Глава 7

Астарион

19-й день в пути, хутор на южном тракте.       Ночь они проводят в хлеву. Не потому что так задумали, а потому что другого выбора нет. На окраине деревни, за высоким плетнём, среди запаха сена и овечьей шерсти — слишком далеко, чтобы рассчитывать на трактир, и слишком поздно, чтобы спорить. Хозяин — пожилой мужик с тяжёлыми руками, пахнущий дымом и квасом, смотрит на них с подозрением, но деньги его убеждают быстрее слов.       — В Старомест вам? — уточняет он, принимая монеты. — Утречком, как только петух прокричит, запрягу телегу.       Гейл кивает. Его голос звучит ровно, почти устало:       — Нам нужно добраться до Цитадели, но мой друг болен. Болезнь… редкая. От солнца сразу выступают жуткие ожоги.       Мужик хмурится, переводит взгляд на Астариона. Вампиру не приходится ничего изображать — он и так бледен, губы сжаты, глаза почти закрыты.       — Ну… бывает, — бубнит крестьянин, явно не зная, верит ли. — Дворяне городские, всё с вами не как у людей… Если надо, соорудим что-нибудь, чтоб свет не доставал. Ток это тогда займёт лишний денёк.       Гейл смотрит на Астариона, как на неизбежность.       — Мы не торопимся, — говорит Астарион лениво. — Лишний день — так лишний день. Главное, чтобы мой изнеженный аристократический зад не поджарился к моменту прибытия.       Крестьянин фыркает, качая головой, и уходит, оставляя их вдвоём среди хлева и сонного дыхания животных.

***

      Они устраиваются на куче сена, не особо заботясь о том, как это выглядит со стороны. Гейл, разумеется, первым делом заботливо укутывает Астариона в плащ и обнимает со спины, прижимая к своей груди. Тело Гейла успокаивает что-то внутри него. За перегородкой блеют овцы, слышен треск поленьев в печке за стеной. Он старается не думать о том, как легко можно обмануть себя, что так будет всегда.       — Тебе необязательно сидеть со мной всё утро в хлеву… — Астарион укутывает его руки вокруг своей талии, чувствуя как ему совсем не помешает сон.       — Я не доверяю этим стенам, когда наступит рассвет, то лучи солнца с легкостью достанутся до тебя, — Гейл целует его у шеи. — Не хочу больше видеть ожоги на твоём теле.       — Ты стал таким мягким, — Астарион выдыхает, подставляя шею под поцелуи. — Я могу привыкнуть к хорошему, и что-то ты будешь со мной делать?       — То же, что и сейчас… — Гейл шепчет у уха. — Держать в своих руках.       — Пшь, — Астарион сонно выдыхает. — Тебе нужно будет поработать над фразочками для соблазнения, Гейл.       — Спи, — он аккуратно гладит его волосы. — Я буду рядом.       И темнота действительно забирает его в свои объятия. Внутри сна он оказывается снова в каюте посреди шторма. Пол застелен дымкой тяжелого густого мрака, который обдаёт ноги прохладой. Астарион пытается приблизиться к Гейлу, но ноги будто отказываются идти. Через дверь каюты пробираются тени, посланные жрицами Р’глора. Ливень хлещет об деревянный настил палуб и хлипкие стены каюты. Астарион сжимается внутри от ужаса, закрывая глаза в попытке избавиться от наваждения. Когда он осмеливается открыть их вновь, то в каюте много солнечного света. Всё словно залито сиянием. Свет не оставляет ожогов и он делает шаг навстречу Гейлу. Он лежит в белых шелковых простынях. Сонные глаза встречают его с нежностью. Ладонь застывает у его щеки и Гейл просит выпить всю его кровь, до конца. Он улыбается так ласково и подставляет свою шею настолько невинно, что Астарион не сразу понимает, почему он должен отказаться. Но потом осознание догоняет