4.

Я вернулся в тихую гостиную. В ней лишь стрелки настенных часов скреблись о циферблат, а сама Нэнси, выключив телевизор, перелистывала папку с таким взглядом, будто каждая страница швыряла ей в лицо оскорбление. Я вновь подсел к ней на диван. Слов не нашёл, но, очевидно, моё лицо было слишком выразительным, раз Нэнси спросила: — У тебя всё хорошо? Я кивнул, взглянув на неё. Мне показалось, что форму её хмурому лбу придавали бешеные удары метущегося мозга. Опустив взгляд в папку, я увидел, что Нэнси задержалась на странице с фотографией пропавшей. — Элла Хэтэуэй? — Ну да, — Нэнси сдвинула брови. — Так её звали. Тебя так зацепило её имя? — Необычное, — бросил я сухо, уводя взгляд к стене. — Сейчас редко встретишь такое сочетание имени и фамилии. Нэнси, а ты не рассматривала вариант обратиться к частному детективу? — Лицензия частного детектива, — Нэнси произнесла это с ледяной чёткостью, — не даёт никаких преимуществ в расследовании, Джаспер. Она ничем не отличается от справки об отсутствии венерических заболеваний, например. — Теперь можно правду. — Ладно, — Нэнси пожала плечами и закрыла папку. — Нет хороших детективов в нашем штате. — Можно я ещё раз посмотрю? — я кивнул в сторону папки. Без возражений Нэнси передала её мне, а сама поднялась с дивана. После того как я услышал хлопок дверцы холодильника, мне прилетел вопрос: — Ты будешь торт? — Нет, спасибо, — отмахнулся я. — Я не голодный. — Это торт, причём тут голод? — Lutin, — мой голос невольно опустился, когда я обнаружил в деле заметные несостыковки, — почему нигде нет дат? Только время? Я поднял голову и увидел, как Нэнси застыла, сжимая руками упаковку с тортом. Она опустила его на тумбу. Её лицо выражало явную досаду, чему я удивился. Нэнси молча вернулась на диван. Даже аппетит у неё исчез — тот тихий стон голода, что до этого клубился в глубинах её желудка, теперь умолк. — Формально заявление о пропаже не регистрировали. Старший взял у её отца записку с характеристиками, пообещал разобраться, но в систему не внёс. Изначально в деле были только обрывки заметок из его личного блокнота, а летом у нас был переход на новую CRM‑систему. Часть архивов загрузилась без временных меток — баг синхронизации. Это дело попало в серую зону. Материалы есть, липа, а хронологии — нет. Я сама даже не знаю точной даты её исчезновения. Лишь месяц — июнь. Я предположил, что это объяснение полному отсутствию каких‑то дат в деле полностью устроило Нэнси и её коллег, поскольку оно было заверено внушительным лицом. Между мной и Нэнси втиснулась тишина. Украдкой я видел, как она сжимает пальцами красную папку с делом, опустив голову. Кто‑то мог сказать, что в данный момент Нэнси выглядела потерянной, но я бы это оспорил — на её фоне терялось всё остальное. — Возможно, что эта девушка жива, — подбодрил я. Вроде как иногда у меня получалось произносить пустые и ни к чему не обязывающие слова. Только саркастичная натура Нэнси встретила их как ей полагается. — Или части её тела разбросаны по разным углам леса. — Восхищаюсь твоим умением вносить в свою работу нотки оптимизма, — Нэнси хмыкнула, бросив папку на диван. Наблюдая, как она возвращается к торту, я поинтересовался. — Lutin, как насчёт нормального ужина? — Попробуй заказать пиццу, липа, — с какой‑то загадкой ответно предложила она. Я молча воспользовался её предложением. Номер пиццерии «Papa John’s» был занесен в мой телефон как экстренный контакт. Для Ренесми она, бывало, становилась аналогом службы