Глава 4

Астарион

17-й день в пути, таверна при дороге.              Комната в трактире пахнет сыростью, прелыми досками и старым пеплом. Снаружи доносится привычный гул постоялого двора — топот копыт, лязг сбруи, редкие крики, звон кружек. Внутри же — всё блекло и тускло. Маленькое окно с мутным стеклом, оббитая неровными досками дверь, низкий потолок, с которого свисает паутина, над главным очагом в зале запеклись следы копоти.       Женщина у стойки — жилистая, с острыми скулами и острым взглядом — смотрит на них, как на очередных бедолаг, которые могут принести больше хлопот, чем выгоды. Она хмурит лоб, окидывая их взглядом, и первым делом спрашивает, не солдаты ли они. Слишком много народу сейчас шастает по дорогам — дезертиры, наёмники, шпионы. Любой может втянуть её в неприятности.       Гейл качает головой, оставляя на стойке пару медяков за комнату. Женщина берёт деньги, проверяет их на ощупь — привычным, выработанным движением. Брови чуть поднимаются, но когда на ладонь падает золотой, но она не задаёт лишних вопросов. Деньги есть — и ладно.       Гейл сразу просит ванну, голос у него усталый, даже не пытается выглядеть учтиво.       Женщина фыркает.       — Бани дальше по тракту, длинное здание с дымоходами. Если тебе надо, — бросает она. — Здесь только таз с водой, если совсем припечёт.       Гейл не спорит. Он кивает и забирает ключ от комнаты.       Там пусто и холодно. Воздух пахнет старым бельём и древесным грибком. Узкая койка с прогнувшимся матрасом, набитым соломой, под которым угадываются щели и сучки досок. Стол, крючок для одежды, у окна покосившийся стул. Всё остальное — голые стены и потёртый пол.       Гейл без лишних слов зашторивает окно плотной тканью, которая ещё помнит запахи десятков других постояльцев. Солнце, пробивающееся сквозь щели, тут же исчезает. В комнате становится почти темно, и только редкие полоски света ускользают между стыками досок.       Он буквально валится на кровать. Сапоги слетают в разные стороны. Тяжёлая походная сумка с картами и заначками опускается на пол. Всё его тело словно проваливается в старую, продавленную перину, скрип которой гулко разносится по комнате.       Астарион остаётся стоять у двери. Его взгляд медленно скользит по комнате. Ни единого зеркала — хорошо. Угол достаточно тёмный — ещё лучше. Он отступает ближе к кровати, но не садится. Сначала осторожно тянется к сапогам Гейла. Кожа натёрта, шнурки грязные, но ещё крепкие. Он аккуратно стягивает их, чувствуя, как ноги поддаются, тяжёлые, словно налитые свинцом от усталости. Потом снимает верхнюю одежду — плащ, рубашку. Всё пахнет дорогой: пылью, потом, холодом леса и лёгким металлическим привкусом магии, который всегда висит вокруг Гейла.       Тот не открывает глаз, но губы дрогнули, выдавая усталое предупреждение.       — Держись подальше от кровати, если не хочешь заразиться вшами.       Голос сухой, но в нём нет тревоги. Скорее — ленивое равнодушие. Он говорит это, как кто-то, кто слишком хорошо знает реалии дороги и слишком устал, чтобы приукрашивать правду.       Астарион улыбается краешком губ, но ничего не отвечает. Он опускается на пол рядом, вытягивает ноги, прислоняется к стене. Сквозь тонкие стены доносятся приглушённые голоса — постояльцы уже проснулись. Кто-то спорит в коридоре, кто-то смеётся внизу. Стук кружек, возня. Жизнь продолжается, будто ничто не происходит.       Гейл дышит медленно, почти ровно. Его плечи опущены, лоб чуть сморщен, губы сухие. Каштановые пряди волос растрёпаны по подушке.       Астарион вытягивает из кармана кинжал, привычно осматривает лезвие. Рука сама скользит к точильному камню, но он останавливается. Сталь ещё острая. Нет смысла точить оружие, если руки дрожат от мыслей, а не от усталости. Он смотрит на Гейла. На его спину, на плавный изгиб талии под рубашкой, на едва заметные линии шрамов у ключиц.       «Надеюсь, теперь твоё эго может спать спокойно»       Пальцы машинально сжимаются, ощущая на себе остаток этого… Чего? Нежности? Желания? Злости? Всего сразу? Гейл поцеловал его, как будто у него не было выбора. Как будто это просто случилось — потому что иначе быть не могло. Астарион закрывает глаза, чувствуя, как в груди сжимается что-то, чего он сам не может разобрать. Как ком. Как клок дыма, который ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Подушечка пальца бродит вдоль наточенного лезвия вверх и вниз.       Он привык к тому, что его тело оценивают. Привык к тому, что чужие глаза скользят по коже, ищут изъяны или достоинства. Он умеет этим пользоваться, как умеет пользоваться лезвием кинжала. Красота — обоюдоострый клинок. Она может спасать, может убивать, а может сделать тебя целью, жертвой, добычей.       Но в этом поцелуе… не было сделки. Не было спроса. Там было что-то странное — глупое, бесконтрольное, неожиданное. Настырное и вредное. Детское даже. Гейл только отомстил ему за то, что сам Астарион начал. Принял правила игры, выучил их, немного подумав обыграл и забрал свою победу.       Астарион вытягивает лезвие в сторону небольшого солнечного зайчика на полу, позволяя солнечному свету скользить по металлу. Астарион никогда не был человеком, который лезет за словом в карман, но когда Гейл смотрел на него после поцелуя — все слова растворились в голове. Только минуту назад его оплетает всё тепло его тело, снаружи и изнутри. И да его эго поёт от того, что в конце концов он имеет власть над ним, что он способен вызвать в нём желание.       Он прижимает затылок к стене, вытягивает ноги. Стук кружек внизу сливается с шумом мыслей.       «Он не хороший парень. Он пытался убить тебя в ночь вашей встречи…» — напоминает он себе лениво. — «Как и ты пытался убить его».       Астарион отворачивается, закатывает глаза в потолок. Нельзя вот так просто позволять себе привыкать. Ни к кому. Особенно к нему. Чертова штука в груди Гейла доконает его раньше, чем они доберутся в Старомест. Его кровь горькая. Он постоянно попадает в неприятности. Он должен был давно бросить его…       Вместо этого он привыкает к Гейлу. Слишком быстро. Слишком легко. К его голосу, к резким фразам, к едкой иронии, к тому, как тот умеет быть злым и в то же время… добрым? Скорее надежным. Из всех людей, которые ему встречались в жизни, только Гейл умел держать своё слово. И это роскошь, от которой почти невозможно отказаться. Казадор умел искрутить слова, и найти способ выдавить из них боль. Клиенты мягко наливали мёд, но грош ему цена, когда миска с этим мёдом посреди прутьев клетки. Братья и сестры… их слова только звонкий ветер. Какие обещания могли дать друг другу рабы?       Астарион должно быть сумел заслужить милость какого-то бога, если судьба послала ему в дорогу — Гейла. Да, он тяжелый и тоже монстр. Но с ним он вдвойне свободен. С ним ему вдвойне проще быть собой. Той версией, которую он никогда не знал или давно забыл.       Он расслабляется ладонь и нож падает с руки, врезаясь в пол. Солнечный зайчик скользит по лезвию, словно жидкая капля. Он не знает, сколько проходит времени. Может, полчаса. Может, час.       За окном медленно разгорается жаркий летний день, трактир наполняется громкими голосами, пахнет жареным мясом, дешёвым вином, прогорклым маслом. Тонкие стены всё пропускают как сито. Гейл шевелится, тяжело вздыхает, поворачивается на другой бок. Вся его одежда напрочь напиталась потом. Он ищет рукой знакомую прохладу, но только врезается в торчащую из дешевой мешковины солому. Астарион легко хмыкает, наблюдая за ним. Потом протягивает руку и выхватывает кинжал из доски, укладывая его в своей мешок.

