2. Асфодель

Громкая музыка била по ушам, позволяя слиться с ней воедино. Задорные мотивы принуждали двигаться в такт, ловить ритм, расслабиться при свете софитов. Запах крепкого алкоголя опьянял одним своим наличием, затуманивая разум. Поддатые любители развеяться сталкивались между собой, но лишь снисходительно махали руками, продолжая зарождавшееся веселье. Тонкая подошва скользила на разлитых по танцполу напитках, коих с каждым мгновением становилось всё больше, стоило какому-нибудь неуклюжему юнцу нечаянно споткнуться. Купольный потолок затерялся в клубах дыма испускаемых колумбийскими сигарами, пепел с которых осыпался на тёмный паркет. Стены, чей узор на ощупь больше напоминал панцирь гигантской черепахи, пестрили вывесками и объявлениями об акциях. Большой зал был полон круглых столиков, где набраться сил мог каждый желающий, однако это не требовалось людям, чьи потребности закрывались методом танца и высокоградусной выпивки.  Рассеянные лучи прожекторов выделяли юношу, движения которого были отточены до идеала, до немыслимого совершенства, как если бы вся его жизнь являлась праздной и беззаботной. Он сиял в глазах публики. Он был тем, на кого равнялись джентльмены в попытке покорить сердца неприступных женщин, и тем, кому прелестно улыбались эти самые женщины. Впрочем, не было дела ему до восхищённых вздохов и одобрительных окликов, что раздавались, едва завидев бусыйвзгляд. Он маневрировал среди подгулявшего люда, чувствуя себя на том самом месте в то самое время, словно такого было его предназначение, его мыслимость бытия. Развязным, заплетающимся шагом достиг он стойки бара, что сверкал во мраке, притягивая местных бражников, как мотыльков к единственному светилу. — Ты сегодня ярче, чем обычно, Бродяга, — голос грубый, хрипловатый и глухой, затерявшейся в пышной и небрежной бороде. — Случилось что-то хорошее? Человек всезнающий и всеобъемлющий, какими зачастую и бывают бармены в небольших клубах, выглядел подобно огромному бурому медведю. Да только, в отличии от второго, был тот до такой степени добродушным и мягкосердечным, что характер его можно было сравнить лишь с преданным лабрадором. На румяном морщинистом лице аспарагусовые глаза — зеркала его широкой, безмерной души, выделялись как солнце на пасмурном небе. Жёсткие рыжие волосы слиплись от трудового пота, но никто даже и не думал обвинять человека рабочего класса в неряшливости.  — Мне как обычно, Сплин, — Блэк устало выдохнул, наваливаясь на глянцевую поверхность всем своим станом. Длинные смоляные волосы набросили на бледную его кожу таинственную тень, скрывающую неприглядные признаки усталости и расширенные зрачки.  — Собираюсь проведать своего крестника, — уголки обветренных губ приподнялись, являя свету улыбку ласковую и искреннюю; улыбку, что возникала сама собой, стоило предаться воспоминаниям о дорогих сердцу людях. — Сколько там ему? — спросил так называемый «сплин», наполняя тумблер кубиками льда, кои звенели, сталкиваясь с закалённым стеклом. — Уже семь, — он ответил не задумываясь, точно речь шла о его собственном сыне. — Как быстро растут чужие дети, — стакан, наполненный дорогим и качественным виски, приземлился на стойку с отдающим эхом дребезгом. Отойдя от меланхолии, бармен приступил к другим заказам, в перерывах настраивая старый радиоприёмник. Казалось, тот находился здесь исключительно для поддержания особой атмосферы, потому как крайне редко могло изъясняться чётче, чем помехами и белым шумом. Сириус не особо вслушивался в текущие новости, отказываясь нагружать и без того гудящую голову. Куда приятнее звучал мелодичный саксофон, чьи клапаны зажимал темнокожий парень, потешая публику; и фортепиано, хозяин которого больше заигрывал со зрительным залом, чем исполнял полюбившийся мотив. Однако что-то заставило сосредоточиться, вникнуть в обрывки неразборчивых фраз. Вероятно, то было внутреннее чутьё, что пробуждалось само собой, реагируя многим острее человека. — Полночь…пос…ние…Годрикова