психологической помощи. Когда её настроение падало ниже нуля, спасала только горячая пицца. — Добрый вечер, — отозвался я на приветствие оператора. Ему словно пообещали премию — настолько жизнерадостно он меня поприветствовал. — Я бы хотел заказать пиццу «Четыре сыра» по адресу Grand-Illiu‑street, 98331. Также подскажите, пожалуйста, что у вас есть из напитков? Я выбрал любимую пиццу Ренесми. Но оператор произнёс: — Извините, доставка по этому адресу невозможна. Произнёс он это очень бесстрастно. Я не сомневался: в мыслях он добавил, что даже пицца считает, что в этом районе ей не место. Впрочем, как и всему остальному. — Попробовал? — ехидно спросила Нэнси, когда я закончил вызов. Я ответил её экономящим время жестом — закатыванием глаз — и, раз ужин у нас не задался, решил добиться от Нэнси больше подробностей о деле, которое не давало ей жизни. Что забавно, мне теперь — тоже. Но когда она снова была на диване, лениво ковыряясь вилкой в сливочном бисквите, взгляд её стал усталым, а все движения замедленными. Как у куклы, у которой вот‑вот кончится завод. — Это дело тебя слишком выматывает, — Нэнси нахмурилась, задержав кусочек торта, нанизанный на вилку, у своих подрагивающих губ. — Знаешь, есть хорошая поговорка: не бросайся в проблемы, которые пахнут дымом, пока не убедишься, что это не твой дом горит. — А чем проблемы отличаются от приключения, Джаспер? — парировала Нэнси, усмехнувшись. — Исключительно твоей точкой зрения. Проблемы навязываются, а в приключения ты бросаешься сам. — едва глаза Нэнси вернулись к папке с делом, в их зрачках вся вселенная схлопнулась до размеров одной Эллы. — Джаспер, по внутренним инструкциям, если за полгода нет прогресса, дело маркируется как «без перспектив» и снимается с активного учёта. Это не значит, что его забыли — просто оно больше не в моде. Элла перестала значиться человеком. Теперь… теперь она просто старое дело. — Нэнси, — мой голос опустился до успокаивающего, ласкового тембра, — расскажи мне больше. И Нэнси рассказала. Звонок Артура Хэтэуэя до сих пор звучал в её голове. Голос отца Эллы дрожит, но старается держаться. — Он сказал, что Элла не вернулась домой. Уже ночь прошла, а её всё нет. Семнадцать лет было девчонке. Девочка‑подросток, добавляла Нэнси. Казалось бы, столько таких случаев пропажи? Убежала с парнем, пересидела у подруги, вернулась бы через пару дней. Но что‑то в этом деле сразу царапало Нэнси. — Элла… Я изучила её от и до, наверное. Она занималась школьной газетой — верстала макет, писала короткие заметки, новости. Ни парня, ни близких друзей. Тихая, незаметная девчонка, но не забитая. — Почему? — Иначе школа бы не подняла шум. Имя бы её не вспомнили, Джаспер. Это же логично. А то, что она просто куда‑то сбежала — бред собачий. Ну правда… Как младший офицер, Нэнси собирала сырые данные для следователя. При обыске в комнате Эллы её сразу удивил идеальный порядок. Не подростковый хаос — буквально стерильная аккуратность. Выстроенные в ровные стопки учебники и книги, одежда в шкафу, как в бутике, вся на своём месте и без единой складочки. На поверхности письменного стола Нэнси не увидела ни смятых черновиков, ни крошек от перекуса, лишь синий блокнот — одинокий в центре. — Только одна вещь выбивалась, Джаспер. — Какая? — Этот блокнот. Я перечитала его столько раз, что теперь могу воспроизвести наизусть. Элла писала не жалобы на жизнь, не стихи, это был не личный дневник. Наблюдения. Она очень активно наблюдала за разными