Глава 2

Астарион

       15-й день в пути, мыс Кларон, близ Трех Башен.              Судно не идёт до Староместа. Войско Ормунда Хайтауэра собирается в стенах города. Вскоре они выйдут в сторону Танбора. А пока все порты проверяются, судна досматриваются. Капитан решает на заходить в залив.       Им приходится высадиться тайно — ночью, близ рыбацкой деревни. Берег пуст. Волны шлёпаются о камни. Ветер несет вонь гнили и водорослей. На крошечном каменистом мысе, где не росло даже мха, Астарион и Гейл стояли в одиночестве, глядя, как последняя лодка с матросом медленно возвращается к едва различимому силуэту «Лунной кости».       — Вот и всё, — тихо произносит Астарион, будто подводя итог. — Наш небольшой круиз завершился.       Он не смотрит на Гейла, а просто поворачивается в сторону зарослей, к грязной тропе, ведущей вглубь материка.       — Хм, — отзывается Гейл за спиной, спокойно. — Уже уходишь?       — Сделка выполнена, — он пожимает плечами, оборачиваясь. — Ты же не считаешь, что я возился с тобой по доброте душевной?       Гейл стоит с рукой, опущенной к поясу, левой придерживал свёрток с картами. Ни возмущения, ни укора в голосе.       — Отсюда пять дней до Староместа, если идти налегке. Днём ты очевидно не сможешь двигаться, — продолжает он, чуть прищурившись. — Значит уже больше недели. Остановки придётся делать в тавернах. Их тут несколько в пути, но… хватит ли тебе денег? Будешь прятаться в подвалах и пещерах? Но даже если так, что делать с твоей жаждой?       Гейл делает паузу, медленно приближаясь. Астарион молчит. Ветер с моря поднимает крошки песка, выбивая их в стороны.       — Что ты решишь, когда голод станет невыносим? Я не осуждаю. Просто пытаюсь понять, — Гейл делает ещё несколько шагов навстречу, равняясь с ним. — Охотиться на случайных путников? На тех, кто доверится тебе?       Астарион прищуривается.       — Что ты предлагаешь?       — Я предлагаю дойти вместе до Староместа, — отвечает Гейл ровно. — Я знаю путь. У меня есть запасы. Я продолжу кормить тебя, как уже делал в каюте.       Он кивнул в сторону скал, где за лесом скрывался путь к старому городу.       — Там солдаты, разбойники и убийцы. Что будет, если с твоей внешностью они примут тебя за знать и решат похитить?       Астарион отступает на шаг назад, взгляд его блуждает по линии горизонта.       — Думаешь, я не справлюсь? Думаешь, я не могу постоять за себя? — он вздергивает бровь, смиряя Гейл презрением. — Что ты моё единственное спасение? Мне напомнить, что произошло во время шторма?       — Я думаю, ты справишься. Вопрос — какой ценой, — Гейл пожимает плечами. — Астарион, если я могу спасти тебя и пару невинных людей от твоего голода, предлагая свою компанию, то это достаточная причина для меня.       Молчание повисает между ними, как натянутый канат. Астарион усмехается — больше себе, чем ему.       — Ты странный человек, Гейл, — он становится ближе и проводит кончиками пальцев по его бороде, очерчивая массивную челюсть, большой палец замирает на его губе, оттягивая её немного вниз. — Почему я должен верить, что это не какая-то ловушка?       Голос Гейла звучит всё так же ровно, но теперь — чуть ниже.       — Потому что я уже мог убить тебя. Не один раз. И ты всё ещё стоишь здесь, — он мягко обволакивает запястье Астариона, прижимая палец сильнее к своим губам и оставляя крохотный укус на розовой подушечке.       Астарион выдергивает руку, но без злобы. Просто, чтобы не быть пойманным слишком долго. Его язык хочет бросить острую насмешку — но не находит слов. Вместо этого он оглядывается на мыс, на следы лодки, стираемые приливом. Никто не вернётся за ними. Никакое судно не подплывёт до Староместа. Рассвет скоро забрежит вновь. Глубоко в душе Астарион знает, что он не хочет оставаться с солнцем один на один вдали от всего, что он знал.       — Ладно, — выдыхает он наконец, будто сдаваясь самому себе.       Гейл только смеется, делая шаг вперед, подзывая за собой вампира.