впадина…обрушился по неиз…стным причинам…принадлежал Потт…ам… Сердце сжалось до скрежета, до мучительной боли, что распространилась по телу, наполняя собой каждую клеточку, каждую частицу души. Холод и гнетущий ужас захлестнули разрушительным цунами, вынуждая барахтаться в своих же опасениях, в своих страхах и тревогах. Былое веселье испарилось. Взгляд устремился в никуда совершенно беспомощно и удручённо. — Громче, — жалкая просьба слетела с уст с нарочитым спокойствием, потому, незнающие умы могли предположить, что нет ему никакого дела до тревожных вестей. Впрочем, никто не видел, как кулаки его сжались до побелевших костяшек, ногти сильно впились во взмокшие ладони, а тело охватила мелкая дрожь. — Ась? — переспросил бармен, чьё внимание переключилось на остальных посетителей, потешая их самолюбие. — СДЕЛАЙ ГРОМЧЕ! — пронзительный крик прервал авангардную музыку, обращая внимание зала на того, кто сейчас больше всего на свете хотел провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть эти исказившееся от удивления лица. Мощным рывком он преодолел стойку бара, оказываясь в святая святых всех клубов и подобных ему заведений. Под гневные причитания Сплина, что пытался вытолкнуть нежеланного гостя из своей зоны ответственности, юноша выкрутил ползунок громкости до предела, когда на всё помещение прогудело обескураживающее: «Количество выживших пока неизвестно». Пока неизвестно… Пока неизвестно… Слова эти эхом проносились в голове, размывая грань настоящего и надуманного в состоянии алкогольного опьянения, но стоило им достичь височной доли — реакция оказалась молниеносной. С силой, возникшей из неоткуда, он растолкал людей, чьё скопление в результате возникшего интереса миновать иначе было просто невозможно. Осудительные оклики бились о глухую стену оправдавшихся трагических догадок, кои вытравит из головы лишь подтверждение о безопасности хоть и названной, но всё же семьи. Надежда на лучший исход всегда погибает в самом конце, когда ничего изменить уже нельзя, сколько бы изнуряющих стараний не было вложено. Так и он, слепо следуя за навязчивой мыслью о благополучной развязке, отказывался принимать горькую правду, что не станет таковой, если безустанно отрицать её. Назло всем и всему с неба упали мерзкие дождевые капли, что незамедлительно превратились в чудовищный ливень, словно нагнетая, подавали малопонятный сигнал. Водяные леденящие стрелы нещадно ударяли по макушке, превращая прежде роскошные волосы в спутанный промокший комок. Одежда его отсырела до нитки, но он бежал, стирая ноги в кровь. Ощущение стекающей к подошве горячей струйки притупилось вместе с болью от разодранной кожи. Забыв обо всём, ведомый целью, он спешил так, будто всё можно исправить, изменить, повернув время вспять. Брызги луж разлетались в разные стороны во время его нескончаемого забега. Брюки стало не жаль выбросить из-за налипшей на них грязи, что не отстирает и самая усердная прачка. Нос его, аристократичный с едва заметной горбинкой, отказывался наполнять лёгкие кислородом, потому Блэк жадно глотал ртом потоки промозглого воздуха, хотя горло неприятно обжигало, а на языке чувствовался пакостный железный привкус. Оглушительный вой сирены разрезал слух, когда он был на финишной прямой, за поворотом от поставленной цели. В глазах зарябили яркие алые вспышки, знаменуя собой начало конца. Скопившиеся люди не позволяли оценить степень разрушений издалека, что удерживало в голове мысль о банальной сенсации — фальшивости объявления. Сириус замедлился, не желая оказаться неправым. Ступил медленной поступью, раздирая свежие раны в мясо. Все расступились, заметив измученного душевными страданиями юношу, прикрывшего веки, чтобы не видеть, не знать, не чувствовать. Дом, что стоял на этом самом месте несколько поколений; дом, что хранил в своих стенах столько незабываемых воспоминаний, казавшихся самыми приятными в его унылой, безрадостной жизни, — рухнул. Бесполезные руины не могли передать и малейшей части