Глава 5

Гейл

18-й день в пути, бани при дороге.       Гейл наблюдает за тем, как девушки у входа в баню тут же замечают Астариона. Его не удивляет их реакция — как можно не заметить? Их взгляды цепляются за него, как мотыльки за свет. Они едва дождались, когда он подойдёт ближе, и тут же окружили его, скользя руками по его плечам, смеясь, восхищаясь, как будто по сценарию. Узкие пальцы ловко стягивают с него капюшон, и Гейл видит, как Астарион чуть замирает, не ожидая этого, но тут же улыбается. Быстрая реакция. Лицо оживает, появляется лёгкое кокетство, привычная игра, в которой он мастер.       Гейл мог бы усмехнуться — слишком узнаваемая маска. Лёгкие наклоны головы, манера чуть прищуривать глаза, ленивые улыбки, как будто он действительно наслаждается вниманием. Может, и наслаждается, но разве кто-то может сказать наверняка? Девушки кружат вокруг него, приглашают внутрь, наперебой шепчут что-то, смеются. Кто-то поправляет ворот его туники, кто-то уже тащит за руку.       Астарион оборачивается, взгляд — как вопрос, словно он сам не уверен, что сейчас происходит. Он будто собирается спросить, и Гейл едва успевает перехватить его.       — Иди, — произносит он сдержанно, но с теплом. — Я и так сегодня достаточно вымок.        Это не ложь. Весь день он полоскался в тазах с котелками и чайниками под смех девушек, оттирая камзол Астариона и все его рубашки.       — Хорошо проведи время, — добавляет он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ни ожидания, ни укора.       Астарион слегка улыбается, будто раздумывает, стоит ли что-то ещё сказать, но в итоге позволяет девушкам увести себя внутрь. Его силуэт скрывается за дверью, и шум весёлого щебетания быстро стихает за стенами.       Гейл остаётся один на пустеющем тракте. Сумерки стекают вниз, небо темнеет. Вокруг пахнет дымом, паром, мокрой землёй. Он остаётся стоять, ощущая вес сумок в руках. Несколько минут он просто стоит, всматриваясь в дверной проём, за которым скрылся Астарион.       Потом медленно поворачивается и подходит к хозяйке заведения, высыпая ей горсть монет и отдавая сумки со всеми их вещами.       — Это вещи моего друга, — говорит он. Женщина только кивает, не задавая вопросов, укладывая мешки куда-то себе за спину.       Гейл уходит, оставляя за собой тракт. Он так глубоко в лесу, что даже не видит вьющиеся дым из печных труб. Вода блестит между камнями, чёрная и звонкая. Здесь нет лишних глаз, только ночная сырость и потрескивание веток. Он падает на колени у берега, сотрясаясь от невыносимой боли, которую он носил весь день в груди.       Стоит на коленях у самого берега, и камни, влажные от росы, холодят их сквозь ткань штанов, но он этого почти не чувствует. Тело дрожит, как в лихорадке. Он сжимает руки в кулаки, ногти впиваются в ладони до белизны, но это тоже не помогает. Боль глухая, рвущая, сочится из груди как яд. Она копилась весь день — медленно, неотвратимо. Он знал, что это вернётся. Оно всегда возвращается.       Он зажмуривает глаза, голова опускается ниже. С каждым вдохом грудная клетка будто сдавливается изнутри. Его шрам — тот самый, что остался после Валирии, — вновь оживает. Пульсирует, горит, словно под кожей кто-то раздувает тлеющие угли.       Всё, что он чувствовал в комнате, — это было почти что пыткой. Кожа Астариона, его дыхание у шеи, губы, крепко сжатые пальцы на плечах — всё это было как взбрызнуть водой по разогретому железу. Оно разжигало не только желание. Оно кормило это чёртово проклятье. Сладкое, невозможное притяжение. Нежный поцелуй, как попытка задыхающегося не сделать спасительный вдох. Подушечки пальцев, которые аккуратно стирают кровь с его подбородка, словно острые клинки застывшие над деликатными лепестками маковых цветов. Теплота, которую отдаёт зверь своим дыханием раззявив пасть перед укусом       Гейл чувствует, как волна жара поднимается по горлу, как будто его вот-вот вырвет огнём или кровью. Он прижимает ладонь к груди, едва не стонет от боли. Каждая мышца натянута как струна. Каждое движение даётся ценой усилия. Сдерживаться рядом с Астарионом — это как держать в клетке зверя, что уже прорвал решётку.       