***

      Гейл морщится, потягивается, бормочет что-то себе под нос, прежде чем открыть глаза. Астарион сидит там же, у стены, всё так же, как и несколько часов назад. Гейл слегка приподнимается на локтях, смахивает с лица волосы и замирает, изучая Астариона взглядом. Несколько мгновений между ними висит молчание — спокойное, не требующее объяснений. А потом Гейл хрипло, с легкой осевшей хрипотцой произносит:       — Раздевайся.       Он выгибает бровь, готов выдать язвительный комментарий, но Гейл лишь вздыхает и, не давая ему договорить, поясняет, всё так же буднично:       — Я собираюсь отнести свои вещи в бани. Постирать. И твою тоже.       Он молчит ещё несколько секунд, потом нехотя вздыхает. Поднимается с пола и медленно начинает стягивать с себя одежду.       — Это не какая-то деревенская тряпка, — замечает он, стягивая тонкую бледно-серую рубашку через голову. — Настоящий шелк. Прачки здесь наверняка не видели его, — Астарион почти горюет об утраченном. — И мой прекрасный дублет, какова участь ждёт его? Они сомнут его, надорвут кружева… — Астарион рассматривает свои вещи. — Я даже не уверен, почему должен соглашаться.       Гейл молча наблюдает за ним, всё ещё полулёжа на кровати. На его лице — лёгкая усмешка, глаза чуть прищурены. Он явно привык к таким тирадам Астариона. И, судя по всему, они неплохо его развлекают. Оба все равно знают, что выбора у них особо нет. Лучше испорченная, но чистая одежда, чем чернота на воротниках.              — Я постираю всё вручную. Если это настолько принципиально. Моим рукам доверяешь? — он даже не спрашивает, скорее констатирует. Голос усталый, но не терпящий возражений.       Астарион застывает с последним ремнём в руках. Неловкое молчание повисает между ними. Слова застревают где-то в горле. Что он может ответить? Если скажет правду, то это прозвучит как признание в чем-то большем. Поэтому вместо ответа он заканчивает раздеваться, аккуратно складывая вещи. На нём ничего не остаётся. Гейл прав. Они износились за эту две недели до самых ниток. Всё пропитано то ли кровью, то ли грязью. Они, наверно, должны быть рады, что их, вообще, пустили переночевать в эту таверну.       В этот момент Гейл не смотрит на его обнаженное тело. Он встаёт и начинает копаться в своей сумке, вытаскивая оттуда что-то тёмно-фиолетовое. Льняная туника, немного мятая, но чистая, плотная. Он кидает её Астариону.       — Надень это, — говорит спокойно. — Пока я не вернусь.       Гейл не торопит. Его взгляд остаётся ровным, чуть уставшим, но внимательным. Он явно не ожидает благодарности или театрального удивления. Просто даёт ему что-то, что есть под рукой. Астарион берёт тунику. Ткань мягкая на ощупь. Тонкий лен приятно шуршит под пальцами. Он разглаживает её, будто проверяет качество, хотя знает, что ткань хорошая и оттенок один из тех, что просто так на рынках не добыть. Гейл не носит дрянь — в этом они схожи.       Астарион накидывает её через плечи, медленно, почти лениво продевая руки в рукава. Ткань чуть велика на нём — рукава собираются складками, полы свисают свободно, но это даже приятно. Воздух скользит под тканью, ощущается свежесть. Запах чистого льна, едва заметный аромат лаванды и… хлеба. Этот тёплый запах, как напоминание о сегодняшнем утре. Глупо, конечно, но Астарион рад, что он перекочевал вместе с ними… словно третий попутчик.       Гейл собирает остальную одежду в аккуратный свёрток. Астарион снова садится на кровать, чуть ссутулившись. Он чувствует, как лен мягко обнимает его бока, и почему-то это раздражает. Он смотрит, как Гейл, закинув на плечо вещи, направляется к выходу. Но оглядывается на мгновение, их взгляды пересекаются.       — Гейл… — Астарион смотрит на него, прикусывая изнутри нижнюю губу. — Спасибо.       — Пока не за что, — он улыбается и пожимает плечами. — Я постараюсь быть скоро.       Дверь за ним закрывается, остаётся легкий запах мыла и льна. Астарион остаётся сидеть, склонившись вперёд, глядя в пол. Он водит пальцами по ткани туники, чувствуя шероховатость, тонкую строчку, чужое тепло, пропитавшее ткань. Внутри всё натягивается странным напряжением.       