Глава 8

Гейл

21-й день в пути, хутор на южном тракте.       Пробуждение за несколько часов до рассвета встречает давно забытым чувством, которое кажется ему отдельным издевательством. Простуда. Голова словно налита чугуном, конечности кажется, что весят больше, чем должны. Сиреневые глаза смотрят на него со смешанным чувством: тревоги, беспокойства и легкой паники. Гейл догадывается, о чем он спросит раньше, чем слова будут озвучены.       Холодная рука касается лба, брови легко хмурятся. И на секунду он позволяет себе расслабиться, поддаваясь знакомой прохладе.       — Ты горишь.       — Я знаю, — голос звучит хрипло.       — Оно снова голодно?       — Нет, это… — Гейл старается прийти в себя. — Купание в холодном ручье посреди ночи не могло пройти так просто. Я уже не молод. Должно быть моё тело решило, что ему нужна передышка, — Гейл улыбается слабо. — Это всего лишь простуда.       — Хм… — выдаёт Астарион задумчиво и его взгляд не разглаживается. — Это сильно помешает нам?              — Ничего особенного, с чем я бы не справился. Насморк и легкая температура. Я приду в себя по дороге в Старомест, — Гейл поднимается на локти, — Как ты?       — Я? А что со мной? — Астарион осматривает свой внешний вид на предмет каких-то несоответствий.       — Готов провести несколько часов в ящике?       — Пф, — блондин выдыхает, махая головой. — Всё лучше, чем провести ещё несколько дней в этой глуши.       Уже в скором времени они собираются в путь. Ящик более чем похож на гроб, внутри на дне лежит сено, которое скорее будет мешать, чем станет мягкой подстилкой, но всё равно лучше, чем ничего. Астарион укладывается так, чтобы один из мешков служил подушкой. Вскоре ящик закрыт. Гейл сидит в телеге, засыпая сеном коробку.       Вскоре они выезжают. Тракт превращается в оживленное место ближе к обеду. Солдаты, торговцы, крестьяне, нищие и беглецы из ближайших деревень, которые искали приют у знакомых и родственников, но снова оказались в дороге в поисках лучшего. И что может быть лучше, чем старый защищенный город полный возможностей?       Ближе к вечеру телега встаёт в небольшой очереди у ворот. Охрана проверяет каждую телегу и разворачивает приезжих не дождавшись внятных ответов или документов. Гейл успел немного поспать, пока они добирались, но сон особо не помог прийти в себя. Будет более чем забавно, что он прошел весь этот путь, чтобы свалиться в итоге не от древнего проклятья в руинах Валирии, а от банальной горячки.        Когда наступает их очередь, стражник уже с недовольным лицом махает своему помощнику, чтобы тот начал проверять содержимое телеги.       — Въезд с товаром только с накладными с печатью магистра, — объясняет старший.       Молодой юноша уже готов вонзить нож в сено, когда Гейл останавливает его.       — У меня нет печати магистра, но есть нечто другое, — он достаёт откуда-то из мешка бумагу с аккуратно надломленной печатью. — Контракт на аренду жилья в городе от почтенного Милье из рода Горан.       Старший даёт знак младшему подождать. Гейл спускается и протягивает бумагу.       — Бумаги в порядке. Вы можете проходить, но… — тот цокает языком. — Телега останется тут. Если хотите попасть с ней в город, то мы должны договориться.       — Нет ничего проще, каковы условия договоренности, почтенные господа?       — 5 золотых, и мы должны увидеть что вы провозите в телеге.       — Разве договоренность не может быть более расширенной? Щедрые услуги щедро оцениваются.       — Не во времена войны. Мне не нужны проблемы в моём городе. Что вы везете?       — Это деликатное дело… — Гейл поджимает губы.       — Деликатное? — стражник ухмыляется. — Ингвар, сдергивай сено, мы будем проверять этого лисенийского господина, как положено.       — Вы не понимаете, я человек науки. Математика давалась мне особенно хорошо. Я ещё не утратил навыков, мы могли бы добавить новые цифры к имеющимся.              — Не настолько, как юриспруденция, — ухмыляется молодой Ингвар и старший тут же кидает строгий взгляд в его сторону.       Крестьянин хочет вмешаться, но Гейл не даёт ему возможность.       — Как насчёт двадцати золотых? — Гейл старается не отходить от намеченного курса.       Но поздно. Старший уже роется в сене и натыкается на ящик. Гейл смотрит на уходящие лучи солнца, которые едва-едва гаснут на горизонте.       — Вы не понимаете, — Гейл пропихивает в руку крестьянину серебряную монету и прикладывает указательный палец к губам. — Мы с моим другом готовим розыгрыш для одной из девиц в таверне, сегодня её День рождения. Она мечтала о «принце», поэтому я попросил моего знакомого, чтобы он мне подыграл, — Гейл тянет время, чтобы солнце точно растворилось. — Вы можете поверить? Такая глупость, но разве желание девушки не закон?       — Показывайте, что в ящике.       — Эх, господа, вы портите весь сюрприз. Если она прознает, что стражники видели этого принца в телеге, то какое будет с этого веселье?       — Ну-ну.       Наконец-то крышка открывается. Астарион выпрямляется, садясь удобнее и похрустывая шеей.       — Дорогая Бьянка, в твой чудесный день, я… — он расплывается в сладостной улыбке, пока не делает вид, что не понимает до конца происходящее, — О… дорогой, ты не похож не Бьянку. Где вы спрятали именинницу?       — Дорогой друг, — Гейл подскакивает ближе. — Господа стражники не намеренны нас пропустить, пока не убедятся, что мы не везем собой контрабанду.       Старший стражник бросает взгляд из-под нахмуренных бровей, явно прикидывая, насколько всё это может быть нелепым спектаклем… или чертовски хорошо отрепетированной ложью. Ингвар откровенно давится смехом, прикрывая рот кулаком.       Астарион спрыгивает из ящика, стряхивая с одежды сено. Бледная кожа, ленивые движения, чуть приподнятый подбородок, словно он стоит не на убогом тракте, а на балконе какого-нибудь аристократического дома. Лёгкая улыбка играет на губах, взгляд скользит по стражникам снизу вверх, как будто он оценивает не их, а их жалкие попытки выглядеть угрожающе.       — Вам стоит радоваться, что сюрприз не удался раньше, чем я успел надеть плащ и корону, — произносит он, складывая руки на груди. — Хотя, — Астарион щурится, наклоняя голову, — думаю, даже в таком виде я могу подойти под определённый вкус именинницы.       Стражники переглядываются. Старший всё ещё сохраняет серьёзность, но по его лицу скользит тень сомнения. Ингвар откровенно смеётся, хлопая ладонью по бедру.       — Чёрт вас подери, — бормочет старший, поджимая губы. — Или вы оба очень хорошие актёры, или эта девица действительно получит свой… сюрприз.       Гейл молчит. Он стоит чуть позади, усталость и жар всё ещё стянуты на лице, но взгляд цепкий, выверенный. Он следит за каждым движением стражников, пока они обсуждают их.       — Проход всё равно будет стоить денег. Так уж и быть, я своё слово держу — пять золотых за этот «сюрприз» в повозке.       Гейл мягко улыбается протягивая монеты. Их пропускают. Крестьянин машет рукой на прощание. Тяжёлые створки ворот открываются медленно, со скрипом. Внутри Староместа уже зажигают фонари, улицы полны людей, шумов и запахов — камень, дым, специи, промасленные верёвки на причалах. За стенами осталось поле, хлев и долгие, липкие дни пути.       Впереди Старомест шумит, гудит и ворочается, как огромное живое существо, над которым сгущаются сумерки. Каменные улицы пыльны и неровны, пахнут мокрым известняком, выгоревшим кирпичом и потом прохожих. Площадь за воротами полна людей — купцы торгуются с ткачами, солдаты тащат ящики к арсеналу, юнцы носятся с объявлениями, где на грязной бумаге размашисто выведены слова: «ПРИКАЗ», «МОБИЛИЗАЦИЯ», «ПОКАЗАТЬСЯ ДО ЗАВТРА».        