***

      Гейл идёт первым, карта в руке, взгляд скользит по ориентиру. Астарион держится чуть позади, капюшон надвинут низко на лицо. Лес, через который они пробираются, излучает ощущение неправильности: воздух плотнее, как перед грозой, только грома нет. Лишь шелест травы и редкие крики ночных птиц.       Гейл идёт молча, но всё чаще спотыкается, дышит неровно, будто его организм сам пытается бороться с чем-то внутри. Астарион настораживается, когда слышит хрип. Он делает шаг вперёд — Гейл стоит, опершись на колено, ладонью сжимает шрам на груди. Сквозь пальцы сочится дым, тёмный, с металлическим оттенком. Он поднимается тонкой струёй, а потом сползает тяжелыми плотными клубами.       — Гейл?! — Астарион хватает его за плечо. — Эй! Эй, смотри на меня!       — Я… я… — его губы сереют, тело бьёт дрожь.       Гейл падает на землю. Это не та магия, которую Астарион когда-либо видел. Земля под Гейлом темнеет, как будто дышит вместе с ним. Он чувствует, как первая мысль выпархивает: бежать! Бросить Гейла здесь, среди мёртвых теней, забрать карту и отправиться к Староместу в одиночку. Астарион пятится. Один шаг. Второй. Он почти разворачивается, готов броситься в сторону, раствориться в лесной тени, исчезнуть среди деревьев.       Потом он понимает — он не может оставить его здесь. Астарион вспоминает загорелые руки, что надежно скрывают каюту от солнечных лучей. Запястье с легкостью вложенное в ладонь. Его безмятежное сонное лицо, когда он засыпает, уткнувшись ему в шею. Его крепкая спина, которую Астарион выучил наизусть, наблюдая за тем как тот сидит за письменным столом, пока Астарион лениво ворочается в постели. Завитки каштановых волос, что подскакивают в плотные кудри от дневной жары и разглаживаются ближе к вечеру. Карие глаза, что смотрят на него со спокойным безразличием, и Астариону не приходится играть перед ними ни одну из ролей.       «Ты не ушел» — сорвалось с сухих губ, глаза были наполнены впервые чем-то нежным и ранимым. Астарион только в ту минуту понял, что он не обязан был оставаться, но идея бросить его даже не пришла ему в голову.       — Чертов идиот, — шипит он себе под нос, опускаясь на колени. — Таких идиотов не встретишь во всём Эссосе.       Он хватает Гейла под руки и, напрягая каждую мышцу, тащит его прочь с тропы. Гейл тяжёлый — его тело дрожит, вибрирует изнутри, как будто что-то внутри него пытается найти выход наружу. Его кожа горячая, как раскалённый камень. Астарион чувствует, как ему жжёт ладони, но не отпускает его.       Ноги Гейла волочатся по земле. Палки царапают икры, ветки рвут плащ. Он с трудом удерживает равновесие, и всё равно тащит. До ближайшей хижины. До какого-никакого укрытия. Он не рассчитывает найти его, но лес, будто услышав его мольбу, раскрывает перед ним тропу. Спустя полчаса, уже на грани изнеможения, он замечает хижину. Свет внутри. Крыша целая. Дым из трубы.       Астарион сомневается. Сердце подсказывает, что не стоит. Что надо найти другой приют. Но у него нет времени. Ночь почти кончилась. Первые рассветные лучи уже розовеют сквозь деревья. Он стучит, не отпуская Гейла. Через пару мгновений дверь открывает мужчина средних лет, за его плечом — женщина. Лица — простые, усталые.       — Он болен, — Астарион с трудом подбирает слова. — Лихорадка. Помогите… пожалуйста.       Они впускают их. Укладывают Гейла на соломенную подстилку у печки. Женщина приносит воду. Мужчина даёт тряпку. Астарион благодарит, как умеет — изящно, лживо. Он улыбается, греет руки у огня, держит Гейла за запястье. Пульс есть. Всё ещё слишком быстрый.       Но потом — всё меняется.       Магия вновь вырывается из тела Гейла, дикая, древняя, почти непереваренная, сотрясая воздух. В комнате пахнет палёной тканью, металлом и чем-то ещё — тем, чего не должно быть в этом мире. Гейл резко подаётся вперёд, глаза распахиваются — зрачки расширены, белки мутные. Он издаёт сдавленный звук и рывком поднимается с постели. Женщина вскрикивает. Мужчина хватает кочергу — слишком поздно. Гейл бросается на него, опрокидывает на пол, хватает за горло. Его движения неестественные, магия искажается вокруг тела, как пламя в жаркий день. Гейл рвёт горло мужчине. Кровь хлещет, как из надбитого сосуда.       Женщина кричит, пока Астарион не закрывает ей рот рукой. Он вздыхает, понимая, что не особенно хочет убивать невиную старушку, но другого выхода нет. Клыки врезаются прямиком в её шею. Он выпивает свою жертву досуха и откидывает тело прочь.              Гейл уже сидит посреди комнаты на коленях с распахнутой рубашкой. Он с жадностью пропихивает внутрь своей бездны оторванные зубами куски мяса. Его взгляд безумен, голова откинута назад. Он даже не видит, что делает. Проклятье руководит им, напитывая свою жажду.       Астарион чувствует, как у него стынет кровь.       Он не делает ни шага. Только смотрит, как разорванные внутренности растворяются внутри дыма.       