Лен касается плеч, ключиц, груди, и в этом прикосновении — что-то странное, предательски интимное. Ткань слегка велика, скользит по запястьям, запутывается у талии, собирается в складки на коленях. Она всё ещё пахнет Гейлом — не только льном или мылом, но чем-то более живым: теплым телом, немного дымом, немного кожей, и — необъяснимо — тем ощущением, которое остаётся после прикосновений на слишком тесной дистанции.       Астарион долго сидит неподвижно, пытаясь вытолкнуть из себя это чувство. Но оно не уходит.       Туника пахнет Гейлом.       Туника пахнет Гейлом.       Он медленно опускает голову, прижимается носом к вороту рубашки, зарывается лицом в её ткань. Запах становится острее. Чужое тепло словно проступает сквозь волокна. Уголки губ предательски дрожат. Это нелепо.       И всё же тело реагирует быстрее разума. Его рука опускается ниже, скользит по ткани туники, по собственному животу, лобку… Пальцы в нерешительности задерживаются, но желание уже просыпается болезненно-сладким ощущением.       Астарион сжимает губы, закрывает глаза. Всё внутри него протестует — он не хочет этого. Не хочет, чтобы запах, чужая вещь, простая, банальная забота вызывали в нём такую откровенную, примитивную реакцию. И всё же — рука двигается дальше. Скользит, медленно, будто проверяя самого себя, словно хочет убедиться: насколько далеко он способен зайти в этом самообмане.       Когда он сдёргивает тунику, оголяя себя до пояса, то собственный член кажется ему чем-то, что не должно быть частью его тела. Стройно вытянутый, налитый тугим пульсом почти до предела, розовая головка даже налита оттенком сильнее, чем обычно. Бусина предэякулята такая полная, что не дожидаясь касания, сама проливается плотной каплей. Астарион протягивает руку и касается себя. Движение аккуратное и медленное, но как только он обхватывает себя — это отзывается внутри правильной порцией голода. Пальцы скользят размазывая предэякулят вместо смазки по головке, проходятся в самым чувствительных местах.       Астарион удивлён, что в нём ещё осталось это. Способность хотеть эту часть удовольствия. Он был уверен, что отбил в себе всякое умение относиться к сексу, как к чему-то ценному или приятному. Устал от него. Как ребенок, которого кормят одними финиками, со временем обречен возненавидеть их.       Но вместо этого он сидит в унылой таверне, одетый в тунику незнакомца и доводит себя рукой до блаженства. Астарион отпускает все мысли вокруг своего положения, потому что он собирается кончить. И только один образ может ему помочь в этом. Он будет дураком, если откажется. Это его шанс довести начатое до конца. Вернуть себе часть удовольствия, которое Казадор хотел отнять у него.       Он закрывает глаза и сжимает себя чуть сильнее, чувствуя, как напряжение расползается по животу, по бёдрам, по позвоночнику. Он поджимает колени и утыкается носом в мягкую складку туники. Возбуждение накрывает его новой волной, почти до боли. Он почти может представить Гейла в банях. С его крупным загорелым телом, темными завитками на груди и расслабленным выражением лица. Он, скорее всего, распустит свои волосы и они намокнут сильнее у плечей. Может быть, он занят тем же, чем и Астарион. Тянется к самому себе впервые за это долгое время, не знает с чего начать и как с этим быть. Возможно, он думает о том поцелуе у дерева, когда они оказались слишком близко к тому, чтобы усложнить игру. Может быть, он нагоняет все фантазии, когда они были переплетены жаркими ночами в каюте.       Может быть пару золотых ему хватило бы, чтобы заплатить девке, которая бы послушно встала на колени и помогла бы ему рукой, водя по его гигантскому члену, словно она настирывает очередную рубашку. Гейл мог бы откинуться в чане и представить, что эта жалкая ласка может оказаться милостью его Мистры.       Или же он может уложить девку на скамью и за ещё одну монету отыметь её, словно пытаясь избавиться от всех мыслей одновременно. Он видел его голое тело столько раз, но никогда до этого он не представлял это тело сплетенным с другим в порыве страсти. Делает ли Гейл всё с той же яростью и решительностью в постели, как в жизни? Все ли его поцелуи врезаются в тебя напором голода, отбирая и пробуя?       