1. Ликорис

— Гарри, солнышко, просыпайся, — голос ангельский, выдающий ласковую улыбку на припухлых губах, пробудил ото сна глубокого и неспокойного. Сеточка, состоящая из тонких и извилистых синевато-лиловых вен, скрылась, стоило векам приоткрыться. Прищурившись от рассеянных лучей утреннего светила, что заполняли комнату, играя причудливыми бликами на светлых стенах, мальчик принялся буйно тереть заспанные глаза своими сжатыми кулаками, когда наконец явил свету свою колдовскую, неестественно зелёную радужку.  Прелестная девушка, заменявшая для ребёнка и солнце, и луну, приносившая в его короткую жизнь смысл, радость и любовь, сидела напротив, пока тёплые её ладони нежно оглаживали румяное личико. Рыжие пышные волосы словно светились изнутри, окружив девичью голову золотистым нимбом, потому виделась она прекраснее, чем мифическое божество. Кожа её светлая, бледная, что добавляло красоты неестественной, загадочной, но такой желанной. — Мама? — едва слышный приглушённый голос выражал мириады вопросов, неизведанных, но таких значимых для совсем маленького ребёнка. — Это… ты? Это правда ты? — горячие слёзы хлынули по пунцовым, опустившимся в гримасе отчаяния щекам, закатываясь в приоткрытый рот, оседая на чувствительном языке едкой солью. — Мама, мама, — цепкие ручки его потянулись к васильковому домашнему платью, источающему такой родной цветочный аромат материнских духов. — Это не сон? Скажи мне, это не сон?! — сорвавшись на крик, он уткнулся в шею девушки, пока рыдания его, то ли от безмерного счастья, то ли от ужасающего кошмара, разразились по комнате чуть ли не до дрожи в стенах. Чувства необузданные, глубинные и противоречивые достигли своего пика, своего апогея, будучи не способными найти пристанище в таком маленьком, совсем незрелом тельце. Сердце его билось со скоростью бешеной, норовя выпрыгнуть из сдавленной груди и разорваться на мелкие кусочки под гнётом душевных переживаний. Возникло неукротимое желание рассмотреть прелестное лицо матери, заглянуть в такие чистые изумрудные глаза, но застывшая пелена размывала манящую фигуру, обращая ту лишь в жалкий образ — размытый силуэт. Память возвращалась никчёмными отрывками, которым не находилось значения, ибо упускали они из виду что-то слишком значимое, необычайно важное, осевшее где-то глубоко в сознании, не поддаваясь нескончаемым попыткам поддеть, вытащить наружу, чтобы докопаться до истины. Ужасный сон, от реальности неотличимый, чрезмерно живой, настоящий, потому и настолько пугающий своим содержанием. — Мой сыночек, — обжигающие пястья её блуждали по костлявой спине, и жар их чувствовался даже через тонкую ткань хлопковой футболки. — Всё закончилось. Теперь закончилось, — тонкие пальцы выводили узоры на выпирающих лопатках, каждый из которых отзывался колкими мурашками, что заполняли каждую клеточку мальчишеского тела. Родное тепло укутало в свой кокон, оставляя все беспокойные и тревожащие мысли позади, отправляя те в дальний ящик пылиться с остальными детскими страхами. И вытеснили бы светлые думы всю гниль, однако повязан уже узелок смуты, и был он тугим и крепким, словно морской, что затягивали крепкие и жилистые руки капитана судна. — Спускайся, — она прикоснулась своими нежными влажными губами к взмокшему ото сна гладкому лбу, убрав прилипшие смоляные пряди. — Отец ждёт на кухне, — ладони её, что покоились на острых мальчишеских плечах, едва отстранили заплаканного раскрасневшегося ребёнка, жадно поглощающего воздух, которого категорически не хватало, ибо рыдания его прерывали каждую попытку наполнить лёгкие. Упоминание отеческой фигуры отозвалось нахлынувшими с новой силой воспоминаниями об опосредованно пережитом кошмаре. Невозможность отличить действительность от эпизодов