Гейл

       16-й день в пути, хижина, близ Трех Башен.       Светает.       Когда первые лучи солнца пробиваются сквозь щели в стенах, в хижине уже тихо. Астарион прикрыл окна тряпками, но солнечный свет всё равно упрямо ползет по стенам. Гейл сидит на полу, облокотившись о стену. Рубашка опущена до пояса, рукава пропитаны до черноты. Весь его торс и руки испачканы слоем засохшей крови. Он чувствует под кожей, как магия внутри собственного шрама на груди ещё шевелится. Но не бурлит, как ночью. Не рвёт наружу.       Гейл открывает глаза. Перед ним — два тела. Мужчина и женщина. Их лица искажены от ужаса и боли. Он встаёт неуверенно, пошатываясь. Пальцы дрожат. Он не помнит, как это началось. Помнит только голод. И мрак. И жажду. Он делает шаг. Потом ещё один. Находит взглядом угол хижины — тень под деревянной балкой. Астарион сидит ссутулившись. Лицо наполовину скрыто, капюшон натянут. Клыки обнажены. Он не спит, но не двигается.       — Что ты сделал? — спрашивает Гейл хрипло.       Астарион открывает глаза.       — Я спас тебе жизнь, — отвечает он просто.       — Я… — Гейл сжимает кулаки. — Это… это были люди. Это была семья.       — Да, — отзывается Астарион. — Были.       — Я не… — Он не может закончить. Слова прерываются вдохом и болью. — Это не то… Почему ты не остановил меня?       Астарион ухмыляется — коротко, без радости.       — У меня бы не вышло, и ты это знаешь.       — Ты привел меня сюда, — говорит Гейл, и голос его становится жёстче. — Ты мог оставить меня в лесу. Ты мог бы…       — Мог, — перебивает Астарион. — Но не сделал этого. Может попробуешь выразить немного благодарности? Я спас твою жизнь, в конце концов.       Гейл отступает. Он смотрит на свои руки — на кровь под ногтями, на грязь. Он срывает с себя рубашку, как будто от этого исчезнет всё остальное. Бросает её во всё ещё не остывший очаг. Ткань начинает медленно тлеть на углях. Гейл смотрит, как материал сначала чернеет, но вскоре языки пламени хватают рубашку целиком, расползаются по её швам. Внутри него всё горит точно так же.       — Благодарить тебя? — он поворачивается к Астариону, голос стальной, он напряжён до предела. — Это было моё тело! Моё проклятье! Моя ответственность! Но не их вина!       — Ты не справился, — резко бросает Астарион. — И я сделал то, что должен, потому что ты не мог.       Гейл резко делает шаг вперёд.       — Не вздумай говорить со мной, как будто моя жизнь важнее, чем жизни эти людей, — Гейл оскаливается. — Может быть тебе плевать на жизнь невинных, но мне нет.       Астарион встаёт. Медленно. Почти лениво. Но глаза его больше не прячутся. Они острые, холодные как лезвие.       — Ах, прости, — говорит он. — Забыл, как сильно ты любишь заигрываться в благородного мученика. Мы можем исправить мою ошибку буквально в одно мгновение. Ты ведь этого хочешь, да? Расплату за свою вину?       Вампир вытаскивает тонкий, изогнутый клинок, блеск которого едва заметен в тусклом свете.       — Опусти кинжал, — предупреждает Гейл.       — Нет, — отвечает Астарион, с нажимом на каждую букву. — Потому что если ты так против, что я спас тебе жизнь, то я заберу её обратно. Любой каприз ради твоего лицемерного искупления и ребяческой чести.       Гейл двигается — молниеносно. Рука ловит запястье Астариона с такой лёгкостью, будто это было отрепетировано сотни раз. Кинжал вылетает из пальцев и со звоном падает на пол. Гейл разворачивает вампира, рывком толкает на колени. Он почти не думает — просто действует.       — Не смей, — Астарион дёргается, пытается вырваться.       Он сдёргивает занавесь с окна, хватает Астариона за руку и подставляет её прямиком под солнечный свет. Крик режет уши, настолько дикий, что даже не похож на человеческий. Дым поднимается от кожи, словно та горит изнутри. Тут же на ней образуются пузыри и сразу лопаются. Астарион начинает рыдать от боли, хватаясь второй рукой за ногу Гейла, умоляя его прекратить. Гейл замирает, не в состоянии убить его. Он только смотрит, как Астарион содрогается, как вместе с криками боли из него уходят силы и разум.       