Он и правда боялся войти с ним в бани. Боялся, что это место — замкнутое, тесное, жаркое — слишком опасно. Боялся, что хватит одного мгновения, одного толчка этой силы — и он не сможет остановиться. Что оно не просто навредит. Оно вырвет себе путь из-под кожи. Оно вспарывает его изнутри. Оно убьёт всех. И Астариона тоже.       Мысль скручивает живот холодом, смешанным с паникой. Его проклятье не просто хочет крови. Оно тянется к конкретному источнику — к тому, кто рядом. К тому, чья близость словно подпитывает голод. Он чувствует это, когда смотрит на Астариона. Слишком остро. Слишком сладко. Слишком опасно. Он понимает, что может не справиться. Не в следующий раз. Не в этот раз.       Гейл зарывается пальцами в волосы, опускает голову ещё ниже, почти касаясь лбом коленей. Его дыхание сбивается, переходит в сдавленный, рваный хрип. Он боролся весь день. Сохранял ровный голос, мягкие слова. Улыбался. Смотрел спокойно. Никто не должен был догадаться. Даже Астарион. Особенно Астарион.       Но сейчас… сейчас это вырывается из него, разрывает кожу, выворачивает изнутри. Если он вернётся туда, если снова окажется рядом — всё закончится. Гейл судорожно выдыхает, с трудом вдыхает обратно. И в этом мгновении его посещает чёткая, пугающая мысль: проще покончить с этим. Здесь. Сейчас. Клинок — у него за спиной. Острый. Холодный. Валирийская сталь не ошибается. Она разрежет даже кость.       Он поднимает голову. Смотрит на чёрную поверхность ручья, на отражение бледного лица, в котором нет привычного спокойствия. Ужас и боль. Гейл сжимает рукоять клинка так, что пальцы белеют. Валирийская сталь словно знает, чего он хочет. Чего боится. Знает его слабости лучше, чем он сам.       Гейл закрывает глаза. Дыхание сбивается. В груди всё гудит, как набат из колоколов. Жар ползёт по позвоночнику, как жидкое пламя. Руки дрожат от силы, что рвётся наружу, словно её зашили под кожей, но швы начинают расползаться. Проклятье тянет его к белым кудрям, тонкому шелку деликатной коже, фиалковому чистому взгляду, этим губами, мягкому бархату розового языка среди жемчужных резцов, к его запаху, его телу… Он голоден. Бездна бредит об Астарионе, мечтает о том, как скорее поглотить этот облик, окунуть его по частям во мрак. Соединить начатую идею с её завершением.       Он представляет нож к груди и надавливает на рукоять, продавливая лезвие внутрь круга, немного выше грудной кости. Темная жидкость начинает клубами и потоками виться из раны, выталкивая нож. Гейл чувствует как темнота разливается внутри его легких, заставляя диафрагму сокращаться. Кашель продирается из горла. Куски темной материи и пыльный угольный воздух закрывают собой всё. Гейл трясется откашливаясь, задыхаясь, врезаясь щекой в камни. Боль сначала привычная перерастает в ощущение иголок, которые просачиваются в каждую кость и нерв, медленным движением холодного прута.       Он знает, что лежит у реки. Чувствует, как холодная свежесть потока пропитывает одежду, смешивается с кровью и дымом. Он не знает сколько прошло времени, но тело уже отдало все силы попыткам спастись. Смерть уже близко. И после всех этих пыток — он к ней готов.       Трещат сухие ветки.       Гейл едва успевает отреагировать, когда знакомый силуэт выныривает из темноты леса. Его взгляд затуманен, шум крови стучит в висках, но даже так он узнаёт.       — Чёрт… — едва слышно вырывается с уст.       Астарион замечает его почти сразу. Он быстро подаётся вперёд, приседая рядом, и ладонь осторожно ложится на плечо Гейла. Он не понимает, как выглядит со стороны, но по выражению лица Астариона можно догадаться — плохо.       — Что ты… — Астарион не договаривает, он переворачивает его на спину.       Астарион расстёгивает застёжки на вороте рубашки осторожно, будто боится нанести ещё больше вреда. Гейл дёргается, пытается что-то сказать, но голос садится в горле.       — Тсс… — почти шёпотом Астарион касается его шеи, пальцы чуть замирают на ключице. — Не дергайся.       Блондин ощупывает берег и находит откинутый клинок. Он делает глубокий надрез на ладони. Уже через минуту рука прижата тёплым пятном крови к его груди. Шипение под кожей стихает. Дыхание Гейла выравнивается. Он всё ещё чувствует слабость, кожу бьёт мелкая дрожь, но внутри… внутри становится пусто и тихо. Проклятье замирает.

