надеюсь, все это добро не испугается моего жилья, когда я туда вернусь. Прикинув, что на кухне всего одна тарелка, глубокая, и полное отсутствие столовых приборов, а также сковородок и кастрюль, я закупил всего по паре экземпляров. Набитые пакеты тяжело вздохнули в багажнике, и машина понесла меня в Форкс. Давно-давно, когда я впервые там очутился, мне сразу показалось, что в этом городке возможно все. Приехав в центр, я почувствовал в груди слабое, но настойчивое шевеление — предчувствие, похлопывающее меня по плечу. У меня было твердое алиби — я завис у полицейского участка, ожидая, пока Нэнси закончит смену, потому что радио надрывалось, предвещая вечером снегопад. Значит, большинство прохожих, как перепуганные мыши, поспешат укрыться в своих норах. Нэнси должна быть в безопасности. Эта мысль превращала время из медлительных часов в стремительные минуты. Я не чувствовал никакой усталости. В конце рабочего дня Нэнси вышла из участка, натягивая капюшон куртки на ходу. Снегопад, как и было предсказано, обрушился на город. Девушка щурилась, потирала покрасневший от мороза нос и прятала его в белый шарф, бодрым шагом направляясь к остановке. Ее автобус пришел быстро. Когда Нэнси запрыгнула внутрь, я вдавил педаль газа и помчался на обгон. У меня созрел отличный повод для разговора. Дождавшись Нэнси, я выбрался из машины, картинно потягиваясь от усталости. Она остановилась рядом, застигнутая врасплох. — Привет, — тихо поздоровалась. — Привет, — я вмиг задержал ее вопросом. — Как прошел твой день? — А у тебя? — она ловко парировала, перебрасывая мяч на мою сторону. — Не тот день, который я бы хотел, — честно признался я. Нэнси подалась вперед, улыбаясь. — Слушай, Джаспер, извини, но честность тебе не к лицу. Я заложил руки за спину, слегка склоняя голову и ответил: — Возможно, lutin. Но тебе она очень идет. Так как все-таки прошел твой день? Как успехи в расследовании? Я ощутил, как Нэнси вздрогнула. Послышался знакомый звук — это ее скелеты в шкафу тревожно зашевелились. Я решил испытать удачу еще раз. Мой опыт подсказывал, что удача обожает неожиданно появляться. Как грабитель, промоутер или продавец лотерейных билетиков. В остальное время удача — как бабочка, а мы — ловцы с сачком. — Если хочешь, можем обсудить наши сегодняшние подвиги за кружкой кофе. Но я не настаиваю, — я отвел взгляд в сторону, когда глаза Нэнси неодобрительно сощурились. — Мне просто интересно, как прошел твой день, lutin. — Плохо, липа, — раздраженно ответила Нэнси, сделав шаг к входной двери. — Теперь иди со своим интересом пить кофе в одиночестве. Я хмыкнул, наблюдая, как она исчезла в подъезде. Может, Нэнси не хватало артистизма, но она умела с точностью попадать в ожидания собеседника. Как я и предполагал, она была чем-то взбешена, и манера ее речи была тому подтверждением. Конечно, я оставил Нэнси в покое. Мне все равно очередной ночью сидеть под ее окнами. Этим я и занялся, когда заправил кровать постельным бельем, расставил посуду по кухонным шкафчикам, разложил одежду. Если теперь моя квартира не выглядела жилищем обычного смертного, то я не знаю, что еще можно сделать. Эта ночь прошла спокойно. Но в шесть утра Нэнси так и не вышла из дома. Я сразу проверил в телефоне день недели. Не прогадал — суббота. У нее был выходной. Вскоре я обнаружил, что лучшим отдыхом для Нэнси была смена деятельности на бездеятельность. После работы она шла по жизни, засунув руки в карманы куртки. На выходных — порхая. Так она вышла из своей квартиры, вмиг замерев. — У тебя все хорошо? — поинтересовалась Нэнси. — Я меняю лампочку, — непринужденно пояснил я. Маленькая лестница подо мной держалась на последнем издыхании, доживая свои дни. Но Нэнси беспокоил вопрос не моей безопасности, а то, что я менял лампочку именно на ее этаже. Согласен — это выглядело странно, словно я намеренно создавал ситуацию. Но еще странней было не иметь никакого света в подъезде, от чего жильцы ранним утром и поздним вечером познавали