Рука разжимается сама собой.       Астарион отскакивает обратно в тень, сгибаясь, как зверь, подбитый и больной, прижимая у груди раненую руку. Гейл остаётся в другом углу, словно между ними теперь была прочерчена невидимая черта.       Он оттирает с себя засохшую кровь влажной тряпкой, сколько может, а потом переодевается в чистую одежду. Подхватывая свою сумку на плечо он наконец-то говорит.       — Ты был прав, лучше если каждый пойдёт своей дорогой.       Он делает три шага в сторону двери — и слышит, как за спиной срывается голос.       — Нет.       Гейл останавливается. Медленно поворачивает голову. Астарион стоит в тени хижины, лицо распухшее от слёз и боли, рука всё ещё дымится. Но он говорит твёрдо, внятно.       — Ты не можешь просто уйти. Не после всего.       — Я могу, — отвечает Гейл спокойно. — И я собираюсь.       Астарион делает шаг навстречу, переступая трупы. Затем ещё один. Его походка неровная — он всё ещё прихрамывает, ладонь с ожогом дрожит. Но он идёт.       — Ты не понимаешь, — произносит вампир, почти шепча.       Астарион падает на колени прямо перед ним. Он запинается, его голос срывается. Он трясётся. Гейл не двигается. Он просто смотрит.       — Пожалуйста, — шепчет он. — Не бросай меня. Я не справлюсь. Я не…       И тут — Астарион делает то, что умеет лучше всего. То, чему научили. То, во что превратили. Его пальцы тянутся к поясу Гейла, расстёгивают пряжку. Он опускается ниже, взгляд затуманен страхом и решимостью, не желанием.       — Я умею быть полезным, — он бормочет, губы уже скользят у обнаженной кожи, дыхание горячее и мольбы в голосе больше, чем похоти. — Я… я могу заслужить твоё прощение. Пожалуйста.       Взгляд Гейла твёрдый, но в нём уже нет той жестокости. Только усталость. Глубокая, вымотанная. Он тянется вперёд, касается лица Астариона — пальцами, осторожно. Как будто проверяет, не рассыпется ли он от одного прикосновения.       — Это ведь всё, чему он тебя научил, да? — говорит он.              Астарион не отвечает. Гейл проводит ладонью по его щеке. Лисениец в это же мгновение приступает к тому, к чему от него обычного ждут. Гейл снова останавливает.       — Мне не нужен твой рот, — объясняет Гейл.       Астарион вдруг опадает, обхватывая себя руками, тонкие лопатки дрожат под легкой тканью рубашки. Словно сжимается и уменьшается в себе. Бледная кожа поблёскивает, как пергамент, на который писали, стирали и снова писали. Гейл снимает с себя плащ и аккуратно накидывает ему на плечи.       — Я должен уйти, — говорит он, не глядя на Астариона. — На день. Может два. Нужно запастись провиантом, выяснить, как далеко ближайшая деревня, есть ли патрули. Нам нельзя оставаться здесь.       Астарион поднимает голову. Он явно хочет что-то сказать, но не может.       — Я вернусь, — Гейл добавляет после паузы. — Но пока меня нет — ты расчистишь хижину. От крови, от тел, от всего. И спрячешь. В подвал, если он есть. Закопаешь, если нет. Понял?       Астарион кивает. Слишком тихо, слишком послушно. Гейл хмурится.       — Больше никогда не предлагай мне своё тело, — добавляет он. — Если я снова увижу тебя ползающим на коленях, это будет последний раз, когда мы видели друг друга.       Гейл разворачивается. Его шаги тяжёлые. Он подходит к двери, достаёт второй плащ из мешка, накидывает его себе на плечи, затягивая ремни.       — Я даю тебе своё слово: что мы дойдем до Староместа вместе, — он выдыхает, словно сдаваясь. — Что бы я тебе не сказал, но ты действительно спас мне жизнь. Я обязан тебе не меньше, чем ты мне. Мы квиты.       Астарион смотрит на него снизу вверх. Губы поджаты. Он не отвечает.       — Не хочешь что-то ответить? — Гейл спрашивает осторожно и вкрадчиво.       — Эта штука у тебя между ног в любом случае не вместилась бы мне в рот, — он отвечает в своей привычной манере, закидывая голову на бок, как хитрый лис.       Гейл качает головой словно не веря услышанному, поворачивается к двери, оставляя Астариона наедине с его новой задачей.              