фальшивых и ложных, неспособность докопаться до необходимой истины — именно это и играло на неокрепшем, спутанном разуме. И всё же новость о безопасности второго родителя легла мёдом на недавно растерзанную душу. Спит он или находится на развилке перед раем и адом, переживая самые счастливые моменты минувшей жизни, — всё это неважно, коли судьба дарует шанс вновь ощутить себя любимым и значимым. А может быть, именно сейчас всё наяву, и размышления и муки сознания напрасны, и стоит поддаться моменту, окунуться в омут с головой и перестать терзать себя всуе. — С ним всё в порядке? — овладев надеждой, спросил он с придыханием, поинтересовался так искренне и чисто, как могут только дети. — Ну конечно! — звонкий беззаботный смех, словно молвил он какую-то невообразимую глупость.  Она поднялась с постели, начисто игнорируя жалобно протянутые к ней трясущиеся ручки, и прошла к двери изящно и грациозно, подобно длинноногой утончённой лани. Ни на секунду не развернувшись, точно сердце её было вырезано из камня, она покинула покои ребёнка, и лишь гулкие шаги доносились до навострённых мальчишеских ушей. И не мог Гарри оставаться на месте, не мог и дальше предаваться раздумьям и витать в облаках. Опасаясь, что всё оборвётся прямо здесь и сейчас, он вскочил на ноги и посеменил вслед за матерью. Шаги его, крошечные и спешные, казались неуклюжими. Ноги, непослушные и ватные, совсем не держали, заплетались и спотыкались.  Длинная лестница, что пару лет назад мерещилась непреодолимой, а спуск с неё приносил адреналина больше, чем прыжок в бездну, несла за собой шлейф из приятных и не очень воспоминаний. Но не страшен ныне был путь, минувший со стремительной скоростью. Ступени сменялись одна за одной, но мальчик смотрел прямо, смотрел перед собой в нетерпении увидеть семью свою в сборе, в составе полном и неразрывном.  Аромат пряного кофе, доносившийся с кухни, дурманил голову, побуждая промелькнуть в памяти утренним трапезам, аппетитным яствам и задушевным беседам за обеденным столом.  Глаза заслезились вновь, стоило заметить юношу, чья мускулистая поясница упёрлась в одну из кухонных тумб. Высокий и крепкий, он был эталоном мужской красоты и синонимом выражения «примерный семьянин». Растрёпанные волосы цвета вороньего крыла могли бы сделать его похожим на человека неотёсанного и неухоженного, но вкупе с кожей смуглой и поджарой, с глазами искрящимися и карими, с лицом юным и улыбчивым, виделся он, подобно хитрецу Гермесу. Искомый многими, но нашедший своё пристанище лишь с одной, сердце с которой трепетало, а бабочки порхали в животе. — Пап?.. — ком, застрявший в горле, оборвал на полуслове, прерывая поток пылких речей, что в себе должны были содержать все благодарности, все страхи и все извинения. Взгляды обратились на него, и было в них что-то чуждое, что-то отличное от прошлых, наполненных любовью и привязанностью. Впрочем, стоило торопливо сморгнуть, как всё вернулось на круги своя. — Гарри! — он присел, расставив руки в жесте приглашающем и радушном, но делал это точно против воли, как если бы кто-то сверху дёргал его за ниточки, заставляя отыгрывать роль. Тогда мальчик бегло обратился к матери, вот только вынужден он был немедленно отвернуться, едва заметив выражение лица её: сдвинутые брови, поджатые губы, сморщенный нос. Проявляла она полное пренебрежение и недовольство, как если бы стоял перед ней не сын родной, а давний враг, намеренно испортивший ей всю жизнь. Потому и не стал он спешить бросаться в объятия, припадать к ногам, да и вовсе подходить чересчур близко. В попытке упустить из вида фигуры родительские и значимые, чтобы не испортилось о них его светлое представление, чтобы сердце прекратило болезненно сжиматься в тугой