Астарион, поправляя воротник, медленно разворачивается к Гейлу, его глаза чуть мягче, чем обычно.       — Не лучшая моя роль, но как для импровизации — вышло не совсем дурно, что думаешь? — шепчет он достаточно тихо, чтобы слышал только он.       Гейл осторожно берет его за руку так, чтобы особо не привлекать внимание к действию.       — Но ладно всё обо да обо мне, лучше расскажи мне как ты поделал документы почтенного Милье из рода Горан.       — Кто сказал, что я поделал их? — Гейл ухмыляется.       — О, прошу тебя… — Астарион хлопает его по плечу. — Подожди ты серьезно? — фиолетовые глаза вдруг наливаются восторгом и надеждой.       — Ты же не надеялся, что я собирался провести последние дни своей жизни в одной из жутких комнат в шумной таверне?       Гейл улыбается, но потом снова поджимает губы, скрывая кашель. Сквозь слоистую тяжесть простуды, сквозь жар и пульсирующую слабость в висках, он всё ещё удерживает фокус на этом человеке перед собой. На его походке — лёгкой, почти танцующей, даже после часов в тесном ящике. На голосе, который мог бы дразнить и на плахе, и в спальне.       — Дом находится в южной части, — хрипло говорит Гейл. — Три квартала от центральной площади, рядом с домом архивариуса.       — Звучит романтично, — отзывается Астарион. — Сразу представляю пыль, свитки и обморочного старика в мантии.       Они идут по узким улочкам, стараясь держаться в стороне от главных артерий города. По глазам видно — ему тяжело. Шаги даются с усилием, лицо пылает от жара, хотя он и старается сохранять видимость контроля. Астарион не торопит, но идёт чуть ближе, почти плечом в плечо, как будто готов подхватить, если тот вдруг споткнётся. В какой-то момент они сворачивают в более тихую улицу — вымощенную ровным камнем, с аккуратными домами, за высокими коваными решётками. Здесь запахи другие: свежескошенная трава, лаванда, запечённые груши. Воздух прохладнее, влажнее — ветер с моря доносит солоноватый привкус.       — Ты уверен, что не ошибся поворотом? — Астарион щурится, окидывая взглядом фасады. — Здесь живут люди с гербами, Гейл.       — Именно, — Гейл на секунду улыбается уголками губ. Он достаёт из внутреннего кармана пергамент с печатью и ловко выдёргивает ключ из-под тайника под ступенью.       Дом невысокий, но вытянутый, с резными ставнями, облупленной голубой краской на окнах, заросшим плющом фасадом и арочным входом. Небольшой сад утопает в поздних розах и мяте. Лестница из мраморной крошки ведёт ко входу, где фонарь из кованого железа отбрасывает мягкий свет на полукруглую дверь.       Гейл отворяет замок. Скрип почти певучий. Дверь поддаётся, впуская их внутрь.       Внутри пахнет ладаном, деревом и старой бумагой. Гейл быстро чиркает огнивом и тёплый свет тут же льётся с подвесных фонарей. Стены выкрашены в кремовый и тёплый синий, деревянные балки на потолке будто переносят на само побережье. В углу уютный диван, заваленный подушками. За стеклянными дверьми видна кухня — медная посуда, фрукты на столе, бутылка тёмного вина в плетёной корзине. Их ждали.       Астарион застывает на пороге. Он водит взглядом по комнате, потом поворачивается к Гейлу.       — Ты… снял это заранее? — голос у него тихий, почти недоверчивый.       — Из Лиса. Я знал, что мне понадобится место, где можно скрыться, — Гейл разворачивается, кладёт ключ на полку. — Это было… предусмотрительно.       — Предусмотрительно? — Астарион подходит ближе, заглядывает в сад через окно. — Это роскошь. Это… — он снова смотрит на него. — Сколько это стоило?       