      Астарион

16-й день в пути, хижина, близ Трех Башен.       Солнце поднимается высоко. Воздух в хижине становится вязким, пахнет смертью. Астарион делает то, что умеет. Он достаёт тряпки, моет пол. Он волочит трупы в погреб, ругаясь сквозь зубы. Один из них начинает разлагаться быстрее — тот, которого Гейл разорвал зубами. Его воротит, но он держится. Он поливает пол водой с пеплом, чтобы убрать запах. Сжигает окровавленную ветошь.       И весь этот день он думает: вернётся ли Гейл. Половина его уверена — нет. Он видел этот взгляд у людей сотни раз. Гейл будет говорить: «Постой здесь», «Я вернусь», «Я просто схожу» — и уйдёт навсегда. Просто растворится в лесу. Как сделали другие. Как делали все. Но вторая половина… не может перестать надеяться.       Он снова смотрит на руку. Шрам, оставленный солнцем, медленно затягивается — кожа покрыта серой, полупрозрачной плёнкой. Боль ушла, но память о ней всё ещё жгла сильнее. Он находит тряпицу — кусок ткани, обрывок от старой шторы, чистый. Завязывает её туго вокруг запястья. Рука дрожит чуть сильнее, чем хотелось бы.       Астарион сидит в углу на кровати, поджав колени к груди. Он смотрит на вычищенную комнату. Пустота и тишина. И ему некуда больше смотреть, кроме как внутрь себя. Он привык к Гейлу. К его голосу, к его движению по комнате, к шелесту страниц, когда он читал в углу каюты или писал за столом. Привык к тому, что за спиной кто-то есть, и этот кто-то не пытается его убить, унизить, подчинить. Привык, что рядом — Гейл.       Он столько раз выбивал из его рук кинжал, оставляя уязвимым и беспомощным. Но за этим не следовало наказания. Только ещё больше тепла.       Стоять перед ним на коленях было не так ужасно, как Астарион хотел верить. Тяжёлые пальцы на щеке. Ладонь, чуть шершавее, чем ожидалось. Сдержанный взгляд — без желания, без отторжения. Сосредоточенный. Грустный. Внимательный. И Астарион дрожит от желания, чтобы они касались снова. Чтобы эти пальцы шли по спине, по плечам, по щеке. Он хочет снова чувствовать эту тяжесть, это тепло, эту безопасность.       Тепло, к которому он привык слишком быстро. Ночь за ночью они спали вместе, переплетённые как корни, неясно где заканчивается одно тело и начинается другое. Астарион думал, что ему это не нужно. Что одиночество — привычнее. Что прикосновения — это инструмент. Способ контролировать. Получать. Выживать. Он был уверен в этом. Годы с Казадором научили его. И каждое касание было игрой, ставкой, оружием.       Вчера эти руки разрывали человека на части. Рвалась кожа, под ногтями забивалась тёмная, липкая кровь. А сегодня эти же руки осторожно скользят невесомым прикосновением по спине Астариона. Неуверенно. Почти несмело. И от этого прикосновения Астарион сжимается до дрожи, потому что знает: стоит ему податься навстречу, расслабиться, впустить это — и он больше не сможет остановиться.       Он не мог сказать, когда именно началась эта зависимость. Может быть, в первую ночь на корабле, когда Гейл, измученный, впал в забытьё, держась за него, словно боясь утонуть в своих снах. Или когда предложил ему свою кровь, словно ничего проще между ними не могло быть. Или в те беспокойные ночи, когда Астариону казалось, что он может больше не вынырнуть из забытья лихорадки…             