людьми, Джаспер. Я слушал, всё больше удивляясь. По словам Нэнси, блокнот Эллы напоминал полевые заметки антрополога, изучающего чуждое племя. В нём фиксировались малейшие детали школьной жизни. — Она писала, как старшеклассники курили за спортзалом, какими фразами директор отчитывал прогульщиков, кто из учителей нервно поправляет очки перед тем, как объявить оценки. Какие машины паркуются у дома её соседки — она жила на пяти углах, практически в центре. И добавляла ещё, как долго машины там стоят. Элла записывала даже то, как шелестят страницы учебника у некоторых из её одноклассников — тихо или шумно, в зависимости от их настроения. А потом спрашивала себя: «Интересно, почему он сегодня так спокоен или, напротив, зол?» Что такое? — Нэнси заметила моё помешательство. — Тебе кажется странным, что Элла так пристально наблюдала за окружающими? Я неопределённо пожал плечами. Вспомнил, как Эдвард в своё время таким же образом наблюдал за Беллой — даже за тем, как она спит. Он считал это проявлением любви, но я пересчитал и вынес, что ничего подобного. Это тихая жуть. По крайней мере, я в своих попытках контролировать каждый шаг Нэнси не доходил до того, чтобы пробираться к ней в спальню. А Элла… Будто была невидимой камерой, которая всё фиксирует, но сама остаётся незамеченной. Интересно, сколько тайн она успела запечатлеть, прежде чем исчезла? — Так как она исчезла, lutin? — В ночь пропажи она вышла из дома, — начала Нэнси. Она смотрела в потолок, изредка прикрывая глаза и массируя виски. — Из записей камеры на заправке видно, что она пошла в сторону леса. Зачем? Нэнси бросила этот вопрос в воздух. Ни он, ни я не ответили. Соседи семьи Хэтэуэй, по словам Нэнси, говорили, что Элла иногда гуляла в лесу, чтобы подумать, отдохнуть, собраться с мыслями. Прогулки были её личной медитацией. — Мы прочесали лес, Джаспер. На камере видно, как она замедляется у кромки деревьев. Будто… колеблется. Но заходит. И исчезает. Дальше — пустота. Ни следов, ни зацепок. — Я уверена, — выдержав паузу, Нэнси полностью развернулась и посмотрела на меня так, будто я, задержав на ней внимание, мог увидеть только её глазами. — Джаспер, она пошла туда не случайно. Я прошла её путь, от её дома до опушки — двадцать семь минут пешком. В полной темноте. Похоже, будто Элла в тот раз решила прогуляться, как всегда, но меня не покидает ощущение, что она не просто шла в лес — она за кем‑то шла. Я не шевелился, пропуская через себя каждое слово Нэнси. Её рассказ ложился в сознание слоями, похожими на геологические пласты — между ними мне нужно найти разлом. Вышла из дома. Заправка. Лес. Нэнси говорила о колебании у кромки деревьев — Элла замедлилась. Не остановилась, не развернулась, а именно замедлилась, как перед невидимой границей. Ей нужно было особое разрешение на проход. Лес для Эллы точно был не просто медитацией, а местом для тишины. В ту ночь тишина заговорила, и она пошла на голос. Даже днём лес не слишком дружелюбен — в нём корни цепляются за ноги, ветви хлещут по лицу, а в тени рождаются кошмары. Чтобы ночью решиться на прогулки, нужно либо очень хорошо знать тропы, либо очень сильно хотеть куда‑то попасть. — Она за кем‑то шла, — повторила Нэнси. Мысленно я прокрутил эту фразу под разными углами. Версия рабочая, но слишком гладкая. Люди не следуют за незнакомцами в лес без причины. Значит, если Элла за кем‑то шла, то за кем‑то знакомым. Или, что ещё интереснее, за тем, кто казался знакомым. — А как могло не остаться никаких