комок, замирая, ребёнок, сохраняя безопасную дистанцию, сел за стол на место, привычное и знакомое издавна. И наблюдал он за отцом, что хоть и пытался скрыть факт своего жуткого разочарования, раздражения и презрения, да залёгшие на лбу его морщины кричали об этом одним своим существованием. Было странно неуютно и беспокойно. Почему вели себя они так, словно он провинился, задел их чем-то или же обидел? Почему всё изменилось так быстро, так скоро и так неминуемо? — Ты считаешь, это нормально? — раздался голос, бывший когда-то настолько заботливым и нежным, ласкающим слух и вызывающим улыбку. Нехотя, он обернулся к девушке, что поначалу может и старалась держать себя в руках, отыгрывать заданное амплуа, но, не выдержав игнорирование со стороны единственного зрителя, сорвалась. — Ты считаешь, что это нормально? — она повторила вопрос громче и строже, заметив в глазах сына непонимание и нескончаемые вопросы. Но не стало от этого яснее Гарри. — Что? — в местоимении простом и ёмком пытался передать он все свои неразрешённые думы, всё то, что гложило его с самого начала этого странного дня. Когда губы её исказила усмешка сардоническая, брызжущая ядом концентрированным и губительным, мальчик вжался в стул, спиной ощущая его вертикальные рейки. Девушка наступала, она приближалась нерасторопно и кропотливо, накаляя атмосферу до предела. Ребёнок зажмурился, будучи неспособным смотреть на маму такую, — маму, что плевалась желчью; маму, что презирала его.  — Почему ты ничего не предпринял?! — резкий толчок вынудил приоткрыть веки и тут же об этом пожалеть. Кожа, бывшая бархатной, светлой и чистой, побелела, потому стала похожа она на куклу, фарфоровую и неживую. Мерцающие глаза её потускнели, а под ними залегли тёмные круги. Искажённый лик несравним был теперь с красотой её прошлой: подобно увядающему цветку, она иссохла, иссякла, закрыв благоухающий бутон. В груди дыра, зияющая, сквозная, края плоти которой обрамляло тускло-зелёное свечение, словно напоминание о кошмаре, пережитом или предстоящем.  — Мама?.. — мальчик пытался отстраниться, хотел убежать и спрятаться так, чтобы никто и никогда больше не нашёл его, но он лишь повторно упёрся в спинку стула, отбирающего всякие надежды на побег. — Мама, что случилось? — казалось, что сам он побледнел, если не посинел, от переживаемого ужаса и быстро сменяемых эмоций. — Он ещё спрашивает! — девичья голова со звонким хрустом неестественно развернулась на пол-оборота, и тогда заметил Гарри, что облик отца его изменился и, как и у матери, стал ближе к мертвецу, чем к человеку живому и дышащему. — Это ты убил нас! — и голос её эхом пронёсся по сознанию, оседая чувством вины, глубоким и нерушимым. Нос её, холодный и блеклый, прижался к его, вздёрнутому и детскому, когда ощутил он исходящий от неё трупный смрад. Ледяные кисти прижали руки его по бокам, прерывая потуги зажать круглые ноздри, чтобы не чувствовать, не улавливать и не осознавать. — Нет… — непрошеные слёзы бессилия скопились, образуя купола, что вот-вот и лопнут, стоит последней капле пробить их.  — Ты ничего не сделал, чтобы спасти нас! — она кричала, истерила, сея мысль эту всё глубже и дальше. — Разве мы были такими плохими родителями, что не заслужили твоей помощи? — Нет, нет, — как же желал он закрыть уши до звона, лишь бы не слышать этих душераздирающих воплей, как же желал он уйти в себя, заснуть и не проснуться, как же желал он сейчас стоять рядом со своей семьёй в том же обличье и хотя бы так ощутить их нежность и любовь. — Ты нам больше не сын. Слова эти оглушили и осадили. Перечеркнули всё былое. Надавили больнее всего. Руки матери ослабили хватку. Пелена спала, и тогда Гарри понял, что в комнате сейчас один, а вокруг ни души.  Ни живой, ни мёртвой. 