***

      Астарион распрямился на кровати, встревоженно бросив взгляд в сторону входа. Гейл вернулся. Он выглядел уставшим. На нём снова был тот самый плащ, но теперь он пах дымом и хлебом, а не кровью и лесной сыростью. В руках — корзина. Он прошёл к столу, поставил еду, и только тогда, бросив взгляд в сторону Астариона, кивнул ему, будто удивленный:       — Ты справился с задачей.       Астарион пожал плечами, якобы не придавая значения сказанному. Он справился и хорошо. Погреб оказался под печкой, дверь тяжёлая, старая, но надёжная. Тел не видно. Хижина — снова просто хижина. Пахнет мукой и свежим тестом. Гейл разводит огонь. Поворачивает хлеб в ладонях, выкладывает из корзины мешочки с травами, сыром, сушёными грибами. Он двигается сосредоточенно, точно и спокойно, будто ничего ужасного в этой комнате не происходило.       — Война полыхает, — говорит он спустя время, разминая тесто. — К востоку отсюда вовсю идут стычки. Дейрон должен вылететь на Тессарион, но пока остаётся в Староместе. На их месте после смерти Мелеис и раненого Солнечного огня, я бы не рисковал. Дейрон нужен престолу, как преемник, а не разменная монета на поле боя… — он выдыхает тяжело, стараясь не рассуждать об этом дальше. — Лучше бы ему и дракону оставаться внутри стен.       Он смотрит на Астариона. Тот молчит. Потом расплывается в улыбке искренней, почти детской. На миг вся его маска сползает, и в лице появляется что-то по-настоящему живое.       — Дракон? Ты хочешь сказать, я увижу настоящего дракона?       — Вполне возможно, — Гейл улыбается краешком губ. — Если повезет.       — Даже если я не смогу стать всадником… — Астарион мечтательно вытягивает ноги, приподнимаясь на локтях, — но хотя бы увидеть… я бы мог убить за такой шанс.       — Не сомневаюсь, — кивает Гейл. Он разжигает печь, вставляет внутрь тесто. — Начало, в любом случае, уже положено.       Пока хлеб печётся, они садятся за стол, оказываясь ближе. Астарион разглядывает его, вслушивается. И вдруг замечает, как легко Гейл обращается с именами, названиями, датами. С картами и родословными. Он даже знает, как устроена чужая война.       — Ты ведь неплохо разбираешься в Вестеросе. И не просто с точки зрения карт, — Астарион прищуривается.       Гейл пожимает плечами, смотрит на огонь:       — Когда твои бабушка и дедушка — Алиссана и Джейхерис, трудно не стремиться к знаниям. Даже если ты бастард. Даже если твоя мать проклята и изгнана.       — Что? — Астарион пытается осознать сказанное.       — Я тебе не рассказывал раньше? — Гейл улыбается собственной глупости. — Моя мать — Сейра Таргариен.       — Ты не похож на неё, — Астарион закатывает глаза. — К тому же, как ты можешь быть её бастардом? Она богатейшая куртизанка Волантиса, а ты… ты… — он разводит рукой, не зная с чего начать.       Гейл смеется.       — Кто? — он спрашивает мягким голосом и тут же отворачивается к пламени. — Безродный бродяга с проклятьем в груди? У судьбы своё особенное чувство юмора, — Гейл вглядывается в алый оттенок пламени внутри печи, словно там спрятаны причины каждой злой шутки. — Изгнанная мать. Проклятый сын…       Тишина. Потом — тихий шорох. Астарион приближается и прокусывает палец Гейла клыком. Слизывая каплю крови языком.       — Она горькая, — говорит он. — Горькая, как полынь. Может, это не из-за проклятья, а крови дракона?       Гейл поднимает бровь.       — Ты решил поверить мне?       Астарион поджимает губы, смотря на него со смесью обиды и интереса. Гейл смеётся — хрипло, низко. Впервые за долгое время тепло и по-настоящему. Он встаёт из-за стола и вытаскивает хлеб, рвёт кусок, протягивает Астариону:       — Свежий. С тмином.       Астарион качает головой:       — Простая еда для меня на вкус даже хуже, чем твоя кровь.       — Тогда какие у тебя остались удовольствия? — серьёзно спрашивает Гейл.       Астарион задумывается. Его глаза прищуриваются, и он говорит медленно:       — Одни забрала магия. Другие — Казадор. Осталась только свобода. Остальные… — Астарион пожимает плечами. — Может, их нет вовсе. А может я не знаю, как искать.       Гейл кивает, явно воспринимая сказанное слишком близко к сердцу. И от этого Астарион фыркает. Его плечи подрагивают от тихого смеха.       — Ты правда всё проглатываешь так серьёзно?       — У моей бабушки было мягкое сердце, может я пошел в неё? — Его карие слегка теплеют в свету пламени.       — Это поэтому ты отправился в Валирию? Искал там способ воссоединится с прошлым своей семьи?              — Как ты узнал? — Гейл спрашивает почти безразлично, отходя к столу и нарезая сыр.       — Ты повторял название, когда был в бреду на корабле.       Астарион решается прикусить кусок сыра, но почти тут же морщится. Гейл смотрит на него весело и вытягивает кусок прямо изо рта, быстро прожёвывая вместо него.       — Не переводи продукты, — Гейл говорит с набитым ртом. — Они мне не так легко достались, между прочим.       — Я удивлён, как ты всё ещё голоден… — Астарион смотрит на него, изучая.       — Хочешь поговорить о том, как я пропихнул внутрь себя несколько килограммов живой плоти и всё ещё мечтаю о хлебе с сыром? — Гейл поднимает бровь, вставая ближе и оставляя нож на столе.       — Не особо, — Астарион отвечает честно.       — Я так и думал, — Гейл закидывает в рот ещё кусок сыра и достаёт из мешка бутылочку вина. — Пить ты тоже не можешь?       — Вино похоже на кровь, если хорошее. Но иногда… — он протягивает руку, берёт бутылку, нюхает пробку, словно надеясь уловить в вине что-то живое, — Иногда я могу выпить и плохое.       Гейл наливает вино в два старых кубка. Астарион медленно берет свой, покручивает в пальцах.       — Всё, что я чувствую по-настоящему, — вкус крови, — голос Астариона звучит глухо. — Всё остальное, будто воспоминания о чувствах.              Гейл не отвечает, только делает свой глоток. Астарион повторяет за ним — и тут же морщится, язык отвык от кислот и танинов.       — Мы ведь не успеем дойти до Староместа до конца недели, да? — Астарион произносит задумчиво, почти бросая это между делом. — Даже если идти без остановок.       — Не успеем, — Гейл отвечает спокойно, усаживаясь на стул. — Но нам и не нужно. Нам нужно просто пережить дорогу. Дотянуть. А дальше — будет видно.       На какое-то время в хижине становится совсем тихо. Только потрескивает огонь. Сыр на доске уже почти съеден. Хлеб надломлен. Гейл первым нарушает тишину:       — Спина ещё болит?       — Шрамы давно зажили, — Астарион отвечает тихо. — Они могут только тянуть, когда я неудачно повернусь. Но к этому быстро привыкаешь.       — Ты был единственным у него в рабстве?       — Нет, нас было семеро, — Астарион крутит чашку в своих руках, и жалеет, что не может опьянеть. — Сбежал только я.       Астарион замолкает. Вино больше не кажется таким горьким. Он делает ещё один глоток — маленький. Внимательный. Словно смакуя что-то другое.       — Ты скучаешь по ним?       — О, нет. Точно не скучаю… — Астарион садится за стол, подпирая подбородок рукой, всматриваясь в пламя. — У Казадора был интересный взгляд на то, как должна быть устроена жизнь в борделе. Лучший из нас получал «привилегии», тот кто справлялся хуже… — Астарион пожимает плечами. — получал наказания. Бесконечный круг из голода, боли и соревнования.       — Я не вырос со своей матерью, — Гейл говорит вдруг. — Когда мне было девять лет, то она отправила меня на воспитание в дом знаний под покровительством Мистры, вдовы знаменитого магистра. Я был талантливым учеником, лучшим. Но когда я повзрослел, то её симпатии ко мне угасли. Я не знал, как доказать ей, что я достоин её расположения и поэтому решил отправиться в Валирию, унести оттуда знания, о которых ещё никто не слышал, — Гейл выпивает остаток вина залпом. — Не потому что я Таргариен.       Гейл смотрит в пустой кубок. Лицо у него спокойное, но в этом спокойствии — усталость, такая же, как в голосе Астариона.       — Я просто хочу дожить до следующего дня, — говорит Астарион вдруг, словно пространство между ними впервые располагает к откровенности. — А потом — ещё до одного. Иногда мне кажется, что это всё, на что я способен.       