Гейл слабо пожимает плечами.       — Вестерос разрывает сам себя. Цены сейчас вполне благоприятные для тех, кто умеет торговаться и имеет парочку знакомств, — Гейл облокачивается рукой о стол. — Тебе нравится?       — Не палац магистра, но… — Астарион падает на диван с подушками, расслабляясь в них, почти теряя любое желание шевелится вовсе. — Но должен признаться, что весьма не дурно…       — Вставай, это ещё не всё… — Гейл подтягивает его за руку.       Астарион не возражает. Они медленно идут вглубь дома, по ступенькам, по мягкому ковру, который приятно пружинит под босыми ногами. Где-то в глубине садового дворика слышно, как капает вода из тонкого фонтанчика. Астарион оглядывает спальню: простыни из льна, деревянный каркас кровати, занавеси, сдвинутые в стороны, и открытое окно, откуда слышен гул прибоя. Он прислоняется к раме, вдыхая воздух.       — Здесь пахнет морем.       — Мы на склоне, — объясняет Гейл, — из окон одинаково хорошо виден порт и цитадель. Море отсюда, и башня из второй спальни. Все рассветы и закаты лучами греют в летнее время глухие стены, поэтому в комнатах должно быть вполне безопасно, — Гейл кашляет немного в кулак. — В любом случае, шторы вполне плотные. Их должно хватить.       Астарион оборачивается, взгляд скользит по лицу Гейла — глаза воспалены, кожа под ними потемнела, губы пересохли.       — Всё это прекрасно, — говорит он мягко. — Но тебе сейчас нужно другое. Постель. Тепло. И чтобы ты не умер на третий день нашего отпуска. Гейл пытается отмахнуться.       — Я ещё держусь на ногах, значит, не всё так плохо…       — О, ты можешь стоять — великолепно. Но это не значит, что должен. — Астарион, как ни странно, говорит спокойно. Почти заботливо. — Упрямство — не признак здоровья.       Он подходит ближе, кладёт ладонь на грудь Гейлу и мягко толкает его в сторону кровати.       — Ложись. Я займусь остальным.       Гейл послушно опускается на край постели, но не отрывает взгляда от него:       — Остальным?       — Ванна, — коротко отвечает Астарион. — Кипяток поможет тебе согреться и вытянуть из тебя этот жар. Если ты утонешь — я вытяну тебя за волосы, обещаю.       — Это так трогательно. Уверен, я в надёжных руках, — хрипло усмехается Гейл, устраиваясь на подушке.       — Постарайся не уснуть, — он добавляет тише. — От меня не будет толку утром, поэтому дождись.       Он прикрывает глаза, позволяя себе несколько минут просто лежать. Сон кажется чем-то достижимым и невозможным одновременно. Эта странная усталость, когда у тебя нет сил действовать, но так же не хватает сил отдыхать. Единственное в чем он уверен, едва ли теперь, когда он лег в постель, что-нибудь способно его вытянуть из неё. Другая мысль возвращается к Астариону.       Ещё с момента, когда смерть перестала быть неумолимым концом его человечности. С момента, когда Астарион перечеркнул остатки его заблуждений в том, что выжить можно, оставаясь святым. Он срезал последние нити истрепанного монашеского одеяния, которые Гейл заставлял носить себя с гордостью. Потому что надеты они были не на человека, а на мрачный облик, что тащился в сторону своей погибели с упорством слепого.       Астарион возвращается в комнату с двумя вёдрами кипятка. Это странно с какой грацией он делает всё. Вода парко выливается в медную ванную в углу комнаты. Он зажигает очаг. И хотя ночь тёплая и без того, но Гейл едва ли может спорить с тем, что болезнь от холода должна быть излечена средствами тепла.       Когда он, наконец, встаёт и направляется в ванную, пар уже стелется по полу. Шаги в этом доме звучат странно — как будто само пространство ещё не привыкло к ним. Воздух влажный, насыщенный запахами эвкалипта и тёплого камня. Вода в глубокой ванне колышется, подёрнутая тонкой дымкой.       