его территорию на ощупь. — Джаспер, ты меня преследуешь, — твердо известила Нэнси, уперев руки в боки и надвигаясь на меня. Я кинул ей притворно-удивленный взгляд, парировав: — А мне кажется, что это ты меня преследуешь, lutin. — Да ладно? — Ты вышла именно тогда, когда я решил поменять лампочку. Признавайся, поджидала за дверью? — Я сейчас столкну тебя с лестницы. — Подожди, — новая лампочка, наконец, заняла свое место. Я улыбнулся. — Теперь можешь толкать. Но я тебе ничего не сделал. — Признавайся, липа, на каком столбе висит твое лицо? — Нэнси говорила смешные вещи абсолютно серьезно. — Видел на столбе возле кафе, в котором мы проводили время. Съездим — посмотрим? — я отвечал ей так же. Я не вовремя на нее взглянул, когда спустился с лестницы. Она не успела надеть нужное выражение на лицо, потому лишь хмыкнула, отвернулась и сложила руки на груди. — Предлагаю вместе с кофе поужинать, Нэнси, — мягко продолжил я. — Я не голодная, — отмахнулась Нэнси. — Аппетит приходит во время еды, — мне удачно вспомнилась такая мудрость. — Жаль, что еда не приходит во время аппетита, — вернув на меня глаза, Нэнси превратила их в свой знаменитый прищур, добавляя. — Я не ужинаю с маньяками. — Раз я маньяк, тогда повяжи меня, Нэнси. Или сдай своим коллегам. Я замер. Нэнси улыбнулась. Улыбка была лучшим изгибом на ее теле. — Я слишком добрая, чтобы сдать тебя. В уголках моих губ проскользнула усмешка, на что Нэнси разразилась сарказмом: — Не могу интерпретировать твое выражение лица, Джаспер. Доброе сердце — это стыдно, гордо или смешно? Я замешкался с ответом. Нэнси победно хмыкнула. Рот ее дернулся и выплюнул «всего хорошего», прозвучавшее как «пошел ты к черту.» Я ждал, что она зайдет в свою квартиру. Но Нэнси этим ожиданиям не поддалась. Она вогнала меня в еще большую растерянность последующей речью. — Джаспер, если все же решишь меня убить, то только не пистолетом. Ладно? Выбери другой не романтический способ. — Убийство пистолетом — это не романтика, — сердито цокнул я. — Прикольно, — Нэнси ощерилась. Взяла она в дурную привычку выбивать из меня ненужный воздух. — Ты зацепился только за романтику? Этот выпад я тоже проигнорировал. Сегодняшний день еще вчера не задался. Мне нравится суховатый, желчный юмор Нэнси. Он мне тоже по размеру, по фасону, по фигуре. Но я начал терять связь с реальностью. Не понимал, когда она шутит, а когда говорит всерьез. — На других этажах ты тоже поменял лампочки? — спросила Нэнси, когда я подхватил лестницу. — Разумеется, — я с раздражением продолжал. — Везде темно, как в склепе. — Не знаю, — Нэнси пожала плечами. — Мне нормально. Света хватает. — Тут вообще нет света, lutin. — И этого мне хватает. Я закатил глаза, выражая этим свой отзыв о ее зорком зрении. — Только на том свете этого света еще меньше, — не сомневался я, ступив к лестнице на третий этаж. Найдя взглядом Нэнси, я увидел ее, опирающуюся плечом на косяк. — На том свете? — воспользовалась она этим вниманием, щекоча ухмылкой пародию на скулы в пухлых щеках. — Если тебе одному не хватает света, то, может, ты уже умер? — Это как? — клянусь, что хмурые морщины на моем лице порвали с треском каменную кожу. — Просто, — Нэнси издала с этого смешок. — Умер, липа, и нет ничего, что вокруг тебя. Своим ответом я решил неаккуратно коснуться ее вызывающего настроя. — И тебе тоже, получается, нет? — И меня нет, — Нэнси не потеряла ухмылки, и в ее глазах плескались победные флаги от нашей перепалки. Больше мы не разговаривали. Пока я шел до своей квартиры, немного пара повалило из моих ушей, конечно, но больше меня веселил, чем бесил ее дерзкий настрой. Защитный. Как у ежа, только вместо иголок — острые остроты. Начались долгие, изматывающие недели. Каждый Каллен жужжал над моим ухом своим беспокойством, обрывая телефон так часто, будто от этого зависела не моя, а их жизни. В доме я сменил лампочки на всех этажах, водрузив во все углы автоматические освежители воздуха. Смрад, разумеется, не превратился