      ***

      Сначала всё кажется нереальным. Мысли лениво блуждают где-то на границе забытья. Но солнце… Солнце всегда напоминает о себе. Сначала приглушённый свет пробивается сквозь ткань палатки, затем становится жарче, ощутимее, и Гейл приходит в себя.       Он медленно открывает глаза. Горло пересохло, тело кажется ватным, под рёбрами будто натянули тугую струну, которая гудит с каждым вдохом. Но даже сквозь это состояние он быстро понимает, что происходит.       Солнце ползёт по ткани, заливая палатку неприятным жаром. И в углу — Астарион. Сутулится, прячет лицо в складках плаща, волосы выбиваются из-под капюшона. Он сидит, вжавшись в угол, плечи напряжены, лицо частично скрыто. Ткань палатки спасает плохо, солнце слишком агрессивное. Если они останутся так, ему будет только хуже.       Гейл поднимается. Тело подчиняется нехотя, как будто он пытается двигаться в воде. Колени подкашиваются. Слабость накатывает с новой силой, словно кто-то сжал его грудную клетку изнутри. Он не может говорить. Голос будто застрял где-то глубоко в горле, как густая, вязкая масса, не дающая ни вдохнуть, ни выдохнуть словами.       Он выходит из палатки, шатается, спотыкается, но упрямо держится на ногах. Воздух свежий, чуть влажный от росы, но солнце уже греет землю. Лес полон запахов — нагретая хвоя, трава, прохладная вода с ручья. Голова кружится, но он не даёт себе упасть.       Он находит ветви — толстые, широкие, из ближайших кустов. Ломает их, тянет, обдирает руки, но тащит их к палатке. Он старается натянуть ткань лучше. Подстраивает её так, чтобы солнце не проходило. Забрасывает ветви сверху. Протягивает их с южной стороны, где свет особенно настойчив. Его пальцы дрожат, в глазах двоится, но он не останавливается.       Он моется у ручья. Плескает на лицо холодную воду. Она жалит кожу, но приятно, почти отрезвляет. Смывает кровь с рук и груди. Сердце бьётся неровно. Каждое движение будто разрывает что-то внутри. Шрам на груди жжёт, как свежая рана. В висках пульсирует, дыхание сбивается, мир кружится. Но он идёт обратно. Медленно. Осторожно.       Палатка теперь укрыта лучше. Внутри снова полумрак. Он видит, как Астарион затаился — чуть в тени, с приподнятым воротником. Его глаза сверкают — фиолетовые, внимательные, тревожные. Он не спрашивает, что Гейл делал. Только следит за ним взглядом. Гейл опускается рядом. Тело предательски подкашивается. Он ложится, подбирая под себя ноги, разворачиваясь так, чтобы оказаться между Астарионом и солнечным светом.       Ему плохо. Он знает, что через несколько минут потеряет силы. Что сознание ускользнёт. Что в этот момент он будет уязвим. Но он ложится так, чтобы даже тогда, даже если отключится — его спина, его тело, его плечо останутся преградой от солнца, если ветвей не хватит.       Перед тем как провалиться в сон, он поднимает руку. Пальцы находят ладонь Астариона — холодную, тонкую, со свежим алым шрамом. Тот не отдёргивает руку. Гейл разворачивает её, аккуратно, медленно, будто это что-то ценное, что легко разбить.       Шрам на ладони — глубокий и изогнутый. Он помнит, как гладкость этих рук скользила по нему, следуя потоку крови, принося прохладу и успокоение. Гейл прижимает губы немного выше шрама. Поцелуй выходит сухим, едва заметным. Но в нём столько благодарности, сколько слов он не может произнести.       И тогда… он позволяет себе закрыть глаза. Мир отступает. Веки тяжелеют. Последнее, что он ощущает — это тонкая, почти неуловимая дрожь под его губами и слабое движение пальцев.