***

Тьма беспросветная, быть может, для кого-то манящая, но в этом случае пугающая и давящая, отнюдь не радушно поймала его в свои лапы, когтистые, грубые и могучие, утягивая на дно. Он тонул в пустоте, густой и вязкой, барахтался, но, несмотря на все потуги выбраться, — уходил на дно.  Прикосновение чужой руки, обхватившей тонкую лодыжку, ощутилось чересчур явно и болезненно, стоило длинным ногтям утопленника впиться в нежную кожу, оставить заалевшие полумесяцы, пустившие тонкими рассеянными ниточками кровь, свежую и рдяную, но и те затерялись в темноте.  Сжав зубы до скрежета, до отразившегося в ушах противного скрипа, он упорно рванул наверх, находясь в состоянии обессиленном и безверующем. И всё же пуще была сила, утягивающая за собой в небытие, вечное и безвыходное. Борьба божественного и человеческого была предрешена с самого начала, однако он, как представить вооружения смертных, что по природе своей упорные и стойкие, идущие до конца и вырывающие победу под окончание сражения, сдаваться не собирался. Трепыхался, как птенец, загнанный в угол ядовитым питоном, который поглотит целиком и не пощадит, но малец неустанно размахивал крыльями в надежде взлететь, упорхнуть и спастись. Точно семья, подзывающая его из укрытия, раздался спасительный глухой щебет. Был тот сдавленным и едва слышным, но в ситуации экстремальной и накалённой нашёл он место своё, подарив оплот избавления от тягостных мук. Только нос его приподнятый показался над водным горизонтом, только сделал вдох он, полный, глубокий, наполнив лёгкие до краёв, с избытком, как… Веки распахнулись, а голова на пробуждение, чрезмерно резкое и бурное, ответила болью, раскалываясь с такой мощью и усердием, словно тысячи невидимых игл вонзились прямо в череп. Онемевший язык прижался к нёбу, можно сказать, приклеился, являясь обезвоженным, шершавым и неприятно царапающим ротовую полость затвердевшими папиллами. В горле першило, зудело, взывая дотянуться и расчесать место раздражения до красноты, если не до слезшей кожи. Внезапно подступивший кашель помог лишь на время, но всё вернулось на круги своя в тот момент, как свод рефлексов прекратился. Глотать было мучительно, однако пускать скопившуюся слюну на незнакомый пёстрый плед не хотелось, да и казалось неправильным. Заложенный нос отказывался выполнять дыхательные функции, потому его место занял рот, несмотря на то, что морозный воздух ощущался болезненно, неприятно спускаясь по стеночкам гортани. Ломота во всём теле, как если бы перед сном он пробежал изнуряющий марафон, не выпив при этом ни капли воды. Живот его прилип к позвоночнику, бурля и завывая мечтательные серенады о жалкой хлебной крошке, чтобы наполниться хоть как-то и не иссохнуть окончательно. Звёзды и туманы в его глазах размывали очертание комнаты, чересчур светлой и стерильной, совсем не такой, в которой он засыпал вечером, вчерашним или позавчерашним — собственно говоря, он и не вспомнит, как давно это было. В попытке нащупать столь необходимые для зрения слабого ещё с рождения очки, почувствовал он что-то инородное, сдавливающее руку, мешающее двигать ей, как подобает. Подцепив пальцами привычные деревянные дужки, мальчик водрузил окуляры на своё лицо и, наконец, смог рассмотреть помещение, в котором находился явно не первый день. Обшарпанные грязные стены, которые, судя по всему, должны были быть белыми, но с течением времени приобрели оттенок тёплого песка. Пол, устланный керамической плиткой медового цвета, чей вид портили сколы и трещины. Пружинистое ложе, что и стало непостоянным пристанищем ребёнка, было заправлено в накрахмаленные светлые простыни, имеющие вентиляцию в виде непреднамеренно возникших рваных дыр. С потолка свисали измятые шторы, отгораживающие кровать чётко по периметру, изолируя ту от целой палаты. Пожалуй, одно лишь окно могло похвастаться более чем примечательным видом, открывая обзор на осенние лондонские улочки. Взгляд зацепился за руку, чьим движением, как оказалось, мешал медицинский гипс, плотно прилегавший к коже. Поверхностный осмотр тела выявил многочисленные ссадины, порезы и синяки, но, как показалось Гарри, — ничего серьёзного. Хоть и напоминал он жертву группового избиения, да вот жалеть себя ребёнок не привык, тем более в ситуации, где пострадавшим его можно было назвать с большой натяжкой, по крайней мере, по сравнению с остальными жертвами. Когда слух его уловил скрип открывающейся двери и ритмичный стук каблуков, какой время от времени издавала его мама, если выбиралась на официальные мероприятия, в груди