в благоухающий сад, но я выжал из себя максимум. В своей же квартире я делал ставки, как на бегах — вырастит ли поголовье тараканов и крыс, или останется на прежнем, отвратительном уровне. Воды, как ни бывало, так и нет, но тут я не питал иллюзий — Ричард сразу предупредил, что эта водная одиссея может растянуться на месяц. Над остальным распорядком моего дня деспотично властвовала Нэнси. Каждый ее день — как вылитый из одного и того же шаблона. Работа — выходные, в которые она выбиралась, в лучшем случае, в магазин или кофейню. Чужак не появлялся. Время походило на вечный шулер — вело себя неподобающе. В детстве оно казалось бездонным, прозрачным и тягучим, как патока. В юности густело, как наваристый кисель, и в нем комочками проступали отдельные годы. Потом время спрессовывалось и превращалось в безвкусный мармелад. Едва успеваешь проглотить рождественские праздники, как обнаруживаешь, что заодно откусил часть от других. Сегодня время принесло весть о восьмом февраля. Февраль — месяц-изгой. Голодный и злобный, как цепной пес. Ему не прибиться ни к нормальной зиме, ни к долгожданной весне, поэтому он терзает людей своими капризами. Снегопады сменяются ледяными ливнями, ливни убегают под обманчивое солнце, а потом — моргнешь и вот уже град барабанит по крышам. Не могу говорить за весь мир, но в штате Вашингтон погодой точно управляли сумасшедшие. К обеду меня навестил Ричард. Это был третий его визит, которым он меня осчастливил. Мужчина прошелся по квартире, наградив меня комплиментом за ее чистоту. Я сцедил смешок в кулак, подумав, что он издевается. Хотя глаза Ричарда были на дне глубокой, неизбывной печали. — Воды еще нет, Джаспер? — Нет, — отозвался я. Ричард нервно передернул плечами и плюхнулся на диван. — Сейчас, посижу немного и уйду, — доложил он. Поникший вид арендодателя посылал мне недвусмысленный сигнал, который распознал бы даже самый отпетый кретин. Что-то у него стряслось. Что-то случилось или что-то случится. Стоило бы, наверное, воспользоваться своим талантом и попытаться прочитать эмоции Ричарда. Но он лишь привлек мое внимание, а не удержал. Я так и не спросил ни о чем. И Ричард, вздыхая у порога, пожелал мне всего доброго и удалился. На этом гости не закончились. Следом за Ричардом пожаловала Нэнси. Я не успел насладиться радостью от ее появления. Ведь сначала меня встретил усталый, потухший взгляд девушки, и лишь потом — она сама. — Ладно, липа, — голос Нэнси дрожал, и она обхватила себя руками. — Уговорил. Помоги мне. Я не справляюсь. — Конечно, — мягко ответил я. Я с трудом подавлял неистовое желание приблизиться к Нэнси, утешить ее. Чем угодно — хоть мимолетным, ласковым прикосновением к бледной щеке. Это лишь предположение, но мне кажется, что эта девушка в своей жизни вечно опаздывает или, напротив, торопится. Третьего ей не дано. Так и пришла ко мне, когда силы оказались на исходе. Пришла ко мне, как к последней станции надежды. — Подвезешь меня до участка? — попросила Нэнси. Ни медля ни секунды, я схватил свою дубленку. — Мне нужно забрать важные документы. — Хорошо, — ответил я, по существу, боясь нарушить хрупкое равновесие ее душевного состояния. Нэнси шла, опустив плечи. Я нарочито обогнал ее, оставляя за спиной. Так я мог украдкой бросать на нее взгляды, пока мы спускались по лестнице, проходили через двери, шли по улице к моей машине. Нельзя было сказать, что у Нэнси печальное лицо. Скорее, у нее не было лица вовсе. Когда она села в салон, я судорожно пытался утихомирить свои мысли. Помогло сегодняшнее число. — Lutin, сделаем вид, что сегодня не восьмое февраля, а восьмое марта? — спросил я, пытаясь улыбнуться. Нэнси хмыкнула, отбросив от себя этот фальшивый жест. Я вздохнул, поворачивая ключ в зажигании. — Ты позволишь мне сделать тебе какой-нибудь подарок? — Делай, — отозвалась она для галочки. — Какой? — подхватил я. — Давай тональный крем, — протянула Нэнси после минутного раздумья. — Мой закончился. Я молча кивнул, принимая