Гейл раздевается медленно. Каждое движение будто сделано через вязкость. Простуда будто въелась в кости. Астарион помогает ему. Он опускается в воду с тихим стоном — не от боли, скорее от облегчения. Тело сразу же начинает отпускать. Тепло растекается по груди, пальцам, затылку. Гейл откидывается назад, прикрывает глаза. Астарион тут же пропадает где-то внутри дома только для того, чтобы вернуться позже. Он молча подходит, в руках — крупный кубок, в котором золотится вино. Запах — пряный, с нотками аниса, гвоздики и мёда.       — Нашёл боченок в погребе, — поясняет он, осторожно подавая кубок. — И кое-что из специй. Думаю, получилось достаточно неплохо для кого-то, кто не различает травы по запаху.       Гейл приподнимает голову, берёт бокал и делает осторожный глоток. Напиток обжигает горло.       — Это… — он откидывается назад. — Это чертовски хорошо.       — Я знаю, — Астарион опускается на край ванны, не касаясь воды. Его пальцы скользят по мокрому ободку.       Гейл замирает, позволяя себе сквозь дымку ускользающих мыслей посмотреть на него. Холодные пальцы замирают у лба почти невесомо. Прохладные до той степени, что по телу проходит волна дрожи от контраста. Астарион тут же отдергивает пальцы, но Гейл останавливает его за запястье, оставляя руку на месте. Астарион расправляет пару выбившихся прядей.       — Тебе нужно больше кипятка. Этот остынет слишком быстро, — он проводит пальцами по воде.       — Не уходи.       — Я вернусь через несколько минут, и когда вернусь этому вину лучше быть допитым до конца, — он легко соскальзывает и пропадает где-то во внутренностях дома.       Следующее ведро выливается где-то у ног. Но силы почти покидают его. Сон начинает закручиваться так же медленно, как и завитки пара над кипятком. Астарион понимает его без слов. Легкий подъём, прикосновение сухой ткани к телу и постель, которая принимает его словно давно заждавшийся друг. Астарион не ложится рядом и его голос слишком слабый, чтобы возразить. Там у очага он видит сквозь опущенные ресницы, как Астарион снимает себя собственную одежду, и окунается в кипяток. Ему очень не хочется закрывать глаза. Потому что, может быть, внутри себя он не лучше, чем его прошлые клиенты. Потому что даже после всех моментов интимности, которые преследовали их с самых первых дней там в каюте, впервые он чувствует, что обнаженное тело Астариона вызывает в нём ту реакцию, которая ожидается при виде этой чистейшей красоты.       Через какое-то время он просыпается от звука легкого всплеска только, чтобы рассмотреть перед собой даже более исключительный образ. Алебастровое тело, стройное и выточенное суховатыми мышцами блестит в крохотных топазах стекающих капель. У него могло бы перехватить дыхание, если бы он и так не дышал в половину своих сил.       Астарион грациозно обтирает своё тело до сухости, и Гейл может только быть благодарным до щемящей нежности, что он не собирается уходить в другую комнату. Вместо этого он замирает у постели, аккуратно поднимая кончик одеяла и Гейл старается освободить для него место рядом с собой. Астарион улыбается, вздергивая бровь, и проскальзывает в тепло, укрывая их обоих до подбородков.       Тело Астариона после ванны всё ещё нежно теплое. Он пахнет маслами. Гейл целует его пальцы: они пахнут специями даже после купания. Астарион прижимается к нему всем телом, и Гейл с готовностью откликается другим оттенком жара.       — Просто… — он хочет объяснить, но Астарион не даёт ему.       