Гейл не сразу отвечает. Он берёт ладонь Астариона в свою, разворачивает. Затем кладёт свою руку сверху запястья, аккуратно, бережно, распутывая бинт — под которым только гладкая кожа. Он смотрит на исчезнувший ожог от солнца, словно рана всё ещё там. А потом проводит невесомо по белой коже, словно извиняясь за причиненную боль.       — Это хорошая цель. Мы до сих пор здесь и живы только благодаря ей.       Гейл отпускает его руку, но медленно, почти жалея. Астарион не знает, как он должен реагировать, поэтому он убирает руку назад, накрывая кожу рукавом своей рубашки.              — Разбуди меня на закате, — говорит Гейл, вставая из-за стола. — Мы тронемся сразу, и тогда сумеем добраться к таверне до рассвета. Попробуем переждать день и дальше на тропу.       Гейл уходит в дальнюю часть хижины, где на грубой соломе лежит его плащ, свернутый под голову. Ложится без лишних слов, спиной к огню. Астарион остаётся за столом, в полутьме. Он не двигается минут пять. Может, больше. Кубок перед ним опустел, а руки не знают, за что зацепиться. Пальцы перебирают складки на брюках, ногти чертят линии на деревянной поверхности, как будто в ней можно что-то прочесть.       Астарион встаёт медленно, будто тело сопротивляется. Ощущение пустоты — вязкое и глухое. Он подходит к углу, где сложены его вещи, и возвращается за стол. Движения привычные, почти механические. Один за другим он достаёт кинжалы, выкладывает на ткань, разворачивает. Осматривает каждый под светом пламени — ищет зазубрины, ржавчину. Лезвия чуть затупились, и это раздражает. Он вытаскивает точильный камень и начинает медленно водить по металлу, слушая, как скользит грань.       В этом есть что-то успокаивающее. Лезвие шипит по камню — равномерно, будто дышит. Один. Второй. Потом третий. Он работает с ними долго, тщательно. Просто потому что не знает, что ещё делать.        Он откладывает мешок, встает, медленно подходит к спящему Гейлу, тот не шевелится. Астарион наклоняется, тянется к его сумке, развязывает ремни. Осторожно. Ткань сумки мягкая, но подкладка плотная — и вот под ней, в потайных швах, он нащупывает монеты.       Золото. Много. Не просто случайная сумма, не заначка на день пути. Нет — это золото на новую жизнь. Он застывает. Его рука на мешке, пальцы сомкнулись на подкладке. Достаточно одного движения. Гейл не шевелится.       Внутри всё сжимается почти болезненно. Даже если он украдёт их, то не убежит далеко.       Он замечает в мешке ещё один предмет — блокнот. Внутри рисунки: высокие башни, закрученные лестницы, абстрактные символы, лица, которые, кажется, он когда-то видел — но только мимолётно. Места, которых уже, может, и нет. Или которые ещё только будут.       Он украдкой смотрит на Гейла. Его спина расслаблена. Ладони открыты. Грудная клетка медленно поднимается и опускается. Он всегда выглядит моложе, когда спит. Без настороженной серьёзности, без всей своей вечной потребности держать всё под контролем. Астарион откладывает сумку в сторону, выдыхая устало и медленно опускается на соломенную постель, чувствуя каждый скрип обитых досок.       Он ложится сзади очень осторожно, чтобы не разбудить Гейла. От него пахнет хлебом и деревом, дымом и безопасностью — запахами, которых он не ощущал никогда прежде, и которые теперь становятся частью его самого. Он обвивает руками широкую спину, аккуратно проводит пальцами по тонкой тканевой рубашке, ощущая под ней мускулатуру и мягкое тело. Гейл поворачивается, укладывая их тела вместе. Рука автоматически обвивает талию Астариона, нос закапывается у плеча. В комнате мелькают последние угли огня и мягкий красный свет танцует по сырым доскам.       — Нашёл то, что искал? — Гейл шепчет прямо в ухо, голос его глубокий и спокойный.       Астарион сдавленно выдыхает у его шеи, чувствуя пульсацию крови под кожей и мерный ритм сердца.       — Мне понравились твои рисунки. Красивые.       Гейл улыбается у его виска.