эту информацию к сведению. Машина медленно доплыла до центра Форкса. Выйдя, я галантно предложил Нэнси руку. Она приняла ее. Прежде чем я успел осознать, что наши пальцы сплелись, перед нами выросла скромная вывеска косметического магазина. Внутри, на головах друг друга, расположились полтора десятка покупателей. Заправский следопыт в Нэнси быстро отыскал нужную полку. Она принюхивалась к разным тюбикам, а потом решила не обременять меня работой и попросила: — Погляди что-нибудь, липа. У тебя глаз — алмаз. Я постарался придать лицу сосредоточенное выражение. Заинтересованность изобразить не получилось, потому довольствовался этим, разглядывая пестрые тюбики. Где-то среди них таился тот самый идеальный, но я не мог его распознать. Сделав ставку на удачу, я выудил с верхней полки самый крайний, протягивая его Нэнси. Она отмахнулась. — Нет, Джаспер, совсем не тот. Подбери тон под цвет моей кожи, а не под цвет перезрелой груши. Я закатил глаза, возвращая тюбик на место. Воспоминание больно кольнуло. Элис тоже любила косметику. Но, к счастью, мне не приходилось бродить с ней по этим лабиринтам. Второй выбранный мой крем также не удостоился успеха у Нэнси. Что ж, может, у меня нет вкуса, но зато я всегда готов прибегнуть к помощи зала. Обойдя магазин, я выловил из толпы консультантку. На ее хмуром лице расцвела робкая улыбка в ответ на мою, лучистую. — Не поможете девушке с подбором крема? — Конечно, — кивнула она. Ее рыжие кудри подпрыгивали на плечах в такт шагам и, достигнув отдела, где пропадала Нэнси, консультантка замерла и спросила. — Какая девушка? — Вот эта, — я кивнул в сторону Нэнси. И тут же она взмела на меня взгляд, отрезая: — Не надо, Джаспер, я уже нашла нужный. — Извините, уже не требуется, как видите, — извинившись перед растерянной консультанткой, я вернулся к Нэнси. Она вручила мне крем и вышла на улицу, с предлогом подышать свежим воздухом. Я расплатился за подарок, мысленно усмехнувшись над смущением консультантки, чей эмоциональный фон напоминал потревоженное болото. Но моя прощальная улыбка вновь заставила ее расцвести. Ни сколько вампирская притягательность, а сердечная доброжелательность открывала мне любые двери. В салоне я протянул Нэнси маленький пакет. На ее лице заиграла тень довольства. Но полицейский участок, к которому мы подъехали следом, развеял это настроение, как смерч. И улыбку, едва наметившуюся на ее лице, словно стерли невидимым ластиком, оставив лишь тонкую линию поджатых губ. — Я быстро, — приглушенно доложила Нэнси, выйдя наружу. Когда я вышел за ней, идя следом, она недовольно закатила глаза, но ничего не сказала. Поняла, значит, что я еще быстрей. В полицейский участок я не зашел, дожидаясь ее. Блуждая взглядом вокруг, я подметил, что, за исключением магазинов, субботнее седьмое февраля было только на календаре. Но пару служителей закона поймал. Они вышли на перекур. Я прижался к стене, кинув взгляд на небо. Там, распластавшись на голубом полотне, тучное облако вытянутой лапой воровало из миски расплавленного солнца последние золотые капли. Нэнси возникла перед моим взглядом не одна. Из участка она привела за собой другого копа. Тот, прильнув к стаканчику с кофе, увлеченно говорил по телефону. Несовершенное им действия вызвало отсутствие последствий. Подними он глаза, то увидел бы Нэнси вблизи своего тела. Но не поднял — толкнул, не заметив. Девушка чертыхнулась, потирая ушибленное плечо. — Что? — опешил коп, пытаясь обойти меня. Но я, молниеносно возникнув напротив, схватил его за плечо и кивнул на застывшую Нэнси. — Извинитесь, — процедил я. Брови копа взлетели вверх. Поднимись они еще выше, и уперлись бы в лысину. — Извинитесь перед девушкой за то, что толкнули ее. — Я перезвоню, Сара, — пробормотал коп, обрывая звонок и пряча телефон в карман форменных брюк. Со мной стоял лев, который цеплял на грудь салфетку перед тем, как разрывать антилопу. Нэнси он бросил мимолетный, сухой взгляд, а затем вернул его на меня. — За