***

      Лес звучит иначе. Уже не утренний, звенящий, с пересвистом птиц и резкими шорохами. Звуки приглушённые, бархатные. Ветки шевелятся лениво, ветер утих, листья шелестят вразнобой. Вечерний лес. Воздух прохладнее, пахнет прелой листвой и влажной землёй. Он моргает. Мир затуманен, но постепенно приходит в фокус.       Астарион.       Он лежит, прижавшись всем телом. Лицо уткнуто в изгиб шеи Гейла, дыхание цепляет кожу под ухом — тёплое, неровное, чуть сбивчивое. Его волосы щекочут скулу, пряди застряли за воротником, длинные, мягкие, пахнут дорогой, древесной пылью, чем-то смутно сладким.       Астарион шевелится, чуть ближе прижимаясь. Его ладони вцепляются в рубашку Гейла цепко. Как будто он боится, что Гейл исчезнет. Пальцы дрожат. Его тело напряжено, но в этом нет хищного контроля. Здесь что-то другое. Тепло и страх.       Гейл медленно, с усилием, поднимает руку и кладёт её на спину Астариона. Слабость не даёт сил сжать крепко, но он гладит, проводит ладонью вдоль позвоночника, там, где кожа чуть прохладнее сквозь ткань. Астарион шепчет что-то глухое, неслышное, губы касаются кожи, едва различимое тепло дыхания. Слова срываются, как будто он не решается их произнести, но в конце концов голос всё-таки прорывается.       — Я не знаю, что буду делать, если ты умрёшь.       Он не может ответить ему — голос всё ещё подводит его, язык будто налит свинцом. Но даже если мог, то не нашел бы нужных слов.       — Я не хочу этого знать… — продолжает Астарион, тише, почти беззвучно. — Мне… не нужно это знать.       Он позволяет руке скользнуть выше, осторожно запутывает пальцы в светлых волосах, приглаживает их. Его ладонь задерживается на затылке Астариона, мягко надавливает, притягивая ближе, к себе.       Гейл не спешит. Он выжидает, позволяя теплу своей ладони убаюкать дрожь под пальцами, позволяя Астариону спрятаться так, как тому нужно. Но в какой-то момент он едва заметно, почти лениво, смещает руку. Его пальцы скользят вдоль затылка, ложатся под подбородок. Он чуть тянет вверх.       — Посмотри на меня, — голос его срывается хрипом, но слова звучат чётко.       Астарион вздрагивает, и Гейл чувствует, как его губы касаются кожи у шеи, дыхание застывает. Он медлит. Медлит — но подчиняется. И вот наконец — фиалковые глаза поднимаются. Вечерний свет делает их темнее, глубже, оттеняет мягкими тенями. Гейл смотрит в них — долго, внимательно, собирая в себе силы и улыбается — слабо, криво, но тепло. Его ладонь скользит от затылка вниз, пальцы легко очерчивают линию скулы, подбородка.       Он изучает лицо Астариона — тонкие, острые скулы, побледневшие губы, испуганное, усталое выражение. И только потом медленно приближается. Движение медленное, будто сам воздух между ними становится густым, осязаемым. Его губы едва касаются губ Астариона — сначала осторожно, почти невесомо. А потом — чуть сильнее. Губы теплеют, раскрываются.       Медленный, почти ленивый вдох между поцелуями — и ещё один, ещё. Он целует так, как будто не знает, сколько у него осталось времени. Гейл прерывает поцелуй только тогда, когда воздух между ними начинает густеть от нехватки дыхания. Он отстраняется на секунду, лоб его касается лба Астариона. Он чувствует, как горячее, влажное дыхание щекочет его губы.       Голос возвращается с трудом. Сил почти нет.       — Если не умру я сам… — хрипло выдыхает он, проводя кончиками пальцев вдоль щеки Астариона, — эта штука внутри меня убьёт тебя раньше.       Слова даются тяжело, но он не может их не сказать. Он обязан.       — Она чувствует тебя. Слишком сильно… — тихо продолжает он. — Она хочет тебя.       Он сжимает волосы Астариона чуть сильнее, потом отпускает. Блондин смотрит на него в упор. Его губы чуть приоткрыты, взгляд тяжёлый и тёмный. Рука Гейла скользит вниз, вдоль линии шеи, пальцы задерживаются у ключицы.       — Мне страшно, — признаётся Гейл тихо, срывающимся шёпотом, как будто признаётся самому себе. — Страшно, что я не смогу остановить это.       Гейл проводит большим пальцем по его щеке, чуть касается уголка губ, оставляя там невидимую линию.       — Забирай деньги, начни новую жизнь, — он шепчет тихо. — Может быть, судьба привела тебя… — он откашливается, — к незнакомцу на грани смерти именно для этого.       — Возможно, нам стоит поохотиться на тракте, — произносит Астарион, проводя рукой по ткани плаща. Его пальцы замирают у подбородка Гейла, будто невзначай. — Мне плевать на мораль, если речь идёт о нас. О тебе.       Он говорит это почти равнодушно, как кто-то, кто обсчитывает варианты выживания. Но в этой сдержанной ровности — больше заботы, чем в любых красивых словах.       — Война прокормит нас, Гейл, — продолжает он так же спокойно, — столько, сколько нужно. Пока мы не найдём лекарство. Пока ты не найдёшь его.       Пальцы его скользят по подбородку Гейла вверх, к щеке, задерживаются там. Он не смотрит на него сверху вниз, не снисходит, не усмехается. Он смотрит честно, чуть устало, и впервые за долгое время в его взгляде нет игры.       Гейл чувствует, как в горле застревает ком. Его пальцы слабо сжимаются на запястье Астариона, не отпуская.       — Солдаты всё равно будут умирать в этой бессмысленной войне, — Астарион прикладывает губы к его щеке, шепча тихо. — Мы не добавим горя, просто сместим его поток в нашу сторону.       Гейл слушает его. Слова, тихие, ровные, пронзают гораздо глубже, чем любой укол или сталь. Он чувствует, как горячее дыхание Астариона касается его щеки, как лёгкий, почти невесомый поцелуй остаётся на коже, как след, как отметка.       Слишком много лет он тащил на себе чужие правила, пытался быть «хорошим человеком», спасать, верить, искать баланс, строить себя заново после Валирии, цепляться за обломки морали, как за спасательный круг. Но каждый раз всё возвращалось к одному: мир не собирался его спасать. Миру плевать. Миру плевать, умрёт он сразу или сгорит заживо.       Он смотрит на Астариона. На эти фиолетовые глаза, в которых прячется столько ж е страха, сколько решимости. На эти тонкие пальцы, что держат его за подбородок так аккуратно, будто он может сломаться. На лицо, лишённое привычной маски. Он накрывает его ладонь своей. Решение становится чем-то плотным внутри. Оно даже не приносит стыда. Только облегчение. Он уже давно принял это глубоко внутри себя, но пытался бежать, прятаться. Астарион даже не знает, что эти люди в хижине не были первыми, но он уже один раз заставил себя верить в то, что это была случайность.       — Я согласен. Пусть война прокормит нас, — голос его тихий, почти шёпот, но в нём впервые за долгое время — твёрдость. — Плевать, сколько крови потребуется.       — Я плохо влияю на тебя, — он закатывает глаза, улыбаясь слабо и почти без веселья.       — Никто ещё не спасал мою жизнь трижды, — Гейл целует его у висков, закапываясь носом у кудрей. — На мой вкус, лучше влияние сложно найти.              — Значит два монстра в конце концов… — Астарион проводит рукой по плечу задумчиво, пальцы легко скользят по ткани, словно проверяют, что это их реальность теперь.       — На многие мили вокруг мы самые страшные существа в этом лесу, можешь поверить? — Гейл чуть усмехается, его голос по-прежнему хриплый, но в нём слышится теплая, тяжёлая ирония. Пальцы легко играют с выбившимся из прически локоном Астариона, перебирая его между пальцев.       — Не могу, — Астарион смотрит на него с нежностью. — Даже если бы захотел, то не смог.       — Не смог бы? — Гейл медленно склоняет голову, кончиками пальцев всё ещё перебирает локон, лениво, чуть задумчиво. — Ты недооцениваешь себя, мой дорогой.       Астарион улыбается — не той привычной, ленивой, насмешливой улыбкой, за которой прячутся зубы и острые углы, а по-настоящему. Тихо, почти растерянно. Как будто сам не ожидал, что способен на такую простую, открытую вещь. Его губы чуть дрожат в уголках, взгляд цепляется за лицо Гейла, за его упрямый, уставший, сломанный, но всё ещё живой взгляд. И тогда он медленно тянется вперёд.       Не быстро, не напористо. Его движение не несёт угрозы, нет жадности, нет требовательности. Есть только усталое, упрямое, почти болезненное желание быть ближе. Пальцы скользят с плеча Гейла к его шее, к челюсти, ладонь ложится на скулу, обрамляя её так осторожно, будто это не кожа, а хрупкое стекло.       Их губы встречаются. Гейл отвечает на поцелуй, в первый раз за всё это время позволяя себе опереться на него, будто Астарион — это единственное, что удерживает его от окончательного провала в темноту.       — Я бы хотел дать тебе больше времени на отдых, но нам лучше поторопиться, — Астарион шепчет у самых губ. — Зеленые разбили лагерь в двух часах отсюда. Они должны следить за дезертирами, но вместо этого пьянствуют у костра. Легкая добыча.       — Ты уже всё продумал… — Гейл проговаривает с ноткой тёплого восхищения.       Вечерний свет играет на его коже — тонкие кости лица, бледность, почти фарфоровая прозрачность, уязвимость и легкость. Ничего красивее Гейл не видел в своей жизни. Рана в груди поёт ему отзывчиво. Вкус тёплой крови застывает в горле, когда он рывком садится, пытаясь скинуть с себя наваждение.