5.

Полночь ножницами врезала край календаря, и на свет явилась суббота — уже вторая с того момента, как мы с Нэнси наметили поездку в резервацию. Утро после нашего разговора унесло её в полицейский участок, где она от рассвета до заката тонула в водовороте громких дел. Нэнси не делилась со мной подробностями, и я лишь угадывал их очертания. Грабежи? Разбои? Убийства? Полицейский участок загудел, как пчелиный рой. Пчёлы беспрерывно работали, раздавали указания и ходили по округе быстрым шагом, мыча себе под нос. Все полицейские были страшно заняты, а кто бездельничал, тот притворялся страшно занятым, чтобы не отставать от коллег. Когда я предложил Нэнси взять отгул, она отказалась. Не хотела оставлять своего коллегу одного даже на день, ведь тот был просто мастером превращать гору жуткой работы в гору жутко сделанной работы. Я бродил по привычному маршруту, совершая обход территории дома. Везде меня успешно подкарауливали мысли связаться с кем‑то из Калленов. Карлайл, к примеру, мог в два счёта пролить свет на происходящее в городе. Вот только сразу поймал бы меня в сачок своего пристального внимания, как энтомолог неосторожную бабочку. Он бы разглядывал меня под увеличительным стеклом, выискивая трещинки в моей легенде. А легенда для всех была проста: я всё ещё нуждаюсь в смене обстановки, ни в чём примечательном не замешан, неприятности обходят меня стороной. Вряд ли кто‑то из Калленов верил в это, но они держали дистанцию — молчаливое уважение к моим личным границам. В любом случае моя встреча с ними была неизбежна. Скоро мы точно отправимся с Нэнси в резервацию — в этом она уверяла меня, и я ей верил, потому что Нэнси очень практична. Столь ненадёжный способ убеждения, как ложь, она почти не использует. Но в резервации нам может попасться Ренесми, или квилеты невзначай передадут семье весточку обо мне. Время стёрло остроту нашей вражды. С квилетами мы соблюдали формальности, а границу, наверное, лишь из уважения к традиции. Как привычку, но никто уже не верил, что она имеет силу. К четырём часам утра у меня не осталось сомнений, что сегодняшний визит враждебного вампира также не состоится. Мой переезд в многоквартирный дом оказался для него чем‑то вроде математической задачи: возможно, он тупо не знал алгоритма, как её решить, либо притаился в засаде, пытаясь вывести формулу проникновения. Готовился. А я не мог даже уловить его запах — как, впрочем, и другие следы. С пропавшей Эллой обстояла та же история. Я обшаривал лес очень тщательно: обнюхивал каждый куст, прислушивался к шорохам, прощупывал обледеневшую землю пальцами, надеясь, что остались хоть какие‑то следы. Вдруг? В какой‑то момент я даже приложил ухо к стволу вековой сосны, всерьёз полагая, что дерево могло запомнить звук её шагов. Абсурд? Безусловно. Но когда ты ищешь того, кто уже может не принадлежать этому миру, любые методы кажутся оправданными. Только никакой из них не помог. Я чувствовал себя так, будто гонялся за тенью и пытался поймать её руками. В квартиру Нэнси я привычно проник через окно. Она обожала оставлять его распахнутым, превращая жилище в филиал арктической станции. Я прокрался в спальню и замер на пороге, выдохнув с облегчением при виде спящей девушки. Подушка отполировала её щёки до клубничного румянца, а одеяло было натянуто до подбородка. Нэнси тихо посапывала, слегка морщась. Сегодня у неё наконец‑то был выходной. Для Нэнси правильное выходное утро начиналось ближе к полудню — это её аксиома. Любая попытка разбудить её пораньше заканчивалась прицельным, убедительным ударом ноги. Когда я заглядывал к ней до обхода, Нэнси спала на диване в гостиной. Её перемещение на кровать было красноречивым свидетельством любви между ней и комфортным сном. В своей квартире я ожидал утро. Пару дней назад Нэнси вручила мне ароматические свечи в плошках. Я зажёг одну свечу и опустился на диван, лениво блуждая взглядом вокруг. Свеча в подложке медленно оплывала, её пламя дёргалось, как при сквозняке, и фитиль приятно потрескивал. Немного тянуло палёным. Мне казалось, что настенные часы и мои наручные тикали вразнобой. Стрелки каждых с шелестом задевали то разорванные краешки обоев, то рукав моей рубашки. Время для меня растворилось в тягучем ничто. Я открывал глаза, возвращаясь