Ответ застывает между их ног сам собой. Легкое прикосновение двух возбуждений. Контакт, от которого всё застывает внутри приятным беспокойством и мучающим предвкушением. Их взгляды смыкаются и никто из них не говорит ни слова. Крохотные мучающие движения бёдер, недостаточное скольжение, тишина, которую никто из них не хочет нарушать. Новая игра, в которой не будет победителя. Несколько долгих минут, пока Гейл не сдаётся первым, опуская руку ему на талию, прижимая и одновременно толкаясь бёдрами навстречу до той степени, когда контакт не станет ощутимым и ярким.       Дрожь прорезается где-то по спине от крохотного стона где-то у уха. От встречного движения, которое ни чем не уступает силой, голод отступает, и мир превращается в разогретое молоко. Их тела продолжают соприкасаться в своём темпе. Ничто в мире в этот момент не заслуживает внимания и осмысления. Всё так просто, уютно и комфортно. Тёплые тела, убывающее пламя в углу комнаты, запах пряного вина и чувство нежности разделенное на два тела.              — Гейл… — шепчет Астарион цепляясь пальцами за его плечи, вбиваясь даже сильнее. — Гейл…       И он знает, что не прав, что не должен испытывать судьбу. Что может перейти грань. Но он просто человек в конце дня. Одеяло слетает с них. Губы касаются каждой части тела, которые до этого были укрыты лишь беспризорными каплями влаги. Он опускается ниже и ниже, пока не оказывается у небольшого белого пучка аккуратных кудрей. Гейл никогда не был с мужчиной, но он человек науки. Он понимает, как устроены многие вещи в мире. И те, что представляют собой нераскрытый источник нового знания — будоражат его даже сильнее.       И всё же это только решение Астариона хочет ли он этого. Но когда он поднимает взгляд, то Астарион не смотрит на него. Его руки закинуты за голову, его спина напряжена, его лицо повернуто в сторону подушки, он прикусывает губу, пока Гейл лениво проводит пальцами по тонким бёдрам.       — Астарион… — Гейл умоляет.       Фиолетовый оттенок расслабленного взгляда возвращается к нему. Гейл знает, что в его немом вопросе больше мольбы, чем желание получить разрешение.       — Гейл… — он выдаёт слабо.       — Пожалуйста, скажи, чего ты хочешь, — Гейл выхватывает слова у воздуха, чтобы дать им подобие силы. — Только то, чего хочешь ты.              

Астарион

22-й день в пути, спальня в арендованном доме, сердце Староместа.       Гейл лежит между его ног. Тёмные ресницы обрамляют залитые ещё большей темнотой карие глаза. Он спрашивает так уязвимо и заботливо, что это почти разрывает остатки самообладания. Как он может отказать ему? После всего? Но Гейл не спрашивает, может ли он. Его вопрос в том, хочет ли сам Астарион. И это такой невыносимо жестокий вопрос. Что может раб после ста лет заключения знать о своих собственных желаниях? Откуда начать? Как подойти к бездне свободы, не захлебнувшись в её беспощадных просторных водах?       Секс давно утратил для него любой смысл. Механическое действие. Утомительная работа. Бесполезный процесс бесполезной жажды, которым его приковывали спиной к матрасам и простыням всю его жизнь. Его тело идеальный сосуд. Подогнанный. Собранный в привлекательную форму. Навечно девственный. Оболочка из камня выдержала бы всю боль, но мягкость тела впитывает и накапливает.       Идеальная игрушка, которая к сотому разу научилась не умолять, чтобы боль прекратилась. А ещё через десять научилась притворяться, что боль беспокоит его с той же силой, потому что это то, за чем они приходили к нему. Не за ощущением тела, за ощущением власти. Они не хотели терзать его внутренности, им было важно видеть, как они ломают что-то внутри по-настоящему. Они не покупали секс, они покупали право владеть его волей.       Многие не понимают, как мало разум может без ощущения себя в своей телесной оболочки. Он парализован, жалок, пуст… Астарион знает об этом, потому что его тело забрали так давно. И с тех пор его разум никуда не сдвинулся. Сколько ему лет на самом деле? В какой момент он застрял? В какой момент ему перестало быть интересно?       