его, но Гейл только смеется легким, нежным смехом, который он ни разу не слышал прежде и тянет его на себя. Астарион делает, о чем он просит, в полной уверенности, что просто остановится вовремя. Но впервые его кровь на вкус, как сладкий и пахнущий цветами сироп. Самое необыкновенное и манящее сочетание, которое касалось его языка. Он пьёт, пьёт и пьёт, пока Гейл стонет от удовольствия и проводит кончиками пальцев по его кудрям. Когда он отрывается, Гейл просит его не бояться. Солнечный свет становится почти невыносимым, и ему приходится снова зажмуриться.       Когда он вновь открывает глаза, то обнаруживает себя лежащим на бёдрах Гейла. Под его головой аккуратно уложена туника вместо подушки. Плечи и открытые участки кожи заботливо укрыты плащом. Гейл рассеяно перебирает локоны между пальцев. Света в хлеву почти нет. Солнце уже высоко, но толстые стены из глины и соломы, наваленные стоги сена, пологие перекрытия крыши — всё это прячет их, словно в утробе земли. Воздух тяжёлый, пахнет навозом, сухой травой и животным теплом. Где-то за перегородкой лениво сопят овцы.       Снаружи доносятся голоса — глухие, растянутые, как будто всё происходящее отдалено плотно наброшенным чехлом. Металлический звон молотка раз за разом раскалывает эту сонную, липкую тишину. Хозяин возится во дворе, мастерит ящик — тот самый, который должен спрятать Астариона от солнца. Сквозь щели видно, как старик примеряет доски, отпиливает лишнее, что-то прилаживает, проверяет крышку.       Астарион подтягивается на бёдрах Гейла и получает тёплый легкий чмок в губы, вместо доброго утра. День ползёт — без спешки, без смысла, в этом тёплом темном мешке из сена и стен. За перегородкой скрипит дерево, лает собака, где-то хлопает калитка. Постепенно становится скучно. Пальцы начинают искать движения сами собой.       — Гейл, — Астарион тянет лениво, устраиваясь удобнее и задирая голову, — я никогда тебя не спрашивал… — пальцы скользят к его вискам, легко касаются тонкой кожи возле глаз. — Сколько тебе лет?       — Хороший вопрос, — Гейл смеется, но потом задумывается, просчитывая что-то в голове.       — Ты не помнишь сколько тебе лет? — Астарион почему-то даже не удивлён, и интонация выходит насмешливой.       — Я думаю о том, стоит ли тебе знать эту цифру. — Гейл искренне смущается, и его щеки слегка краснеют.       Астарион вдруг задумывается, что это ещё одна причина, по которой он мог держаться так аккуратно.       — Ближе к делу, Гейл, — Астарион щипает его за живот.       — Тридцать девять.       — И когда ты расстался с Мистрой?       — Когда мне было двадцать три.       — Сколько лет ты провёл, изучая Валирию?       — Три года готовился и пробыл там около недели, прежде чем получил проклятье.       — Гейл… — Астарион вдыхает полную грудь воздуха, поднимаясь на колени и хмурясь так, словно его брови могут сойтись ещё ближе, если он постарается достаточно, а потом медленно выдыхает. — Ты живешь тринадцать лет с этой штукой у себя в груди?!       — Сначала было совсем не так, как сейчас, — Гейл трёт лоб. — Первые десять лет у меня не было никаких проблем со шрамом. Я полагал, что это глупость, о которой я смогу забыть. Я всё равно не горел желанием возвращаться в Валирию, но мне удалось себя убедить, что со мной всё будет в порядке.       — И чем ты занимался все эти десять лет?       — Учился выживать в этом мире.       — И всё же, ты можешь рассказать мне честно. Не то, чтобы у меня за спиной какая-то благородная судьба, полная честолюбивых свершений, — Астарион обвивает руки вокруг его шеи, усаживаясь на колени.       — Пил, пытался забыть Мистру, занимался контрабандой антиквариата, много дрался на ринге, изредка учил валирийскому богатеньких детишек, — Гейл помогает блондину удобнее устроится на его ногах. — Было ещё много другого, но я не могу сказать, что это интересные вещи.       — И кто же был после Мистры? Согревал твои постели все долгие десять лет?              — Никто не грел мои постели, — Гейл усмехается грустно. — Это было бессмысленно. Я пробовал до Валирии переспать с девушками из борделя, или теми, кто явно мне симпатизировал, но всё было не тем.       — Мне начать переживать? — Астарион закидывает голову на бок, заглядывая в карие глаза.       — О чем именно? — Гейл делает вид, что не понимает, его мягкое лицо почти просит, чтобы по нему кто-то хорошенько врезал.       — Что я тоже не смогу перещеголять твою Мистру в постели… — Астарион поправляет завитки, которые выпали из его пучка на затылке. — Твои волосы так отросли, нам надо будет их вскоре подстричь.       — Ты сейчас серьезно? — Гейл спрашивает, наклонив голову на бок.       — Вполне. Ты похож на одного из этих странных охотничьих псов с длинной шерстью на морде, которая закрывает им глаза, — Астарион получает истинное удовольствие, дразня Гейла.       Гейл закатывает глаза, и старается перевести взгляд на одну из коз в загоне, как будто она сможет подтвердить, что Астарион ведёт себя невыносимо.       — Так какова причина, по которой ты не спешил меня класть себе в постель?       — Моё детство прошло в борделе рядом с матерью, Астарион, — Гейл отвечает ему ровно и серьёзно. — Я знаю из чего состоит такая жизнь. Знаю, чего стоит побег. И что значит свобода, — Гейл проводит пальцем вдоль шеи блондина, словно лезвием ножа. — Я монстр, но не тот тип, Астарион. Я был готов убить тебя и провести через смерть, но не через ещё одну постель…              — Благородно, — Астарион улыбается легко. — Оглядываясь назад, это было мудрое решение. Оно ни раз спасло тебе жизнь. — но взгляд аккуратных аметистов все равно пытается прорезаться глубже в суть. — Но что тебя остановило в тот вечер в таверне? Что тебя останавливает сейчас?       Пальцы мужчины приземляются у губ. Он улыбается хитро, а потом почти невинно.       — Предлагаешь мне взять тебя прямо в этом хлеву на сене?       Астарион не может сдержать глупую улыбку. Гейл роняет его в стог сбоку от них, наваливаясь сверху и начинает целовать его щеки.       — Такого ты обо мне мнения, да? — Гейл задирает его рубашку и оставляет легкий укус на животе, а потом поднимается выше и оставляет поцелуи у лбу и висков. — Приходило ли в твою, — чмок в щеку, — светлую голову, — ещё один поцелуй у другой щеки, — что я хочу, чтобы наш первый раз был не во вшивой таверне или вонючем хлеву? — Гейл целует его аккуратно, а потом обводит ладонью аккуратно щеку. — Не думал ли ты, что ты заслуживаешь намного-намного больше? И перед тобой человек, который готов тебе это дать?       — Это какая-то завуалированная шутка про твой гигантский член? — Гейл фыркает, и пытается встать, но Астарион не разрешает ему, обхватывая ногами и прижимая обратно к себе. — Потому что я точно мог бы взять то, что ты готов мне дать, — розовый язык ловко и быстро проходится по небритой щеке.       Гейл сгребает в кулак жменю сена и легко бросает его ему в лицо, наконец-то вырываясь из схватки, но Астарион только смеется, сдувая губами соломинки, оставаясь лежать на спине.       