из размышлений, и каждый раз на часах было ровно без двадцати семь. И тут — стук. Один, второй, третий. Я шёл в прихожую, а количество ударов нарастало, пока не достигло двадцати трёх. На пороге моей квартиры был Ричард. — Что‑то случилось? — спросил я, стараясь скрыть удивление. Ричард покачал головой. — Доброе утро, Джаспер. — Доброе утро. Вам что‑то срочно понадобилось? Что вы делаете здесь в такой ранний час, Ричард? — Джаспер, я тоже живу в этом доме, — напомнил он так, будто это объясняло всё на свете. Я окинул Ричарда взглядом. Да, он не просто мой арендодатель, но и сосед, о чём упоминал. Мы редко пересекались, и каждая такая встреча напоминала случайное столкновение двух планет, движущихся по разным орбитам. Ричард стоял передо мной очень домашним, заспанным, в синей фланелевой рубашке, выпущенной поверх пижамных штанов с выцветшей красной клеткой. Его округлая фигура излучала тепло, а румяные щёки казались подсвеченными, будто в нём горел собственный внутренний камин. Но главное, что в Ричарде не было ни тени смущения или осознания нелепости ситуации — он выглядел так, словно каждое утро стучался в мою дверь в такую рань и считал это абсолютно нормальным. Ричард держал паузу, и я молча смотрел на него, чувствуя, как в голове зреют саркастичные реплики. — Джаспер, ты можешь присмотреть за моим котом? Кот? Ко мне? Может, Ричарду сначала стоило спросить самого кота, согласен ли он на такое приключение? Если он умеет сам себя кормить и гладить — тогда ладно. В противном случае я не ручаюсь за последствия. — Ричард, у вас точно доброе утро? — Будет тебе, Джаспер, — Ричард зазвучал устало. Он опустил взгляд, вороша волосы, и продолжил. — Понимаешь, мне нужно уехать на выходные. Никто из моих знакомых не может взять кота. Я всех соседей опросил, и ты у меня — последний. Так что? — Что? — не понял я. Даже мысль об адекватности нашего разговора отказывалась посещать мою голову. Силы на него Ричард явно черпал в тех сферах, куда здравомыслящему человеку путь заказан. — Возьмёшь кота? — Ричард, со всем уважением к вашему коту, — вздохнув, начал я, — я не могу взять его на попечение. Он просто не впишется в мою компанию, и, к тому же, я редко бываю дома. — Ладно, — Ричард ответил запоздало. Сначала он примерил самое недовольное лицо. — Тогда ещё раз попробую уговорить Нэн. Хотя она меня убеждала, что ты точно возьмёшь кота. — Убеждала? — удивился я. — Да, — кивнул Ричард. — Возьмёшь кота? Я задумался над словами Ричарда. Нэнси, видимо, всё решила за меня. Без слов, без обсуждений — просто поставила перед фактом, что кот будет в моей квартире. И ведь нельзя сказать, что это неприятно. Скорее… неожиданно уютно. Если я соглашусь, то рядом со мной будет мурлыкать не кот, а доказательство её доверия. Это знак, что наши отношения тогда станут более доверительными. Теперь я верил в знаки, когда ещё пришлось поверить в судьбоносные встречи, поворотные моменты и в прочую романтическую чушь. — Пойдёмте за вашим котом, Ричард. Ричард засверкал довольством и поманил меня в коридор. Его квартира на втором этаже будто нарочно расположилась напротив тех самых соседей — неутомимых поклонников «Магазина на диване». В квартиру Ричард впустил меня под звук своего неумолчного щебета о планах на выходные. Его жизнерадостность будто настойчиво тёрла наждаком по эмали моих зубов. К счастью, Ричард ушёл в спальню за котом, оставив меня в гостиной. В воздухе стоял стойкий неприятный запах, словно Ричард регулярно готовил на завтрак свои нестиранные носки. Квартира не рассказывала правду о том, кем являлся хозяин, зато как на духу выкладывала, кем бы он хотел стать. На письменном столе вблизи окна развернулась коловерть из книг и разных бумаг эпических масштабов. Проще было сжечь всё до основания, чем пытаться навести порядок. Я лениво разглядывал стопки бумаги с обгрызенными краями, исписанные шариковой ручкой так, что чернила проступали на обратной стороне; полупустые бутылки минералки с осадком на дне; раскрытый блокнот, где на полях плясали каракули — то ли схемы сюжетов его писанины, то ли бессознательные узоры тревожного разума. В углу торчал старомодный диктофон с кассетной лентой. Возможно, под него Ричард записывал идеи на ходу, пытаясь поймать вдохновение, пока