В первые дни этого пути он был так близок со своими лучшими помощниками: отстраненностью и прагматизмом. Но чем дальше ты от условий, где года превращаются в секунды, тем упорнее ты начинаешь расти и меняться. Каждое промедление реальности. Каждый растянувшиеся момент — твой компас. Надежда, что ты делаешь шаг навстречу самому себе.       Ему даже не нужно вытаскивать эту правду из глубин себя. Он знает её и так. Последние три недели превратились в десятилетие. Вечер их первой встречи — он случился в эпоху лимонных рощ и ярких парусов. Запах прелой каюты — тогда за стенами проносилась эпоха жарких песочных ветров. Эпоха крови и рек. Все эпохи веков в днях, когда Гейл вёл его дорогой к самому себе. Вёл его к этому вопросу, чего он хочет.       И он знает. Конечно, он знает.       Он хочет, чтобы время остановилось. Чтобы каждый момент между ними длился, как долгая бесконечная нить. И когда боль придёт вновь, она нашла способ исчезнуть навсегда. Потому что если в мире кто-то и знает, как это сделать — это Гейл.       Руки Гейла замирают, его щетина немного щекочет между ног. Его дыхание так опасно близко. Он выглядит, как тысячи мужчин между его ног до этого и в то же время не похож ни на одного из них. И есть только один способ проверить, что будет значить эта разница в итоге. Нырнуть в бездну, дать свободе показать, что она умеет дарить что-то, кроме страха и неопределенности.       Он медленно кивает.       Гейл выдыхает тяжело. Он даже не пытается придерживаться такого знакомого узора предварительных ласок вокруг своего решения, пробуя и исследуя. Нет, его тёплый рот обхватывает его тут же, почти целиком. Пальцы ног вздрагивают от чувства. Гейл даёт ему время привыкнуть и передумать. Но он пока не хочет. Всё так удобно и устойчиво, почему он должен отказываться?        Вскоре его руки оказываются уложенными на густые каштановые кудри. Астарион сразу понимает, о чем это. Он почти хочет пошутить, что Гейл перекладывает на него свои обязанности, но в эту же секунду он чувствует, как его член проскальзывает глубже, пронизывая глотку. Гейл стонет нетерпеливо и вибрация проходит, ударяя какую-то особенную часть нераскрытого желания.       Он поддаётся наконец-то, толкаясь в тёплый рот. Стараясь удерживать себя в своём ритме и не думать о том, чего может хотеть Гейл. И это… идеально.       Тепло накапливается внизу живота. Наслаждение вытягивается в теле послушно и контролируемо, пока остатки пламени с треском разукрашивают стены последними всплесками теней и света.       Астарион не сдерживает стонов, которые наконец-то не знают, откуда берутся и почему хотят сорваться. Они своя суть и ничему не служат. Гейл делает резкий вдох, на секунду расставаясь с ним, чтобы вернутся тут же, послушно подставляя всего себя. И со второго раза — это даже больше похоже на озарение. Он хочет Гейла. Он так хочет его.       Как хотят друг друга любовники. Потому что он любит его. Он любит его и это решающее звено желания. Астарион встречается взглядом с ним, чувствуя как много странных идей и уверенности рассыпаются внутри него. Это ведь то, о чем все поют свои дурацкие песни? Именно это глупое чувство. Что превращает сам ужас твоей жизни в счастье, с которым ничего не сравнить.       Горькая полынь льётся по языку. Небо раскачивается в волнах. Крики мертвецов. Тьма, сползающая по груди. Холод кинжала у шеи. Тень, что связала их голод. Два монстра… И всё же, кто ещё мог их полюбить?       — Гейл… — имя срывается снова. — Гейл… — и снова. — Гейл… Гейл… Гейл… — множество, множество раз, пока всё не перестаёт иметь значение.       