следов и зацепок, lutin? — Тебе тоже кажется это странным? — Да, — признался я, передёрнув плечами. — Это самое странное. И самое тревожное. Лес не умеет хранить молчание так безупречно. Он всегда оставляет следы: сломанные ветки, примятую траву, отпечатки подошв. Если Элла жива, то лес теперь не просто скопление деревьев. Для меня это огромный подозреваемый, единственный, кого не расспросили как следует. — Что касается её семьи, — Нэнси подала усталый голос, — не скажу, что она была неблагополучной. Отец — работяга, выпивал, но, по словам очевидцев, дочь холил и лелеял. Именно Артур заявил о её пропаже, и было видно, как сильно он переживает. Ну а мать… — Нэнси ненадолго прервалась и покрутила рукой, не в силах дать матери Эллы твёрдую оценку. — Вроде ей было дело до Эллы, а вроде нет. Марта в себе была постоянно. Когда мы обыскивали дом — в три ходки — она всегда смотрела телевизор. Магазин на диване. — Как соседи со второго этажа, — припомнилось мне. Нэнси удивлённо дёрнула бровью, и я добавил. — Они тоже постоянно это смотрят. — А ты что, на чай к ним заходил? — подозрительно спросила Нэнси. — Или подслушиваешь их? Я дёрнул уголками губ. Сказать правду было нельзя, солгать — неправильно, молчать — некрасиво. Ничего не оставалось, как недоговаривать. — Где сейчас родители Эллы? Нэнси вздохнула. Около минуты у неё ушло на то, чтобы рассказать о чете Хэтэуэй. Марта окончательно ушла в себя, Артур — в отчаяние, если я правильно понял. Они покинули Форкс, поехали куда глаза глядят, не имея плана. В этом у Нэнси не было сомнений. Сейчас Марта и Артур могут быть в приюте для бездомных или в придорожном мотеле, потеряв волю к жизни. Свой рассказ Нэнси заключила так: — Они не сбежали, Джаспер, а просто сломались. — следом она прижалась к спинке дивана, грустно добавив. — Кота их жалко. Их соседка сказала, что они его не взяли. Где он сейчас — не знаю. Не нашла. Кот меня не так сильно интересовал, как два беспомощных родителя. Им ничего не оставалось. Ничего. — Расскажи что‑нибудь ещё, lutin, — мягко попросил я. Моя рука потянулась к ладони Нэнси, но замерла, когда девушка резко отвернулась. — Не сомневаюсь, что мне нет смысла что‑то рассказывать, Джаспер. Ты и так будто читаешь мои мысли. Это твоя суперспособность. Я издал короткий смешок. — Моя суперспособность — не читать твои мысли, а выслушивать их. В конце концов, раз я собираюсь помочь, то мне нужно знать всё, Нэнси. Воцарилось густое молчание, пропитанное ароматами нераскрытых тайн. Пропажа Эллы не собиралась ждать, пока Нэнси её раскроет. Не обещала заглянуть попозже и уж точно не извинилась за то, что превратила жизнь Нэнси в чёрную дыру, безжалостно втягивающую в себя её мысли, сны, последние крохи душевных сил. А те факты, что Нэнси преследовал неизвестный вампир, а она сама носила лицо давно погибшей девушки, делали нас обоих героями какого‑то фильма ужасов. И проблема в том, что мы оказались по ту сторону экрана. — Я начала копать, — у Нэнси был ровный голос, будто она и не признавалась в систематическом нарушении всех мыслимых правил. — Брала документы из архива под предлогом перепроверки, прослушивала старые звонки семьи, перечитывала переписки — без ордера, разумеется. Я знаю, что перешла все границы. Папки таскаю домой, опрашиваю людей без протокола… Нэнси сделала паузу. Её глаза выдавали смесь отчаяния и упрямой решимости — или безумства. — Все твердят, чтобы я не лезла, Джаспер. Я — младший офицер, а играюсь в детектива, но