Гейл

20-й день в пути, хутор на южном тракте.       Он смотрит на Астариона долго. На этот растрёпанный вихрь белых волос, который рассыпался по сену, словно чьё-то забытое кружево. На его губы — чуть приоткрытые, изогнутые ленивой усмешкой, с уголком, который всегда чуть насмешлив, даже когда он не говорит ни слова. На его горло — тонкое, острое, уязвимое. Чистая, бледная кожа словно светится в полумраке хлева, как снег на рассвете. Его грудь медленно вздымается и опускается. Слишком спокойно для кого-то, кто может разорвать сердце одним словом и заставить мир вокруг рассыпаться в прах.       Гейл отмечает для себя каждую мелочь. Как одна тонкая прядь цепляется за ресницы. Как ключицы резко вырисовываются у распущенного воротника рубашки, словно кто-то нарисовал их пером. Как его запястья кажутся хрупкими, пока ты не знаешь, сколько в них яда и силы.       «Мне начать переживать?», «О чем именно?», «Что я тоже не смогу перещеголять твою Мистру в постели…»       Гейл проворачивает в голове их фразы и может думать только, что даже боги не смогли бы сравнится красотой с Астарионом, что говорить о жалкой Мистре. Она никогда бы не стала возиться с его проклятьем. Мистра никогда не проплыла с ним полмира и застряла в грязном хлеву. Мистра никогда ничего не делала для него. Она брала и брала, пока не вынула из него всего.       Проблема была не в том, что он не мог найти кого-то лучше. Проблема в том, что он потерял внутри себя человека, который мог бы обладать своими желаниями вне пределов её власти. Он перестал верить, что жизнь без цепи может считаться жизнью.       Но Астарион… он само дыхание свободы. Он вседозволенность и бесконечный простор. Его руки вытягивают его из мрака, который не имеет к нему никакого отношения, и радуется тому, что Гейл постирал его рубашки? Он укачивал его в своих руках против шторма, и рад, что может выпить горсть горькой крови? Он бы отдал намного-намного больше. Он даже не знает, какую благодарность он задолжал. Но вместо того, чтобы стать его надменным ростовщиком, Астарион спрашивает почему они до сих пор не переспали. Ирония…       — Перестань так смотреть, — Астарион мурлычет лениво, прикрывая глаза.       — Не могу, — Гейл отвечает честно, не скрываясь. Его голос звучит тише, почти шёпотом, как будто боится, что кто-то украдёт их разговор.       — Всё настолько плохо? — усмешка играет на губах вампира.       — Просто ужасно, — Гейл выдыхает.       Он тянется, ложится рядом, рука скользит под голову Астариона, вторая касается его ладони. Их пальцы переплетаются сами собой, цепко и надёжно, будто боятся разомкнуться. Сено шуршит под ними, за стенкой снова стучит молоток, а тут — глухая тишина, будто всё это место стало их маленьким тайником.       — Теперь моя очередь… Назовешь мне свой возраст, Астарион? — спрашивает Гейл, пряча улыбку.       Тот лениво открывает глаза, смотрит на него снизу вверх, словно прикидывает, стоит ли вообще отвечать.       — Я помню себя с одиннадцати, — голос его звучит мягко, чуть тише, чем обычно. — Уже тогда я жил в борделе Казадора. Это было сто двенадцать лет, как пала Валирия… и десять лет, как Эйгон завоевал Вестерос.       Гейл молчит.       — Никто так долго не живёт, — вдруг произносит Гейл, нарушая вязкое молчание. Его голос звучит низко и почти сдавленно. — Никто… кроме тебя. Это должно быть ложь. Или… или твой секрет. Я не понимаю… — он замолкает, нахмурив брови. — Как это вообще возможно?       Астарион не сразу отвечает. Он смотрит на него, как кошка на что-то скучное, но в глазах таится что-то более тяжёлое. Что-то, что он долго не хотел произносить вслух.       — Моё тело… — наконец выдыхает он, — замкнутая система. Моя собственная кровь, мой собственный возраст — всё это зациклено внутри. Заморожено. Я не старею. Не умираю. Только существую… — он щурится, сжимая губы. — Но жить, в прямом смысле, я могу только за счёт чужой крови. Она — как топливо, которое питает меня там, где собственная кровь не может.       Гейл молчит, впитывая каждое слово. Тяжесть слов давит ему на грудь.       — А если… — он осторожно подбирает слова. — Если однажды ты не найдёшь… топлива?       — Тогда моё тело… — Астарион делает паузу, усмехается, — начнёт превращаться в камень. Моё тело станет надежным фиалом для моей крови.       — Ты… — он тянет за ладонь Астариона, переплетая пальцы, — ты не собираешься позволить этому случиться, правда?       Астарион смотрит на их руки, затем — в глаза Гейла. И впервые за долгое время его взгляд становится по-настоящему серьёзным.       — Я по этой причине и думал… — Астарион усмехается, — что могу стать одним из наездников драконов. Что моя кровь — точно подходит, раз Казадор так упорно старается её сберечь, — он улыбается невинно. — Но боюсь этот план теперь позади.       Он замолкает, прикусывая губу. Тонкие пальцы блуждают по вороту рубашки Гейла, цепляясь за ткань.       — Значит тебе сто тридцать лет?       — Ты быстро считаешь, когда это касается других.       — Я был контрабандистом, это не всем очевидно, но самое важное в такой профессии — уметь считать.       — Именно поэтому этим занимаются всякие проходимцы.       — Ловят на этом проходимцев, — Гейл поправляет его. — Ещё это позволяет научиться замечать, когда твои собеседники пытаются перевести тему разговора.              Астарион усмехается, но на этот раз улыбка у него мягче — почти тень той колкости, к которой Гейл привык. Он на секунду закрывает глаза, будто смиряется с тем, что сегодняшний день уже слишком откровенный, чтобы дальше юлить.       — Я не перевожу тему. Просто… считаю, что ты и так получил достаточно откровений для одного утра.       Он вроде улыбается, но взгляд цепкий, тяжелый. В этом взгляде — что-то такое, что давно пролежало под толстым слоем земли и пыли. И Гейл чувствует это кожей.       — Сто тридцать лет, — повторяет он негромко, как будто проговаривает для себя. — Сто тридцать лет, и почти всё это время ты…?       Гейл молчит. В горле что-то застревает, он не сразу понимает, что это злость. Даже не жалость, а чистая, вязкая злость — на этот мир, на богов, на Казадора, на саму суть их проклятых судеб. Астарион подмечает это, чуть приподнимает бровь.       — Только не обещай мне, что всё исправишь, — говорит он спокойно. — Скажи мне лучше, что я обязательно увижу все те милые глупости: лавандовые поля, ночные пляжи, рассветы над башнями Цитадели.       Гейл не отвечает. Он лишь протягивает руку и притягивает Астариона к себе, не торопясь, будто боится вспугнуть. Его пальцы ложатся на затылок, переплетаются в белых волосах, в ладони чувствуется тёплая тяжесть черепа — такая осязаемая, такая настоящая.              Астарион сначала упирается — не физически, внутри. Его мышцы чуть напрягаются, губы сжимаются, взгляд скользит в сторону, как у загнанного зверя, которому хочется вырваться из клетки. Но клеткой становятся чужие руки. Тёплые, терпеливые, неумолимые.       Он хотел бы сейчас снова посмеяться, бросить колкость, назвать его глупцом. Он мог бы. Он знает, как это делается — одним словом, одним взглядом отбросить всю эту назойливую заботу, оборвать нитку, которая незаметно тянется между ними. Он умеет. Но не делает этого.       Он сдаётся.       Чуть прижимается лбом к ключице Гейла, едва слышно выдыхает. Его плечи дрожат, сначала незаметно, но с каждой секундой предательски сильнее. Слёзы катятся по щекам, горячие, злые, горькие. Он не вытирает их. Он позволяет им стекать, как позволил себе эту слабость — впервые за… за всю эту бесконечность.       Гейл ничего не говорит. Не шевелится, не осуждает, не задаёт вопросов. Только держит его. Прочно, крепко, так, будто никто и ничто в этом мире не может забрать у него то, что он сейчас прижимает к груди.       Сено щекочет кожу, запах сухой травы и теплого тела смешивается с приглушённым дыханием.       — Я часто представлял, что если однажды превращусь в статую от нехватки крови, то это будет одна из самых совершенных скульптур во всём этом дурацком мире, — проговаривает Астарион сквозь слезы, почти бесцветным голосом.       Гейл чуть сильнее сжимает его, словно подтверждая это. Он не спорит. Не успокаивает глупыми словами. Только молчит, позволяя ему говорить всё это вслух — может быть, впервые за сто тридцать лет. Пальцы его легко скользят по затылку Астариона, перебирают пряди, чуть массируют кожу. Он чувствует, как тот дрожит, как губы слабо прижимаются к его ключице.       — И за все эти сто тридцать бесконечных лет я встретил только одного человека, которого мне захотелось попробовать полюбить, — Астарион сжимает рубашку на его плечах. — И он проклят даже сильнее меня самого.