своего былого настроения, отнимая ускользающую из рук слабую веру. Тем не менее, щепотка надежды продолжала теплиться в груди до тех пор, пока он не услышит прямое подтверждение, потому решение расспросить кого-то из толпы показалось самым разумным и правильным. Совершенно случайно его внимание привлекла девушка, что стояла в отдалении, похоже, даже не вникая в суть происшествия. По всей видимости, была она не подвластна погоде, поскольку её светлое пудровое пальто не было задето ни дождевыми каплями, ни брызгами, проносящихся мимо машин. Флегматичное округлое личико не выражало ни грамма сожаления, скорби или напускного беспокойства, уместного в таких случаях. Было это наваждение или выпитый алкоголь не до конца отпустил его, но она виделась человеком, что как никто другой подходил для подобных бесед. — Прошу прощения, — он выдавил из себя чуть слышно, но девушка эта, судя по всему, имела отменный слух, поскольку обернулась, смерив незнакомца пронзительным серым взглядом. — Вы не знаете, что произошло с жителями этого дома, — рука его метнулась, указывая на останки былой постройки. — Все умерли на месте, — вымолвила она равнодушно, не дрогнув ни единым лицевым мускулом, как если бы говорила о скрывшемся на небе солнце. Вероятно, полное отсутствие внимание на что-либо после прозвучавшей фразы, оказалось лучшим исходом. Иначе, он бы накинулся на девушку и растерзал её, чтобы не слышать насыщенный безразличием голос. Он бы заставил чужое сердце колотиться так, как колотится его, норовя выскочить из груди, отправив своего владельца туда, где будет лучше и спокойнее. Однако сейчас в голове не было ни единой мысли, точно разум покинул его, стоило только поверить, удостовериться, осознать то, что так старательно отрицал. Органы чувств отключились. Отключился и он. Беспокойные похлопывания по плечам, нерешительные оклики, подёргивания за рукав пиджака, — всё это не возымело должного эффекта. Подобно человеку в коме, ощущал он себя где-то между миром мёртвых и живых, неимоверно желая провалиться в первый, и воссоединиться со смыслом своего существования.

***

Когда потоки зябкого ветра обдали разгорячённую внутренними муками кожу, а чуткие ноздри съёжились под гнётом запаха сырости и пыли, Блэк понял, что остался стоять посреди улицы совсем один. Брошенный всеми, оставленный самыми близкими, он оказался наедине с самим собой, разрываясь от нахлынувших чувств, без возможности разделить их с задушевным другом. Одинокие развалины стали олицетворением душевного его состояния, — прежде наполненные счастьем, безграничной любовью и смехом, однако забытые и никому ненужные сейчас. На подкашивающихся ногах он миновал до сего кишащий жизнью тротуар, и приземлился на сырую траву, облокотившись о полуразрушенную стену. Он не мог постичь, в какой момент благосклонная к нему судьба повернулась спиной. Когда именно полоса неудач начала следовать за ним по пятам, отлучаясь на жалкие месяцы. Вероятно, виной всему он сам, если благополучие подобно сыпучему песку утекает из его рук.  Блэк думал о родителях, отрёкшихся от него из-за характера и неповиновения. Вспоминал о младшем брате, таком юном, но павшем под началом у тёмного лорда. Предавался мечтаниям и о бывших друзьях, чьи пути разошлись почти сразу после учёбы, оставив от энергичного квартета глубоко связанный дуэт, что оборвался в эту самую ночь. В памяти сохранилась и первая любовь, которая оказалась для него единственной и самой непорочной, но обречённой с самого её начала. Пелена слёз совсем не помешала взмахнуть палочкой, чтобы зажечь на её конце огонёк тёплого, почти солнечного света. Сириус запустил тот в воздух, надеясь, что магия его обязательно долетит до небес, куда, как он не сомневался, и попали его друзья после своей кончины. Сияющая сфера запечатала в себе всю его память, все его сожаления и все невысказанные слова о сердечной привязанности. Наблюдая за блуждающим по тёмному небу огнём, он и не заметил, как спрятался тот среди звёзд.