оно не ускользнуло в вентиляцию. Затем я перевёл взгляд на большой книжный шкаф. Острое зрение позволило без труда разглядеть названия книг. Детективы, детективы, детективы… И ещё немного детективов. Я одобрительно хмыкнул. В мире, где сказки часто лгут, уверяя, что добро побеждает, детективы хотя бы честно показывают: зло можно поймать, связать и усадить на скамью подсудимых. Ну а из сказок… Мне больше всего нравились истории, где, скажем, принцесса и дракон подружились. Раньше Ричарда в мою жизнь вернулась Нэнси. Даже через два этажа я услышал звук её будильника. Подход к пробуждению она выбрала поистине радикальный. На её телефон было установлено приложение с будильником, который нельзя поставить на паузу, а чтобы его выключить, требовалось ввести пароль — не меньше десяти букв, трёх символов и нескольких смайликов. Не представляю, что сподвигло Нэнси пригласить в свою жизнь это чудовище. И интересно — почему она проснулась по нему в свой выходной? — Ричард, где ваш кот? — громко поторопил я. — Я пытаюсь достать его из‑под кровати, — донеслось из спальни. — Поможешь? Я закатил глаза, но направился в спальню. Ричард уже сидел на полу, протягивая руку под основание кровати и безуспешно пытаясь выудить кота. — Ваш кот не слишком тактильный? — предположил я, присаживаясь на корточки рядом. В мой нос вмиг ударил запах кошачьей шерсти. Кот пах котом, но очень грязным котом, будто его вообще не мыли, а только изредка вытирали об ковёр. — Пусть ответ на твой вопрос будет сюрпризом, Джаспер, — язвительно отозвался Ричард. — Если что, кота зовут Шумахер. — Если что, я не люблю сюрпризы, — парировал я. — Да ладно? — присвистнул Ричард. — Как можно не любить сюрпризы? — Их не любит никто, у кого есть какие‑то планы на жизнь, — этот глупый разговор я заключил данной репликой, замолчав. Дальше я быстро пролез под кровать. Кот, оказавшись передо мной, выглядел так, будто тоже не верил в происходящее. Его жёлтые глаза были широко раскрыты, уши подрагивали, а шерсть — грязно‑серая с рыжими подпалинами, словно его случайно обмакнули в лужу с ржавчиной. Я осторожно, но уверенно взял кота в руки, стараясь не сжимать слишком сильно: силы у меня хватало, а вот кошачьего терпения могло не хватить. Шумахер настороженно на меня уставился, и я поддержал его в этом замешательстве — наше знакомство обоим было не нужно. Тем не менее вот мы здесь. Я, кот с сомнительной репутацией и Ричард. Когда Ричард собирал мне пакеты с кормом, мисками, лотком, наполнителем и ещё дюжиной загадочных предметов, я держал кота на руках. Мы оба старались не выдавать, что ситуация вышла из‑под контроля. Закончив сборы, внезапно Ричард закурил в гостиной огромную папиросу. Дым поплыл по комнате, словно туман над болотом, а мужчина протянул мне пакеты. — Курите в квартире? — зачем‑то я спросил. — Старая привычка, — выпустив густое колечко в воздух, ответил Ричард. Я забрал у него пакеты и понимающе кивнул. Если привычка старая, то она скорее переживёт своего хозяина, чем исчезнет. — Куда вы уезжаете? — не зная, как тактично прервать наше общение, спросил я. Конечно, это было ошибкой. Ричард вмиг стал краток на протяжении пары минут. Но главное, что я выцепил из его речи: он уезжает к дочери. Дочь… У Эллы тоже был отец. И, по рассказам Нэнси, он питал к ней заботу и любовь, но сейчас исчез в неизвестном направлении вместе со своей женой. Нэнси не сомневалась, что на ней лежит вина за то, что они уехали. Прямо вина, в большую копилку к нераскрытому преступлению. Ей казалось, что хуже этого быть не может — вот настолько она была молода. Мысли о связи отца и дочери не отпускали меня, когда я наконец распрощался с Ричардом и переступил порог своей квартиры. Кот тут же начал осваивать новые территории. Из гостиной доносились звуки, похожие на начало маленькой революции. Я замер у входной двери, размышляя. Если не получается выйти на Эллу, нужно искать её родителей. В голове щёлкнул выключатель. Я должен попросить у Нэнси это дело, ведь там наверняка есть зацепки, которые помогут выйти хотя бы на её отца. Но когда я решительно распахнул дверь, до меня донеслось странное шуршание. Я быстро прошёл в гостиную и взялся за пакеты. Миски наполнил водой и кормом, поставил лоток, засыпав в него наполнитель. Пока