Астарион представляет девку, которую Гейл держит за обе руки и берёт сзади по-собачьи, не разбирая ритма. В какую-то минуту её образ мигает, и он видит самого себя прижатого к дереву скамье, чувствуя как его руки скользят по бокам, как у затылка становится жарко от его дыхания, когда он прокладывает укусами себе путь по спине, врезаясь почти наказывающими частыми и мощными толчками. Как он выламывает ему руки и держит его крепко, не давая возможность сбежать от его тепла, от его тела. Он весь состоит из Гейла в эту минуту, и это приятно… приятно.       Он уже близко. И воспоминание прилипает к нему, как сладкий дурман, как мягкая паутина на коже — липкое, назойливое, тягучее. Он снова там — под ветками деревьев, среди зелёного сумрака леса, чуть запыхавшийся, чуть разгорячённый, ещё не успев понять, что случилось. Пальцы на его затылке, голос, скользящий по уху, тяжёлое дыхание где-то у шеи. Тёплые настойчивые губы. Как рука уверенно ложится на талию, затягивая его к себе. Бедро Гейла прижимается к нему, и его собственные бедра уже не слушаются, поддаваясь этому давлению. Тело предаёт, выгибаясь ближе, не в силах сопротивляться. И после взгляд карих глаз — тяжёлый, лениво-обиженный, с примесью добродушной издёвки.       «Ты очень красивый, Астарион».       Слова, которые врезались не хуже клыков. Они гниют в мыслях, как яд — сладкий, медленный, растекающийся по венам. Словно они что-то значили. Словно он не имел в виду только тело.       Пульсация в паху становится слишком явной, как будто его воспоминания сливаются с реальностью. Он едва дышит. Воздух кажется тягучим, комната — тесной, туника — слишком тёплой. Колени подгибаются. Пальцы крепче сжимают себя. Всё заканчивается быстро, с нервным, глухим вздохом. Горячее семя стекает на пол, и Астарион остаётся сидеть, тяжело дыша.       После того, как он приводит себя в порядок, ему остаётся только ждать. Он облокачивается о стену виском и старается верить, что когда Гейл вернется, то он сможет выдавить из своего поведения что-то похожее на легкость.       

***

             Гейл почти хмурится, когда возвращается в номер. Его шаги уверенные, но в лице — то самое упрямое напряжение, когда он что-то задумал и не собирается обсуждать. Он захлопывает за собой дверь, кидает на пол мешок с чистой одеждой, слегка пинает его в сторону, словно это лишнее, второстепенное. С первого взгляда становится ясно: он давно понял, что творится с Астарионом. Или скорее — что не творится.       — Тебе плохо? — спрашивает он, не тратя времени на ненужные приветствия. — Ты голоден?       Слова звучат просто, буднично, но за ними сквозит та же серьёзность, которая обычно прячется под его колкими фразами. Он не ждёт ответа. Уже тянет за шнуровку рубашки, стягивает её через голову и оставляет на спинке стула. Ткань падает бесшумно, а под ней обнажается тёплый, вымытый, свежий торс. Мускулы проступают под кожей, мягкие очертания живота и груди едва подрагивают от дыхания. Следы старых шрамов, лёгкие, как призрачные следы пера, теряются в изгибах плеч и ключиц.       Астарион не голоден. Не после того, как он иссушил ту женщину в хижине. Но разве можно отказаться от закуски, когда она просит быть съеденной?       И действительно Гейл стоит спокойно, предлагая себя так, как будто это ничего не значит. Как будто это такой же обыденный жест, как пригласить кого-то к ужину или разделить кров. Его кожа светлая, чистая после долгих часов в тёплой воде, пахнет свежестью и чем-то неуловимым — лёгким, травяным, как цветы, которые он мог бы носить в сумке среди карт и записей.              Астарион подходит медленно. Он почти не думает, тело ведёт его само, будто запах и тепло Гейла — единственный ориентир. Он скользит ближе, чувствуя, как тепло того обволакивает, пропитывает воздух вокруг. Его собственное горло першит от желания. Не от жажды, нет. Не только.       