что извиниться, напомни? — елейным тоном поинтересовался коп, расправив плечи и вскинув голову. — Я уже говорил, — мой голос едва не сорвался на шипение. — Извинитесь перед этой девушкой. Вы ее толкнули. — А что еще сделать? — огрызнулся коп, окинув меня взглядом с ног до головы. — У тебя все хорошо? Я так и не понял, за что мне извиниться? Под его злобным прищуром во мне закипело желание перекроить его картину мира, но она, наверное, намертво вбита в его голову двумя ржавыми гвоздями. Такие не умеют извиняться перед женщинами — они просто не понимают, когда это необходимо. Рвано выдохнув, я силой повернул голову копа к растерянной Нэнси. Он попытался вырваться, но тщетно. — Извинитесь, — стальным тоном повторил я. — Господи, парень, — протянул коп, насупившись. — Ты вообще в курсе, где находишься? Я старался избегать драк. Но сжатые кулаки копа так и манили меня в пляс. — В курсе. — Тогда, может, будешь вести себя по-другому? — коп попытался вывернуться, но съежился, когда его плечо хрустнуло под моей ладонью. — Извините, девушка, — он снизошел до извинений. Я отпустил его и подскочил к Нэнси, уводя ее к своей машине, подальше от этого служителя порядка. Он может попытать удачу, найти меня и помахать своим удостоверением. Но зеленые бумажки его проглотят и не поперхнутся. По моему мнению, системе правосудия в штатах не хватает лишь осознания того, что ее нет. — Не надо было, Джаспер, — прозвучал голос Нэнси в салоне. Ее завороженный взгляд блуждал по моему хмурому лицу. — Это Дьюи. Я не нравлюсь не только ему, но и остальным. — Это можно исправить, — в шутку бросил я. Нэнси промолчала. Не уловила шутки, кажется. Я, в принципе, тоже. Путь до дома Нэнси заполнила своим коротким рассказом. Часть из него я уже слышал на нашем «сеансе». На работе ее не жаловали. Неприязнь обвивалась вокруг девушки, подпитываемая тем, что она была равнодушна к чужим жизням. А что может быть невыносимее, чем равнодушие объекта антипатии? Я заметил в руках Нэнси черную папку, которую она раздобыла в участке, только когда мы вошли в ее квартиру. Будучи приглашенным, я спокойно опустился на диван. Нэнси рухнула в кресло, как подкошенная, а папку положила на журнальный столик. Она молчала. В бесконечной паузе покусывала губы, а затем потянулась к папке, достав оттуда фотографию. — Это убитая, — представила Нэнси. Я взял фотографию, и девушка взмыла на ноги, уходя в ванную. — Я сполоснусь, скоро выйду. — Хорошо, — я еще не смотрел на фотографию, когда предложил. — Хочешь кофе, lutin? А то я тебе его только обещаю. — Воспользуйся моей кофемашинкой, — договорив, Нэнси тихо прикрыла дверь в ванную, ставя точку в разговоре. Кофемашинка Нэнси не отличалась совершенством. Вместо капучино она выплюнула мне жидкий стыд, смешанный с молоком. Я оставил кружку на журнальном столике и вновь взялся за фотографию. Люди редко смотрят на посторонних внимательно. Но сейчас, какую бы девушку я не увидел, мне нужно рассмотреть каждую пылинку на ее лице, каждую пору, каждую трещинку на губах, если они есть. Отсканировать детально, словно готовясь к хирургической операции. Ведь велик шанс, что мне придется заняться ее поисками. Фотограф может изуродовать человека одним нажатием кнопки. Но девушка избежала этой участи. Ее сфотографировали по пояс, в уютной гостиной, рядом с лестницей, убегающей ввысь. Это ее дом, как я понимаю. Пока эта девушка не исчезла или умерла, она ходила по нему с яркой улыбкой, лучась светом в своих округленных глазах, наполненных молодой зеленью. У нее было сердцевидное лицо, с ямочками на щеках. На них спадали прямые пряди иссиня-черных волос, достигающие плеч. Она белая, совсем юная. Может, счастливая. Забавно. Был человек, и вдруг — исчез. Еще остались вещи, воспоминания, чувства. Его миллион предметов, словно заполненный кокон. Но бабочки уже нет. Улетела, заблудилась или ее прихлопнули. Кто знает. — Милая, да? Нэнси вышла из ванной с этим вопросом. Я аккуратно взглянул на