***

Родной дом встретил подавляющей тишиной. Пёстрые нефритовые обои с крупным позолоченным узором, словно он был полным безвкусицей богачом, рябили в глазах. С инкрустированного потолка свисали длинные полотна паутины, кишащие пойманной местными пауками добычей. Дощатый пол был покрыт толстым слоем пыли. Это место никогда и не являлось чем-то большим, чем обычное наследство, перешедшее в его владения со смертью родителей. Блуждающий ночами у своих любовников и любовниц, он вёл бродячий образ жизни, бесконечно кочевой и неспокойный. Развязным шагом он прошёл вглубь коридора, что освещался тусклым бра. Зал, входом в который являлась высокая арка, совместил в себе и кухню, и спальню, за неимением желания и потребностей разгуливать по этажам. Тахта с резным изголовьем сохранила былой беспорядок, оставленный с недели назад. Скомканные пледы, измятые подушки и пуховые одеяльца были разбросаны по комнате, свидетельствуя о последних сборах впопыхах. Близ стены стоял книжный шкаф, чья замудренная старинная литература была заучена с самого детства от корки до корки по отеческим наставлениям. Дубовый круглый стол стоял по центру, представляя собой самобытный мини-бар, где найти можно было от игристого шампанского до высокоградусного виски. Откупорив пробку выдержанного бренди с характерным хлопком, он сделал несколько жадных глотков, обжигая горло. Тепло разлилось по телу, расслабляя и усмиряя былую ярость на несправедливость этого мира. Желудок его сжался, повязывая узел, напоминающий о необходимости закуски, да только было Блэку уже всё равно и на своё здоровье и на разлагающуюся личность в целом.  Устало выдохнув, он рухнул на оттоманку, постанывая от неожиданно возникшей резкой головной боли. Залпом осушив напиток, Сириус швырнул бутылку на пол, и та покатилась в угол комнаты с гулким перезвоном, эхом отражающимся от стен. Он прикрыл веки, порываясь заснуть и провалиться в блаженное небытие, но щемящие чувство в груди и нарастающее беспокойство отказывались отпускать его.  Тиканье часов, доносящееся из коридора, внушало некую тревогу, заставляя сердце биться в такт быстротечному времени. Он раздражённо поднялся с нагретого места, намереваясь уничтожить досаждающий предмет интерьера, чтобы в конце концов обрести покой хотя бы на пару жалких часов до наступления нового кошмарного дня, но услышал настойчивый стук в дверь. По причинам неясным и неопределённым обыкновенный звук вызвал на пылающей прежде коже приступ подступающего мороза. Гурьба мурашек рассыпалась по телу, отзываясь тягостным покалыванием в кончиках узловатых пальцев. Капля холодного пота скатилась по лицу, оставляя след в виде солёной дорожки. Впрочем, не собирался он приветствовать заблудшую во мраке ночи душу. Отчётливое понимание того, что близких в его кругу не осталось, а значит, нежданный гость является, вероятно, всего лишь заплутавшим странником, определило его последующее действие.  Беззвучно, как ему казалось, Блэк двинулся обратно в комнату, снисходительно махнув на нервирующие часы. Однако его восприятие самого себя отнюдь не совпадало с реальностью, где он на подкашивающихся ногах опирался о стену, чтобы сохранить равновесие, между тем сталкиваясь с незамеченной ранее мебелью. Деяние его, безусловно, сотворило ненужный шум, подавая сигнал людям по ту сторону двери, что хозяин находится дома и абсолютно точно не спит. Тягучий скрип, слышимый где-то за спиной, убедил застыть на месте, чтобы суетливо осмотреть карманы брюк на наличие такой необходимой для защиты волшебной палочки. Осознав, что оставил ту под подушкой, он содрогнулся, стоило лишь уловить глухой стук каблуков. Собрав остаток сил, Сириус рванул к предполагаемому оружию, но возможности свои он рассчитал неверно; не воспринял состояние своё, как что-то значимое; не предпринял мер наиболее осторожных, приближающих к победе. Собственные конечности оказались предателями, подкосившись в самый роковой момент.  Паркетный орнамент приближался стремительно, и он подумал было, что потеряет сознание от столкновения с ним, да цепкая хватка, скрестившая запястья его за спиной, остановила развернувшуюся пьяную трагедию. Всё произошло слишком скоро для заторможенного алкоголем мозга, не успел он и возмутиться, как холод сдерживающего металла обжог кожу. — Что происходит!? — язык его заплетался, но изъяснялся он вполне ясно и чётко для человека, что с трудом стоял на ногах. Неизвестный замаячил перед глазами, но, за неимением должного освещения, был обращён лишь в смутно знакомый расплывчатый силуэт, что по своим движениям сравним с безликим призраком, настолько тот двигался бесшумно и незаметно. Фигура протянула к нему нечто, отдалённо напоминающее пальцы, и коснулась упревшего лица. Незнакомец вертел его голову, как ему вздумается, словно осматривая товар на продажу, как если бы Сириус в его руках был не человеком, а ведомой марионеткой. — Не обессудь, Блэк, но ты принесёшь слишком много проблем, — равнодушно изрёк уже известный голос, хозяин которого никак не находился в памяти. Остриё изящной палочки уткнулось в его грудь, моментально выпуская прозрачный незримый луч, что пронзил насквозь, вселяя в стройное тело слабость. Он обмяк в чужих руках, не смея больше ни чувствовать, ни видеть, ни слышать. Место, которым он грезил последние часы своего бытия, всплыло недопустимо близко.