всё расположилось в абсолютно хаотичных местах. Кот, будто чувствуя мою спешку, издал протяжный «мур». После него меня посетило желание погладить кота. Я попытался, но тот в долю секунды трансформировался из флегматичного животного во всераздирающее чудовище. Возможно, что к обеду от моего дивана ничего не останется. Шумахер активно его драл, когда я уходил, но не остановил его. Предполагаю, что Ричард не для того воспитал своего кота таким наглым, чтобы я попробовал привить ему хорошие манеры. Что ж, думал я, пока кот устраивает свои порядки у меня, я попробую навести порядки в чужой истории. С этими мыслями я постучал в дверь Нэнси. Та быстро отозвалась на мои тихие стуки. — Доброе утро, — Нэнси это произнесла, как объявление войны. — Здравствуй. — Чем могу помочь? — Можешь открыть дверь. Нэнси приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы я смог разглядеть её. Она стояла в белой ночнушке с лёгким износом атласной ткани, явно не рассчитанной на публичные появления. Следы подушки красноречиво отпечатались на лице Нэнси, а под её глазами были силиконовые патчи от синяков. Вся её поза кричала, что она здесь исключительно по необходимости, а не по доброй воле. Из‑за спины Нэнси доносился шум воды из ванной, а, судя по проскальзывающему влажному пару, она выставила её температуру чуть ниже уровня кипящей лавы. — Удовлетворён осмотром, Джаспер? Какими судьбами? Предчувствуя твой вопрос, отвечаю: меня вызвали на работу в свой выходной. А как проходит твоё утро? — Я теперь держу кота, — в том же саркастичном тоне отозвался я. — Вернее, это он меня держит. Прости за вторжение, lutin, но я по делу. Ты можешь передать мне на сегодня папку с делом Эллы? — Зачем? — вздохнула Нэнси. — Я плохо её просмотрел, — отмахнулся я. — Повтори, что ты солгал? Теперь вздохнуть пришлось мне. Нэнси полностью открыла дверь, и я прижался спиной к её косяку. Ведя рассказ, я старался смотреть куда угодно, но не на девушку. В любом случае, чтобы утром нормально с ней поговорить, ей требовался резкий удар кофеина. — Я думаю, что стоит отыскать родителей Эллы. Отца, — я сделал акцент на этом слове, и, стоит признать, это произвело на Нэнси эффект. Даже плечи она выпрямила, и лицо сделала сосредоточенным. — Знаю, что в деле есть подробная информация о её семье. Сводки, хроники, описания. — И как ты по этому всему будешь искать отца, если я его не нашла? Я ответил Нэнси многозначительным молчанием, слегка прищурившись. Она закатила глаза — к этому у неё был безусловный талант, и когда‑нибудь они могли не вернуться обратно. — Ладно, даже спрашивать не буду, — говоря, Нэнси ушла в гостиную и громко добавила оттуда. — Я должна закончить работу ближе к пяти. Мы сможем сегодня поехать в резервацию, но только если наш поздний визит будет удобен. — Я решу этот вопрос, — отозвался я. Нэнси вернулась и протянула мне папку, оставив без ответа. До пяти вечера мы разошлись по разным жизням. В своей квартире я направился в спальню, открыл шкаф — и вот он, мой твидовый пиджак. Швы — безупречные, будто вычерченные циркулем, а подкладкой из натурального шёлка занимались портные, ещё знавшие цены каждой нити. Плотная твидовая ткань, благородная до надменности — иссиня‑чёрная — не кричала о своей стоимости, а просто знала её. Винтаж, снисходительно бы бросила Ренесми. Я вообще любил старые вещи — одежду, фильмы, книги. Они выдерживали натиск жизни, стали опытны и мудры, а новые ещё не дозрели и ничего не смыслят. И, более того… Именно в этом пиджаке я впервые встретил Элис. Это — мой талисман. Ткань легла на плечи, как старое воспоминание. Туманное утро… Элис. Она стояла на углу улицы и ждала, пока нас сведёт тщательно запланированный случай. Я тогда не знал, что сказать, а потом понял, что говорить и нечего. Тот день уже стал точкой отсчёта. Встреча с Элис переписала мою жизнь, как редактор исправляет черновик, превращая хаос в гармонию. Я поправил лацкан пиджака, воротник, вгляделся в своё отражение в настенном зеркале. Моё мёртвое сердце екнуло, но не от боли, а от той особой, светлой тоски, которая проходит, когда вспоминаешь что‑то настоящее. Элис никогда не исчезнет из моей памяти. Прежние мечты о вечности с ней были прекрасны. Они не сбылись, но я рад, что они у меня были.