Его пальцы легко касаются плеча Гейла, скользят вдоль линии ключицы, следуя за знакомыми очертаниями тела. Кожа тёплая. Нет, не просто тёплая — обжигающе тёплая. Как камень, долго лежавший под солнцем. Она дышит жизнью, звенит под пальцами. Где-то там, под этим ровным слоем плоти, скрываются потоки силы. Они пульсируют медленно, вязко, будто кровь, насыщенная магией и чем-то ещё, тем, что питает и проклинает его одновременно.       Астарион наклоняется ближе. Его губы и язык находят путь вдоль этих потоков. Он осторожен. Не жаден — пока. Он не кусает, не впивается клыками, только скользит языком вдоль горячей кожи, почти невесомо. Сначала ключица. Потом вверх, вдоль шеи. Он чувствует, как под кожей бегут крошечные вибрации — следы жизни, следы силы, которые можно отнять.       Язык улавливает вкус соли и едва заметной горечи. Это странно. И возбуждающе. Потоки жизни под пальцами зовут, подталкивают, обещают насыщение, которого он никогда не получал с излишком. Его губы следуют за языком, ловят тепло, улавливают ритм, впитывают каждую вибрацию.       Он настолько увлечён, что не сразу замечает: Гейл дрожит. Незаметно, осторожно, но дрожит. Его грудь, живот, плечи — они напрягаются под прикосновениями, мускулы играют под кожей. Руки Гейла остаются свободными, но с каждой секундой его дыхание становится чуть прерывистее, чуть глубже. Астарион чувствует это. Чувствует и не отстраняется. Напротив, его уверенность только крепнет.       Он продолжает медленно, методично, будто изучает карту. Каждый участок кожи — как незнакомая местность, по которой он проводит разведку. Он останавливается у шеи. Здесь — самое сладкое. Здесь жарче всего. Здесь кровь бьётся близко, так яростно, что звук её становится почти слышен. Она поёт. Зовёт. Призывает.       Астарион прикладывает лоб к точке, где под кожей стучит пульс. Его дыхание скользит по коже Гейла, медленно, горячо, тяжело. Он опускает руки, скользя ими по талии, по спине, обнимает Гейла, будто цепляется, будто хочет запомнить каждую тёплую линию под ладонями.       Кожа под руками почти обжигает. Горячая, гладкая, чужая — и в то же время уже привычная. Он касается позвоночника, плеч, опускается к пояснице, позволяя ладоням запомнить силуэт, ощутить, как под кожей ходят мышцы.       Гейл в ответ крепко прижимает его к себе. Его руки не мягкие, не осторожные. Они цепкие, сильные, надёжные. Как будто он закрывает за ним дверь, задвигает засов, оставляя его внутри этого пространства из тепла и плотности.       Астарион прикрывает глаза. Пульс под губами становится всё отчётливее. Он не спешит. Не торопится. Ему нравится это чувство — когда он может позволить себе немного подождать. Немного поиграть. Немного…       Астарион осторожно, почти лениво, опускает губы, оставляя едва заметный поцелуй. Это не нужно. Это не обязательный жест. Он чувствует, как зубы легко прорывают кожу. Тепло льётся ему на язык — густое, горячее, горькое. Он сильнее утыкается носом в изгиб шеи Гейла, прижимается губами к свежей ранке, делает пару аккуратных, ленивых глотков, чтобы не переборщить.       — Ха, — вырывается глухой стон из губ Гейла.       Звук проникает под кожу, скользит по позвоночнику. Астарион замыкает губы вокруг укуса, словно со следующей порцией он может выпить стон.       Он отстраняется, слизывает последнюю каплю, обводит губами уже начавший затягиваться след. Смотрит на Гейла — глаза прищурены, дыхание сбито, губы едва приоткрыты. Чужая рука тянется к его щеке, но не толкает его прочь. Напротив — ладонь ложится мягко, почти бережно.       И тогда Гейл сам тянется к нему. Его язык скользит по подбородку Астариона, по щеке, по губам. Он ловит остатки крови — или то, что кажется ему кровью. Может, её там уже нет. Астарион не уверен. Язык Гейла мягко проходит в уголке его губ, задерживается, прикусывает его нижнюю губу.       Он не сразу понимает, как именно руки Гейла вновь оказываются у него на лице. Просто в какой-то момент пространство между ними сжимается, и знакомая ладонь ложится на скулу. Пальцы скользят вниз, обрисовывают линию подбородка, будто проверяя, всё ли ещё здесь — живое, целое, настоящее. Прикосновение лёгкое, как вздох, как намёк, как обещание. А потом губы Гейла снова накрывают его губы.              