нее, догадываясь, что она была в одном полотенце. Но нет — в одежде. В синих клетчатых штанах, домашних, и в черной футболке. А волосы… Ее волосы были убраны в высоких хвост. Я закачал головой, когда Нэнси благодарно улыбнулась и прихлебнула сделанного мной кофе. Вроде, я выгнал грустные мысли из своей головы. Или нет. Я поднял глаза на Нэнси. Нет, не выгнал. Пока она не распустит хвост, который регулярно носила Элла — точно такой же — я не расслаблюсь. Но легко могу имитировать это состояние. — Тебе звонят, липа. — Да, да, — я достал телефон. Нэнси не обманывала. Мне звонили, и этот звонок распустил на моих губах широкую улыбку. — Прошу прощения, lutin, — вкинул я, отойдя в спальню. Этот абонент не мог поведать мне каких-то секретов, которые Нэнси не стоит слышать. Просто он особенный. Вокруг него царило приятное спокойствие, даже когда мы разговаривали по телефону. Ничем особенным у меня не интересовались — как дела, что делаешь, куда уехал. Разбросав емкие ответы, я тепло попрощался, на сумасшедших эмоциональных качелях вернувшись в гостиную. — Зачем ты это смотришь, Нэнси? — небрежно бросил я, скользнув взглядом по мерцающему экрану телевизора. Нэнси, вершина красноречия, лишь пожала плечами. — Ты веришь в Бога? — я словно крался по минному полю, выверяя каждое слово. На всю гостиную вещал священник с религиозного канала, расписывая о чудесах веры, как ярмарочный зазывала о диковинных товарах. Он ласково требовал покаяться в своих грехах. — Не верю, Джаспер, — позже отрезала Нэнси, возвращая взгляд на папку в своих руках. Я присел в кресло. — Тогда зачем это смотришь? — когда я стряхнул с себя таракана, то осмотрел Нэнси. Но по ней никто не ползал, хотя она вальяжно разлеглась на диване. — Не смотрю, — с ехидством возразила Нэнси. Я изогнул бровь, завидев лукавую улыбку, пляшущую на ее губах. — Но слушаешь. — Ну да, — Нэнси закатила глаза, открыто показывая, что пресытилась моими вопросами. — Так зачем, если не веришь? — но я допытывал ее вкрадчивым и тихим тоном. — Ну, Джаспер, — Нэнси снова взмела на меня взгляд. Равнодушный. — А вдруг я ошибаюсь? Нэнси умолкла. Она любит молчать, когда от нее ждут объяснений и болтает без умолка, когда все понятно без слов. Нагнав на себя внимание тихим кашлем, я показательно взглянул на папку. — Я увидел эту девушку. Теперь расскажи о ней больше, lutin. — Конечно. Нэнси присела, поджимая под себя ноги. Она не раскрывала папку, а озвучивала известную информацию, выученную назубок. — Больше года назад она пропала. Но ты это знаешь. Я… ты, то есть, сказал, что можешь помочь абсолютно во всем. Тебе под силу точно выяснить, жива ли она еще или нет? — Думаю, что да, — я ласково взглянул на опечаленную Нэнси, тихо добавляя. — Мне нужно ее имя. И все, что сейчас тебе известно. — Странно, кстати, Джаспер, что ты о ней не слышал. Ты же местный, так? — я осторожно кивнул, готовясь защищаться. Нэнси допытывала. — И правда не слышал? — Увы, lutin. Я не читаю газеты и не смотрю новости. — Ну, она была везде, — ясно, что у Нэнси совсем не было другой помощи, раз она проглотила свои подозрения. Кивнула пальцем на фотографию и назвала мне имя. Фамилию. — Это Элла Хэтэуэй. Элла. Хэтэуэй. Элла Хэтэуэй. — Еще раз, — я не понял, что сказал. Когда Нэнси повторила это имя и фамилию, я был готов заглушить свою панику истерикой. Но все мои слова царапали нёбо. Я вскочил, бросая отмазку: — Я в туалет, подожди. Стремительно закрутившимся смерчем сплетен и газетных статей, больше года назад, на обозрение жителей вынесли исчезновение Эллы Хэтэуэй. Это имя носила девушка с совершенно другим лицом. Это лицо носила девушка с совершенно другим именем. Если уж падать в бездну, то до самого дна. Нет смысла застревать на середине полета. Но если я развяжу хоть одну веревку — узлов станет больше. Еще больше. Может, в конце у меня будет не веревка, а целый канатный парк. Я мысленно выл, сползя по стене ванной. Не понимаю. Абсолютно не понимаю… Я не понимаю, что происходит.