***

«Хронология визитов Артура Хэтэуэя в бар «Rainy Day»:

— За 3 месяца до исчезновения: 4 посещения (интервал 5–10 дней). — В день исчезновения: 1 посещение (22:15–23:30). — После исчезновения: 27 посещений (ежедневно, среднее время — 19:45–03:00).

Примечания: в последние две недели заказывает только воду.

Пометка старшего (занести в протокол):

Бар «Rainy Day» давно был местом Артура — заходил изредка, без лишнего внимания. Но с тех пор, как исчезла Энни Элла, он прописался там.» Краткий отчёт об Артуре Хэтэуэе — вот что гнало мою машину сквозь утренний Форкс. Туман сгущался с каждой милей. Ночью городок напоминал невесту, которая прятала лицо за лёгкой вуалью, а сейчас превратился в старуху, кутающуюся в толстую грязную шаль. Я подъехал к бару «Rainy Day» и припарковал машину. Здание держалось из обшарпанных досок, выцветшей вывески и окон, замутнённых десятилетиями чужих секретов. В этом баре я планировал поговорить с барменом. Если Артур действительно посещал его так часто, то он должен был запомниться. Ведь сложно не запомнить человека, который ходит туда не случайно. В тот вечер, когда Элла пропала, Артур тоже был в баре. В горе он мог воссоздавать обстоятельства, будто пытаясь отмотать время назад и что‑то исправить. Время — единственное, что Артур мог повторять точно: место, заказ, попытки вернуть всё под контроль. Каждый вечер — один и тот же столик, один и тот же стакан, один и тот же взгляд в окно. Я вышел из машины. Дождь хлестал по всему, включая меня, и, поскольку я не верил в зонты, то успел промокнуть насквозь, прежде чем оказаться в баре. Меня окружили запахи алкоголя, застарелого табака, древесины, пропитанной потом и слезами. Едва уловимый оттенок отчаяния, как пряная нотка в духах, которые никто не осмелится надеть на светский раут. Вокруг шумели стаканы, хриплый смех, обрывки разговоров, то и дело тонущих в рёве музыкального автомата, который застрял тут, наверное, с 70‑х и не собирался отсюда выбираться. Посетители — редкие выжившие после ночи — сидели в трудноопределимом возрасте алкоголиков. Многие выглядели так, будто жизнь не просто прошла мимо, а устроила на их спинах привал, разложила костёр и оставила после себя лишь пепел и пустые бутылки. Если где‑то в мире существовал центр помощи разбитым судьбам, то это был он. Мой взгляд выхватил стойку. За ней находился бармен. Это был высокий и крепкий лысый мужчина с крупным носом и густыми бровями. Даже не густыми, а скорее лесистыми. Прочитать что‑то по его лицу было всё равно что разгадать мысли мраморной статуи. Я подошёл к стойке и учтиво поздоровался. Бармен, шумно выдохнув в грязный стакан, протирал его сухой тряпкой. — Что налить? — сухо спросил он. — Реще, мужик, времени мало. Скоро перерыв на обед и уборку. — Я не за напитками, — отрезал я. Достав из кармана пиджака аккуратно сложенную фотографию Эллы, я развернул её перед барменом. — Вы случайно не узнаете эту девушку? Вмиг взгляд бармена изменился. Он посмотрел на меня, как на попрошайку, который наведался на порог его дома. Я хмыкнул и повторил свой вопрос, с акцентом на «Не узнаете?». — Не‑а, — бармен цокнул языком и вновь дыхнул в стакан. — Тут народу — поток, всех не упомнишь. Баб, мужиков, белых, чёрных — всех дохуя. Может, эта красота и заглядывала, да вылетела из моей головы. — Хорошо, — лишь ответил я. Теперь бармен видел другую фотографию — с Артуром. Она была единственной, приложенной к делу. Артур выглядел худощавым, с резко очерченными скулами и впалыми щеками. Жилистые руки, узкие плечи, подтянутый