остановиться не могу. Теперь вот сыплются выговоры: за нецелевое использование рабочего времени, нарушение субординации… — голос Нэнси исказился в пародии на начальственный тон, а руки закрутились в воздухе. — Дример, ты опять копаешься в старом деле? У нас тут три грабежа, а ты! Если не возьмёшься за голову — лишишься значка! Нэнси перевела дыхание, и я заметил, как тяжело ей давался каждый вдох. — Пока меня ещё воспринимали всерьёз, предлагали перевод в отдел киберпреступлений. Там зарплата выше, престиж, карьерный рост. Но тогда я даже дышать не смогу в сторону дела Эллы. Понимаешь, Джаспер? Нэнси начала загибать пальцы, фиксируя на них каждый потраченный доллар. — Я живу в этой дыре, потому что не могу позволить себе аренду дороже. Всё трачу на расследование. На платные базы данных — ищу скрытые аккаунты Эллы, если они были; на автобусы и поезда — в месяц у меня минимум десять поездок в соседние города и штаты; на взятки администраторам мотелей, охранникам складов, бывшим копам; на кофе и сигареты для информаторов, которые видели что‑то странное, слышали что‑то подозрительное… Голос Нэнси дрогнул, и она тут же выпрямилась. — Только я ничего не могу, Джаспер. Но это ещё не самое ужасное. Самое ужасное — что я это осознаю. «Я проклятая неудачница», — добавила она мысленно настолько громко, что это прозвучало почти вслух. Нэнси резко встала с дивана и подбежала к большому шкафу у стены, распахнула дверцы и отступила в сторону. Позже я стоял перед этим шкафом, чувствуя, как внутри растёт смесь ужаса и восхищения. Внутри не было одежды. Только доска. Огромная, из грубо сколоченных досок, вся в отметинах, нитях и бумажках. Это был не шкаф, а лишь маскировка для безумного алтаря расследования. Мне с трудом удавалось осознать его масштабы. — Прошу сюда, — доложила Нэнси. — Знаешь, в тёмном деле голова нужна ясная. Моя уже не справляется, поэтому вот, Джаспер… Зацени. Я молча изучал это творение. Слова отказывались складываться в осмысленные фразы, поэтому я сказал то, о чём думал сейчас: — Я хочу упасть в обморок. — Не стоит, — Нэнси закатила глаза. — Да, — я согласился, медленно сложив руки за спиной. — Иначе я всё пропущу. — Здесь всё, что касается Эллы, — заверила Нэнси. И правда… Всё, что осталось от Эллы Хэтэуэй, Нэнси собрала в этом шкафу. Я не сомневался, что она раздобыла каждую фотографию, где Элла успела появиться за семнадцать лет жизни: в школе, в своей комнате, на крыльце дома. «Почему здесь тень?» «Окно открыто зимой?» «Кто это на заднем плане? Соседка?» В центре доски была карта, изрезанная красными нитями. Они тянулись от дома Эллы, чей набросок был расположен чуть выше, назад к опушке, а потом обрывались. Вокруг Нэнси нарисовала кружки с восклицательными знаками. «Место 1!», «Место 2!», «Место 3!». Примечательно, что у Нэнси нигде не было объяснений. И надежды, кажется. Только сухие, короткие вопросы. Вокруг фотографии с Эллой были разбросаны другие лица: «Одноклассница Лиз. Она молчит, почему?». «Учитель мистер Грейвс. Как будто он что‑то знает?». «Заправщик. Был в ту ночь на смене, он?». Эта схема напоминала паутину, где Элла — центр, а все остальные — пойманные мухи. Но больше всего на доске было пометок Нэнси. Её неровный почерк давил на каждое слово: «Элла кричала, но её не услышали?» «Она не могла сбежать — не тот характер». «Если её убили, то где улики?» «Той ночью охотилось какое‑то животное?» «Квилеты что‑то знают?» — Квилеты? — вслух прочёл я и указал пальцем на этот