Поцелуй выходит мягким, медленным, лишённым той внезапной настойчивости, что была раньше. Только та же нежность, с которой ещё пару минут назад язык Астариона лениво скользил по его ключице, шее, по той хрупкой полоске кожи между ухом и челюстью, где кровь бьётся ближе всего к поверхности.       Астарион не сопротивляется. Он отвечает на этот поцелуй, почти рефлекторно, без расчёта. Губы открываются, язык осторожно скользит навстречу, встречаясь с его, мягко сталкиваясь, путаясь. Их дыхание перемешивается. Мир вокруг будто стирается, растворяется, остаётся только тепло чужого рта, солоноватый привкус и лёгкое покалывание под кожей.       Как только кожа начинает разогреваться сильнее, как только внутри просыпается знакомый голод — не жажда крови, не тяга к власти, не похоть, а что-то другое, неуловимое — всё заканчивается. Гейл осторожно отстраняется. Его губы чуть влажные, дыхание ещё не совсем ровное.       Его глаза на секунду опускаются ниже. Взгляд цепляется за линию живота, за ремень брюк, за слабое, едва заметное подрагивание ткани внизу живота. Астарион невольно повторяет это движение взглядом. И замирает. Третий раз за сутки он возбужден.       Возможно, это кровь Таргариенов. Гейл же упоминал… Полукровка, дитя дракона, наследие Валирии. Может быть, в этой горечи полыни действительно что-то есть. Пламя, что сжигает болезни и прошлое.       Но если это правда… если внутри Гейла пылает огонь, что очищает… тогда его собственное проклятье куда страшнее. Проклятье Валирии для крови Валирии. Искал ли он нарочно способ погубить себя в тех руинах? Брошенный Мистрой, без дома, будущего, цели… Хотел ли он наказать себя за надежды, которые пели ему амбициями, потому что в его венах затаилось преданное?       Астарион опускает взгляд, чтобы скрыть нахлынувшее, но ладонь Гейла по-прежнему на щеке, они встречаются взглядами.       — Я договорился с девушками в бане. Они разогреют тебе ванну после заката.       — Ты заказал мне ванну?       — Я подумал, что тебе тоже захочется смыть грязь, — Гейл проводит рукой по ткани туники на плече, улыбаясь мягко. — Ты можешь поносить её немного дольше. Оденешься в свою чистую одежду, когда вымоешься. Как тебе такой план?       Астарион моргает, не сразу возвращаясь из собственных мыслей. Слова Гейла доходят до него с запозданием, как будто преломляясь сквозь мутную воду. Ванна. Он заказал ему ванну.       Он кивает. Невнятно, не слишком уверенно. Горло перехватывает сухостью, и он не хочет, чтобы Гейл это заметил. Руки привычно скользят к одежде, он трогает край туники, чуть оттягивает её от плеча, как будто проверяет, действительно ли она ещё здесь.       В комнате становится тише. Снизу по-прежнему стучат кружки, гремят сапоги по скрипучему полу, кто-то смеётся, кто-то ругается, но между ними всё как будто затихает. Пространство сжимается до тяжёлого дыхания, кивка, медленного движения пальцев.       — Если выйдем сейчас, то успеем как раз вовремя.       — Ты что-то ел сегодня? — Астарион хмурится.       Гейл усмехается, будто этот вопрос звучит неожиданно. Он опускает взгляд, едва заметно качает головой.       — Если не считать сухого хлеба утром — нет.       Астарион поджимает губы, выдыхая через нос.       — Идём, — Астарион говорит спокойно. — Сначала еда. Потом ванна. Ты не прокормишь меня, если будешь сам голодать.       Гейл не спорит. Они выходят в общий зал трактира. Запах жареного мяса, хлеба и густого пива висит в воздухе. За столами сидят люди — усталые, шумные, кто-то напивается, кто-то спорит о политике. Посторонние взгляды скользят по ним, но никто не задерживается надолго.       Астарион идёт чуть впереди. Он находит свободный стол, садится, откидывается назад, наблюдая за залом. Гейл заказывает еду — быстро, привычно, не слишком выбирая. Несколько минут спустя на столе оказывается тарелка с горячим рагу, ломоть хлеба, кружка с чем-то парящим, пахнущим травами.       Гейл ест молча, аккуратно, сосредоточенно. Астарион наблюдает за ним, опираясь локтем о край стола. Теперь когда его тело настолько отзывчивое после огненной крови, ему интересно узнать сможет ли он возбудиться в четвертый раз просто от вида того, как Гейл жадно набрасывается на свой ужин.