торс — годы выточили из некогда плотного тела сухой, выносливый каркас. Светлые волосы Артура были коротко подстрижены, но на висках уже пробивалась седина. В редких лучах солнца в Форксе на этой фотографии его волосы отливали тусклым золотом, как выгоревшая на ветру солома. — Узна… — Не‑а, — перебил бармен. И вновь — выдох в стакан. Если дальше он надует и лопнет перед моим лицом пузырь жвачки, я ничуть не удивлюсь. Его отношение меня раздражало. Выдержав паузу, я решил прибегнуть к лёгкому, хитрому обману — Эдвард, помнится, говорил, что в этом я весьма талантлив. Хотя однажды я заметил, что никакого таланта у меня не было, но было слишком поздно — к тому времени я уже заработал себе репутацию. — Слушай, тут такое дело… Этот мужик, оказывается, откинулся. Представляешь? Как‑то внезапно всё произошло. Никто не знает точно, что случилось, но последний раз его засекли прямо тут, у тебя за стойкой. Я‑то тебе верю, конечно, но копы — они такие. Увидят, что ты тут единственный, кто может что‑то знать, и начнут докапываться. Так что, может, вспомнишь что‑нибудь полезное? Чисто чтобы закрыть тему и не маяться потом с допросами. От неожиданности бармен опешил и захлопал глазами. Его горькие морщинки слегка разгладились — за секунды он помолодел. Удивление всегда молодит, ведь в высшей степени оно свойственно детям. Вот только дальнейшее развитие событий меня не устроило. Я почувствовал удар под дых: эмоциональный фон бармена ударил в меня большим и незамутнённым весельем. Хриплым смехом мужчина рассек тишину, вперил ладонь в стойку и, покачнувшись в сторону, спросил: — А значок ебаного федерала достанешь? Мне тогда адвокат нужен. Слышь, Мэтт! Бармен вскрикнул на весь бар. Посетители, как голодные псы, которым кинули кость, навели на нас свои взгляды, а Мэтт обнаружился в дальнем углу с ответным выкриком: — Че?! — Лучшего адвоката мне! — Будет, Джо! Стоило бармену Джо перевести на меня взгляд, как его смех оборвался. Взгляд, наполненный осуждением, припечатал меня к месту. — Нехорошо петь тут ля‑ля и тра‑ля‑ля о таком человеке. Напой мне о недавней смерти Трампа лучше — в неё я больше поверю. Ты, — Джо застучал пальцами по фотографии Артура, брошенной на стойку, и не сводил с меня прищуренных глаз, — что‑то хочешь от Арти? В натуре? Думаешь, он сможет с тобой поговорить? Джо знал Артура. Внутри меня всё буквально пело ликованием, но лицо было непроницаемым — как маска венецианского карнавала. Вроде открыто, а сути не разглядеть. — Не ебу, какие цели ты тут преследуешь, но моя нога уже чешется под смачный пинок тебе под зад. На выход. Я вздохнул, впечатал ладони в стойку и слегка склонился в сторону Джо. Он весь — от лысой макушки до пят — выдавал открытую неприязнь к моей личности. Порой мне нравились люди, которым я не нравился — бывало приятно иметь с другими что‑то общее, но Джо это не касалось. — Понимаю, что наше знакомство уже не задалось, — бросил я без предисловий. — Но это неважно. Мне важен Артур. Джо хмыкнул, вновь взявшись за стакан. — Объясняй. — Ты узнал его дочь, правильно? — я выдержал паузу, наблюдая за реакцией Джо. Тот, переведя дыхание, активно покачал головой. Мол, нет — не знал. И я поверил ему так же, как родному отцу, то бишь — ни на грош. — Ты узнал её, Джо. Его дочь пропала. Мне нужно найти Артура, чтобы найти её. Джо с грохотом поставил стакан на стойку и скрестил руки на груди. Но едва он приоткрыл рот, как я не дал ему заговорить: — Мне нужна только информация, если ты ей обладаешь. Ты либо даёшь её, либо нет. Если ты знаешь