вопрос. Нэнси бросила на него взгляд, ответив: — Резервация не так далеко. — Ты их расспрашивала? — Нэнси покачала головой. — Я могу расспросить. — Можно, — Нэнси пожала плечами. — Думаю, что теперь у тебя с этим проблем не возникнет, Джаспер. Я погрузился в изучение материалов на доске. Одно из замечаний Нэнси — о том, что какие‑то отпечатки могли сохраниться даже спустя долгое время — заставило меня сдержанно улыбнуться. Её уверенность в этом казалась почти трогательной. Отпечатки недолговечны — в обычных условиях они исчезают за два‑три дня. Лишь в холоде жировой след способен продержаться дольше. Следы прикосновений, не исчезающие месяцами — это либо киношный ляп, либо редкое стечение обстоятельств, достойное упоминания в учебниках по криминалистике. Вдруг за окном рвануло так, что задребезжали стёкла. Вспышка молнии выхватила из полумрака гостиной хаотичный узор на доске, превратив её в мозаику из обрывочных фактов и безнадёжных вопросов. Нэнси, испуганно вскрикнув, вжалась в мою спину и крепко обхватила тело руками. Её голова едва доставала мне до плеча. Такая маленькая, хрупкая и в то же время наполненная неистовым, безумным упорством. Я никогда не чувствовал себя настолько здесь. Не в прошлом, не в будущем, а только здесь. Сейчас — с ней. Гостиная вокруг нас жила своей жизнью. Потрескивал старый радиатор, пытаясь согреть пространство, гонял тёплый воздух, пропитанный запахом бумаги, кофе и пыли. Лампочки мерцали в такт раскатам грома, отбрасывая причудливые тени на стены. Пальцы Нэнси судорожно впивались в ткань моей рубашки, а её тело дрожало. Наверное, даже не от страха, а от глубинного, выматывающего напряжения. И у меня исчезли все сомнения, что она могла быть каким‑то сбоем во вселенной, ошибкой, клоном, простым отражением моей Эллы. Нет. Нэнси — настоящая. Обычный человек, ходячий каталог несостыковок и вопросов без ответа. Маленький, усталый, отчаянно цепляющийся за хоть какую‑нибудь опору. Хотел бы я остаться в этом моменте навсегда, но тогда это будет уже не момент. — Lutin, — я прикрыл глаза, и в уголках моих губ проскользнула усмешка. — Раз ты меня трогаешь, то почеши между лопатками. Нэнси мгновенно отстранилась и бросила на меня странный взгляд. Наверное, она прикидывала, как в столь неловкой ситуации метнуть в меня горсть колкостей. Это было бы так в её духе — прелесть, а не женщина. — Ты правда мне поможешь, Джаспер? — Разумеется, — кивнул я, возвращая взгляд к доске. — Есть у меня хобби, lutin — исполнять любые твои капризы. — А что, если мой самый главный каприз — чтобы ты перестал притворяться и показал, кто ты на самом деле? Исполнишь? — Нэнси хмыкнула, заметив, как мой взгляд застыл в неконтролируемой растерянности. — Поняла, Джаспер, это за гранью твоих возможностей. Тогда продолжим по делу. И такой вопрос… Ты не боишься? — Нет. — И моего, так называемого, преследователя ты тоже не боишься? — Нет. Судя по реакции Нэнси, где она фыркнула и скрестила руки на груди, разницы между моим бесстрашием и безрассудством она не нашла. Не понимала, что я вовсе не считаю себя слишком смелым. Мне просто известны вещи, которых действительно стоит бояться. Вновь я принялся изучать целый мир Эллы Хэтэуэй. Всё было сырым и недоработанным. С виду казалось, что сложена полная картина, а приглядишься — и нет. Это рамка. Наконец я нащупал отправную точку. — Lutin, я могу точно узнать, жива Элла или нет. Нэнси в этот момент возилась с чайником. Услышав мои слова, она замерла. Чайник