затрепетали отголоски былой веры в лучший исход. Металлические кольца скользят по гардине с характерным скрежещущим звуком, приоткрывая завесу, что и скрывала нежданного гостя до этого самого момента. Женщина, чей лик ни капли не был похож на материнский, выглядела серьёзно и холодно. Высокая стройная фигура была облачена в белый больничный халат, ярко выделяющийся на фоне оливковой кожи. Она не была красива в прямом понимании этого слова, но внутренний её стержень принуждал очаровываться твёрдым и непоколебимым характером. Каштановые волосы собраны в тугой пучок, что оттягивал лоб, разглаживая проявившиеся возрастные морщины. Прямоугольные очки, натянутые на прямую переносицу, создавали иллюзию, потому ореховые глаза её казались совсем крошечными, порядком выбиваясь из строгого образа. — Гарри Джеймс Поттер? — равнодушный тон её грубого, почти мужественного голоса, впитался вместе с брошенным в его сторону пренебрежением и ненавистью к собственной работе. Она не одарила потерянного мальчика и малейшим взглядом, решила не представляться, не налаживать связь и даже не пыталась познакомиться, просматривая зажатые в пальцах длинных и искривлённых документы, чьё содержимое было сокрыто от любопытных зелёных глаз. Все стремления вымолвить хоть слово не увенчались успехом. Заветные слова меркли в сравнении с сухим кашлем, сдавленным кряхтением и болезненным шипением, что раздавались неизменно при каждом потуге заговорить. Словно не замечая этого, женщина упрямо дожидалась ответа, игнорируя лающие звуки, издаваемые ребёнком. — Да, — с трудом просипел он, достигнув результата впечатляющего, в сравнении с предыдущими стараниями. — Можешь обращаться ко мне — миссис Теффт-Гамильтон, — впервые за всё время своего пребывания в палате она оторвалась от изучаемых ею бумаг и воззрилась на него своими маленькими, но такими пронзительными глазками. Гарри медленно кивнул, не запомнив ни слова, будучи уверенным, что в своём беспомощном положении не сможет он выговорить и первой части её заковыристой фамилии.  — Ты помнишь, как сюда попал? — спросила она безучастно, не дрогнув ни единым лицевым мускулом. Безусловно, события минувших дней сохранились в памяти, хоть и очень смутно. Однако один вопрос до сих пор тревожил его, трогал за душу, волновал, потому задать его показалось единственной верной мыслью. — Родители, — до побелевших костяшек он сжал в ладонях своих тонкое одеяльце, что наверняка и не смогло бы согреть его в студёную зимнюю пору. — Они… — Мертвы, — отрезала женщина, по всей видимости, не испытывающая ни капли жалости к ребёнку, чья жизнь рушилась прямо у неё на глазах. Глухой удар сердца о клетку рёбер.  — Мы пытались сообщить последние новости твоему крёстному и родной тётке, чтобы кто-то из них взял тебя на попечение, но первый доныне не ответил ни на один наш звонок, а вторая и вовсе отправила нас на все четыре стороны… Пожалуй, даже к лучшему, что сознание отключилось ещё на первой реплике врача, потому как ощущение ненужности ударило бы по ребёнку с большей силой, пока его состояние настолько уязвимо и беззащитно. Безусловно, Гарри был достаточно умён, чтобы понять всё ещё при пробуждении, но одно дело догадываться, а другое — знать наверняка.  Уши заложило, глаза предательски защипало от подступивших слёз, а ногти до разодранной кожи впились в бёдра. Хотелось кричать, заткнуть излишне прямолинейную женщину, умолять её забрать слова обратно, чтобы домыслы не подтверждались, лишь бы капля затаённой надежды продолжала теплиться внутри. Он успел пожалеть о заданном вопросе, успел пожалеть и обо всех обидах, причинённых собственной семье. Мысли о будущем начинали пугать, вселяя в ребёнка несметное количество сомнений о предстоящей жизни в одиночестве. Он больше не желал существовать.

***

Когда думы его прекратились, а слёзы горечи и скорби уже успели пролиться, оставляя на расцарапанных ногах мокрые следы, он поднял взгляд и осознал, что уже долгое время находится один. Как в палате, так и на всём белом свете. Маяк его веры успел потухнуть, прекратив освещать грядущий путь, который предстояло миновать вслепую, в полной темноте. Подобно смелому мореплавателю, угодившему в свирепый шторм, что разрушил его корабль, мальчик попал на остров, необитаемый и пустынный, где предоставлен был сам себе. Приоткрытое окно пропускало слабые потоки ветра, он подставил под них свою лохматую макушку и устало прикрыл глаза, представляя, что это руки матери треплют его по голове, перебирая в руках тёмные пряди со всей существующей в мире этом нежностью.