что‑то — говори. Эта девушка… Элла… Должна быть найдена, если ещё жива. Джо сжал челюсти. Его взгляд метнулся к двери, потом обратно ко мне. И внезапно я почувствовал от него лёгкую, почти неуловимую нотку сожаления. Видимо, он воспринял меня кем‑то очень значимым для Эллы — или наоборот. А когда он сказал: — Соболезную, мужик. Я понял, что Джо мне посочувствовал. Увы, не в том направлении. — Спасибо, — сухо отозвался я, вернув взгляд на фотографию с Артуром. — Так где он? Знаешь? — Не‑а. Девчонку жалко, но её отец тебе не поможет, брошенный кавалеришка, — договорив, Джо комично поднял ладони, добавив. — Просто факт, не оскорбление. В этой безграничной вежливости Джо не стал отвлекаться на извинения. Я с раздражением потребовал ответа на свои вопросы. Да или нет — без шекспировских многословий и без клоунских ужимок. После этого Джо изменился. Он посмотрел на меня с открытым удивлением. — Ты реально ищешь Арти? — Ты знаешь, чёрт возьми, где он или нет? — Не‑а. Точно не могу сказать. — А ещё точней? — В зависимости от того, сколько грехов у него было. Слушай, друг, — Джо глубоко вздохнул. Его взгляд блуждал между фотографиями отца и дочери. — Не знаю, откуда ты вырос и где берёшь корни, но с тобой что‑то не так. Эта девчонка была тебе близка, правильно? Ты же не будешь так убиваться ради левой прохожей. Я обдумывал умные возражения на его заявление, но пришёл к выводу, что не стоит так напрягаться. Я воспользовался правдой. — Да, мы были близки. И ты даже не представляешь, Джо, насколько. — Не‑а. Я не представляю, как ты можешь не знать, где Артур, раз такой близкий. Джо едва заметно приподнял бровь, замолчав. Его взгляд сочился усмешкой — не язвительной, а даже спокойной, слегка ироничной. Он будто наблюдал за бессмысленным трудом муравья, тащащего непосильную ношу. Я раздражённо выдохнул, несколько раз стукнул пальцами по стойке. В ритмичном звуке костяшек о дерево прошло моё тихое признание: добиваться правды от Джо бесполезно и, пожалуй, даже немного смешно. — Что это ты, кстати, объявился только сейчас? Где раньше был? Девчонки нет уже очень давно. Да и не упоминал о тебе Арти ни разу, — Джо смотрел сквозь меня. Он разговаривал сам с собой, а я просто подслушивал. — Кроха точно бы о тебе заикнулась. Или ты ей не слишком нравился? Бабы вот любят встречаться с теми, кто им не очень нравится. В мыслях я согласился с Джо — только добавил, что больше женщины любят только выходить за таких замуж. — Элла, — вдруг Джо повторил её имя, нахмурившись. — Ну и прозвище. — Ты прямо мне не скажешь, где сейчас Артур? — я попытать последнюю удачу. У меня уже было чувство, что Артур — в розыске, так старательно Джо недоговаривал. Или, возможно, он буквально сбежал. Бежал долго и быстро, чтобы найти вход в другой мир, где никто его не знает и где можно начать всё заново. — Как тебя звать? — спросил Джо. Я представился. Он добавил: — Джаспер, ты Арти за человека‑то вообще считаешь, или он для тебя так, шестерёнка? У него жизнь в клочья пошла. Поговори ты с ним, Бог знает как, проявил бы к нему сострадание? Последний раз он был за моей стойкой. Здесь многие посетители сильно зацикливаются на своей боли. Бывает, посмотришь на человека, а его и нет. Только боль и только. — В твоих словах что‑то есть, Джо, — искренне признал я, так как в его словах что‑то было. — Я прекрасно чувствую чужую боль, Джо. Слишком. Но если я позволю ей проникнуть в себя, если начну сопереживать каждому, то потеряю фокус. А мне нельзя терять фокус — мне нужна только Элла. — Что ж, — Джо развернулся