повис в воздухе вместе с её отвисшей челюстью. — Это как так? — Вот так. Завтра мы с тобой посетим резервацию квилетов. Нэнси молчала, явно пытаясь осмыслить сказанное. Я подошёл ближе. Она опомнилась, поставила чайник на плиту и схватилась за зажигалку. В тишине Нэнси стояла вполоборота, перебрасывая зажигалку из руки в руку — в том же ритме, в каком метались её мысли. — Я налюбовался, — сказал я, слегка улыбнувшись. — Можешь ставить чайник. В этот раз к плите Нэнси развернулась с красными щёками, на которых можно было поджигать солому на растопку. Она пригласила меня на выход, когда сделала себе кофе. В большой кружке он пах имбирём, карамелью, шоколадом, корицей, печеньем — чем угодно, но не кофе. Перед уходом я ещё раз сказал: — Завтра поедем в резервацию, — и спросил. — Ты не против? — Нет. У Нэнси было два вида возражений — непреклонное «нет» и саркастичное «нет, но попробуй ещё». Я распознал второе. — Не против? — Можешь ещё спросить? — протянула Нэнси. Кружку она прижимала к губам, растянувшимся в улыбке. — Мне нравится, как ты уговариваешь. — Предупреждаю, что с каждым разом я становлюсь красноречивее. — Я трепещу от твоего внимания, — весьма далёким от трепета голосом призналась Нэнси. Я с сожалением отметил, что мои слова вызвали в ней настороженность, но она привыкла прятать её за уверенностью, поэтому ушла к дивану с надменно выпрямленной спиной. — Джаспер, ты очень внимателен ко мне. Спасибо. Но… Касательно дела, в котором ты мне помогаешь… Ты осознаёшь, что мы ищем человека, а не объект? У меня ощущение, что для тебя Элла Хэтэуэй — просто имя. Ты не задумываешься, что она чувствует сейчас, если жива. Наши взгляды скрестились, как шпаги дуэлянтов. Только у Нэнси он был острый, а мой — безнадёжно тупой. Определённо. — Никак не пойму, что с тобой не так. Ты либо помесь бесчувственного бревна, либо тонко чувствующий манипулятор. Я слегка приподнял бровь. Неплохой комментарий — почти как диагноз в медицинской карте. Я привык экономить эмоции, ведь это весьма ограниченный ресурс, а красиво сострадать я не умею. Притворяться, будто судьба Эллы волнует меня больше, чем судьба Нэнси — тем более. И сострадание к Элле не вернёт её домой. — Выбери свою правду, lutin. — Всё время так делаю, липа, — отозвалась Нэнси. — Выбираю правду, с которой мне нравится жить. — Перед тем как сделать новый глоток кофе, Нэнси тихо сказала. — Доброй ночи, Джаспер. — Доброй, Нэнси. Я вышел из её квартиры, спустился на первый этаж и окунулся в ночь, разбитую на осколки густой темноты. Лишь лунный свет лежал на обледеневшем асфальте. Я медленно шёл вдоль дома, вглядываясь в тени и вслушиваясь в тишину. Вероятность появления враждебного вампира всё ещё балансировала на грани критической отметки, а ответов у меня по‑прежнему не было. Но теперь я пытался ухватиться за здравые мысли. Они крутились и изворачивались, но я всё‑таки смог. Первая из них была проста: тот, кто действительно хочет убить, не станет предупреждать об этом. А то, что Нэнси ощущала присутствие чужака в своей жизни, было не чем иным, как громким предупреждением. Этому вампиру нужно было что‑то другое. Может, этим вампиром была Элла? Нэнси долго не ложилась. Свет горел в её окнах, шумел телевизор и звенела посуда. Мне хотелось снова к ней прийти с одним простым вопросом: «Ты в порядке?» Но это был глупый вопрос. Нэнси не в порядке. Она давно не в порядке. Её разум, её жизнь — часть доски. И пока Элла не найдена, Нэнси не выйдет из этого шкафа.