Когда дымка оргазма спадает, Астарион врезается Гейлу чуть ли не в глотку, слизывая капли собственного вкуса.       — Дай мне укусить тебя, — Астарион шепчет где-то у груди, где-то у шеи, словно в безумстве хватаясь за необходимое тепло. — Гейл, разреши мне.              И он только кладёт его руки на своё тело.       — Ты можешь забрать всё до последней капли…              Он врезается в твердость плеча, почти сталкивая зубы с твёрдой костью, крови тут недостаточно и ещё один укус остаётся у ключицы, пока клыки наконец-то не тонут в податливом местечке у шеи, врезаясь прямиком в густой поток яремной крови. Горькая и горячая, как он успел привыкнуть. Всё в теле распускается легкостью. Он никогда не пил кровь после оргазма. Кто знал, что это ощущается как эйфория?       Он опускает руку ниже, где налитый до предела измученный влажный член Гейла вздрагивает и рвется к нему навстречу. И в минуту, когда Гейл выливается ему в ладонь с самым сладким стоном, который Астарион только слышал в своей жизни, его кровь становится на вкус немного слаще.       Постель остывает в предрассветной дымке и они оба слишком измученны, чтобы закрывать шторы у окна, поэтому только затягивают занавески у кровати.       — Ты не должен разрешать мне без нужды пить твою кровь, мне никогда не хватит, а ты можешь пострадать… — Астарион нежно целует его щеки, запутывая пальцы среди кудрей.       Гейл упирается лбом в его лоб.       — Я не способен жить вечно с проклятьем или без него, и когда старая подруга придёт за мной, то я бы отдал многое, чтобы смерть наступила от твоих клыков, — Гейл шепчет ласково. — Если моя жизнь чего-то стоит, то я хочу чтобы ты унёс её с собой, каждую каплю.       Астарион хочет сострить, отругать Гейла за его пессимизм и неуместные фразы. Но он прав. Их минуты длятся долго, но даже они иссекают. Огромный ком боли вырывается из его груди кошмарным уродливым всхлипом.       И это тоже часть любви, о которой так много говорили люди — не способность жить без неё. Ужас потерять то, что стало частью тебя.       Всхлипы разрывают ему грудь. Он никогда в жизни не был так слаб, как перед мыслью, что потеряет его. Останется один, когда ничего лучше не может ждать его. Кому ещё он позволит увидеть себя? Со всей грязью? Кто ещё возьмёт за руку раба, которому есть цена и есть место, но он с дерзостью проложил себе путь из кровавых следов. Статуэтка, несущая за собой смерть и хранящая в себе пустоту. Засохшие пятна валирийской крови на гладкой стенке фарфоровой вазы. Он не достоин хранить жизнь Гейла. И он не способен заставить смерть служить себе.       Гейл целует его горячим тяжелым поцелуем, словно вытягивая из воды на сушу. Усердные, уверенные, нежные поцелуи, которые тут же возвращают что-то в мир. Слёзы всё ещё стоят в уголках глаз, когда он заставляет посмотреть ему в глаза.       — Прости меня.       — Тебе не за что извиняться. Ты не виноват, что я не хочу терять тебя.              — Виноват, — Гейл говорит тихо. — Я мог отпустить тебя, но вместо этого позвал собой.       — Когда мы вышли из той каюты, уже было поздно для нас двоих что-либо отрицать, — Астарион кладёт ему ладонь на шею, проводя подушечками пальцев по ране от клыков. — К тому же я слышу биение твоего сердца за километры. Как ты думаешь я нашел тебя у того ручья?       — Только моего? — Гейл хмурится слегка.       — Всех, но со временем ты учишься определять, — Астарион прикладывает висок к шраму на его груди. — И у меня было достаточно дней, чтобы выучить, как звучит именно твоё. Я всегда буду находить тебя даже в самой густой толпе… Даже если я выпью тебя дотла, то призрак этого стука будет преследовать меня до самого конца. Ты проклял меня вместе с собой.