к стеллажу с выпивкой, ясно показывая, что наш диалог закончен. — Бог тебе в помощь, Джаспер. Я попрощался с Джо исключительно при помощи ног, выскочив на улицу. Жаль, что я не верю в Бога. С ним было бы гораздо проще. Я присел в машину, со злости захлопнув дверцу с таким грохотом, что, наверное, в соседнем квартале вздрогнули стёкла. Мои руки готовы были задрожать, как у новичка после первого боя. Провального. Очередного. У меня всё ещё не было ответов ни на один вопрос. Я крепко сжал руль, не зная, как дать злости выход. Руль под ладонями затрещал, пластик пошёл трещинками. Металл прогнулся, как пластилин в руках ребёнка. Это так на меня похоже — ломать. И вдруг я услышал стук. Тихий, но отчётливый. Костяшки пальцев по стеклу. Я медленно повернул голову. За окном стоял Джо. Не тот Джо, что ранее приравнивал меня к пустому месту. В его взгляде читалось то, что я уже не надеялся увидеть — готовность помочь. Когда его костяшки вновь стукнули по стеклу, я опустил окно. Холодный воздух вмиг запрыгал по сиденьям, а Джо тягуче произнёс: — Так и быть. Не знаю, чем тебе это поможет, но эту вещицу Арти оставил в последний свой вечер в моём баре. Через стекло Джо протянул в салон сжатый кулак. На мгновение мне показалось, что он решил прилететь мне в челюсть, но нет. Пальцы Джо разомкнулись неспешно. На его ладони лежала вещь, от которой я почувствовал удушье. Медальон. Старинный, в форме белой капли, с едва заметными царапинками, словно шрамами на коже долгожителя. Медальон упал на мою ладонь с тихим, почти неприметным стуком, но для меня этот звук разнёсся, как удар колокола в пустой церкви. Холод. Он коснулся моей кожи, пробрался под неё — медальон Джо будто вытащил из ледяной проруби, прежде чем отдать. Холод… Такой же пронизывающий, как ветер, ворвавшийся в машину. Я сжал медальон в пальцах — металл ожил. Пришло воспоминание. Я стоял на пыльной техасской дороге, и ветер, сухой и горячий, трепал полы моей серой формы. Дыхание прерии, полуденное солнце, и где‑то вдали, за волнистой линией горизонта, собирались тучи. Элла держала меня за руку. — Ты вернёшься, — огласила она приказ. Вместо слов я поднял руку и коснулся медальона на её шее. Элла носила его всегда. Позже медальон висел на ремешке, привязанном к моей кобуре — до тех пор, пока я не распорю один из карманов брюк, спрятав его глубже в шершавой ткани. Так он всегда будет при мне — и его не пустят в расход вместе с оружием. И со мной. Лёгкий ветер трепал длинную юбку Эллы, поднимая облако пыли. — Если он потянет меня вниз, — говорил я, глядя на медальон, — то хотя бы не даст забыть, за что я стою. Элла прикрыла глаза. По её щеке скользнула капля, но не слёзы, а пота, выжженного солнцем. Элла всегда говорила, что солнце так умеет — даже если оно уже зашло за облака, всё равно будет плакать за неё. В тот день Элла смогла от меня отстраниться. Я позволил. Тогда война ещё не научила меня крепко держать то, что дорого. Я поднял глаза, пытаясь собраться. Джо уже отходил к бару. Дождь давно усилился, перерос в ливень. На одну из вспышек грозы Джо отреагировал резким ступором. Вздрогнул. Я — вместе с ним. — Погодка и до нас дошла. Твою‑то мать, — я слышал всё, что недовольно бормотал себе под нос Джо. — Селиш что‑то чудит. — Что чудит? Я отреагировал на голос так называемого Мэтта. Он вышел из бара, нелепо прикрывая голову ветровкой. — Да вот, — объяснял Джо, показав рукой на небо, — потоп. — Да‑а‑а, — протянул Мэтт, — от океана пришло? — Не‑а. — Откуда тогда? — С моря. — Мда-а… Море-море… Волнуется.