Часть 6

Вся поездка прошла для Оли словно в густом тумане. Она почти не соображала, что происходит вокруг. Мысли путались, а чувства переполняли до предела. Каждую мелочь за неё решала Ксюша: проверяла билеты, напоминала поесть, помогала с чемоданами, держала за руку, когда Оля забывала, где находится. Сестра даже заставляла её жевать, словно маленького ребёнка. Оля просто не могла думать — всё её сознание было занято одной мыслью: что теперь будет с Яриком? Как он выберется из всего этого кошмара? Только когда они устроились в креслах самолёта, Оля впервые за всё время позволила себе расслабиться. Голову словно кто-то выключил изнутри. Она наклонилась к окну, глядя сквозь мутное стекло, где небо постепенно темнело, и глаза сами собой закрылись. Уснула без слов, будто упала в обморок от усталости. Ксюша посмотрела на неё и с облегчением вздохнула. Теперь, когда сестра спала, у неё самой появилось время, чтобы всё переосмыслить. Ярик… Он был им не родной, да. Но и чужим она его не считала. Оля и Ярослав — они были её семьёй, её крепостью. А теперь всё рушилось, и Ксюша не могла его спасти. Всё, что оставалось, — поехать к его родителям. Узнать правду. И, может быть, помочь хотя бы Оле. Из-за стекла за окнами самолёта уже начинал виднеться Стамбул — пыльный, тёплый, с хаотичными огнями и бесконечными крышами. Город, в котором Восток и Запад спорят между собой, кто красивее. Он сиял, как медная чаша, отражая закатное солнце на куполах мечетей и балконах, где свисали цветы в горшках. — Оль, мы почти на месте. Вставай, — мягко сказала Ксюша, легко коснувшись плеча сестры. — Уже?.. — Оля с трудом открыла глаза, голос был глухой от сна и переживаний. — Ксюш… Ярик не звонил, не писал? Ксюша устало улыбнулась, проглотив раздражение. — Оль, мы в самолёте. Он не мог нам написать. — А… ну да… Прости. Я просто всё думаю о нём, — пробормотала Оля, удивившись собственной рассеянности. ⸻ Отель, в котором они остановились, находился на одном из холмов Бешикташа, откуда открывался вид на Босфор. Он был старинный, с высоким потолком, коваными балконами, густыми шторами из плотного бархата и тяжелыми дверьми, которые скрипели, будто их не открывали с Османской империи. Пол был устлан коврами с восточными узорами, и в коридорах пахло жасмином и старым деревом. Они почти не отдыхали — лишь бросили вещи, умылись и сразу вызвали такси. Ксюша уже давно знала адрес родителей Ярика — однажды он показывал им дом на видео, где прошли его почти все летние каникулы . Сад возле дома оказался тихим, тенистым. Белые розы росли вдоль дорожки, ведущей к аккуратному двухэтажному особняку. Дверь открыла Снежана — мать Ярослава. Она встретила их тепло, искренне удивившись: — Девочки, вы что ж без Ярослава? Случилось что-то? Снежану они знали только по видеосвязи, но связь между ними с самого начала была почти родственной. Она обняла Олю и Ксюшу, усадила их в просторной гостиной. Внутри было уютно: мягкие кресла с гобеленовой обивкой, фотографии в рамках, полки с книгами и аромат свежесваренного кофе. Когда Оля рассказала, что случилось — про повестку, про страхи, про исчезновение Ярика — Снежана ахнула, прикрыв рот ладонью. Она схватила Ксюшу за руку, как будто та могла удержать реальность от развала. И в этот момент в комнату вошёл он — отец Ярослава. — Дорогая, кто у нас в гостях? — его голос был хриплый, и в нём сквозила насмешливая любознательность. Ксюша вздрогнула. Она сразу узнала его по описаниям Ярика — высокий, но сутулый, с неуклюжим телом, косоватым взглядом и вечно лоснящейся кожей. Вонял одеколоном, табаком и потом. Его лицо, казалось, сложилось из всего худшего, что могла предложить генетика. Но главное — он смотрел на них с той самой наглой уверенностью, с которой, по словам Ярика, он всегда говорил, даже когда врал. Снежана пояснила мужу что Оля — невеста их сына — приехала вместе со своей младшей сестрой Ксюшей погостить в отпуске, дом наполнился чужой, свежей энергией. Оля была приветлива, тактична, а Ксюша - резкая, живая, с острым языком. Им хватило и одного вечера, чтобы почувствовать: в этой семье есть трещины, и они старые, глубокие. За ужином разговор как-то сам перешёл на тему верности. — Главное — уважение, — сказала Оля, глядя на отца своего жениха с осторожной улыбкой. — А что, если уважения давно нет? — неожиданно бросила Ксюша. — Что тогда, можно на сторону бегать? Воздух в комнате сгустился. Он — муж серафимовской наружности — отложил вилку и поджал губы. — Вы, девочки, ещё молодые. Вам не понять. Когда женщина перестаёт быть женой и становится просто мебелью... тогда у мужика выбор невелик. — Мебелью? — переспросила Ксюша. — А кто тебя просил на табуретках жениться, если ты сам — сломанный стул? Жена, до того молчаливая, чуть усмехнулась в сторону, не глядя на него. Она слышала подобные оправдания десятки раз. — Я между прочим хотел тепла, внимания. А она вечно уставшая, вечно в себе... — начал он, не поднимая глаз, уже чувствуя, как земля под ним плывёт. — А что ты дал взамен? — тихо спросила Оля. — Красоту? Уважение? Верность? Может, уверенность? Он вспыхнул. — А ты что, думаешь, ей так уж не повезло? Я, между прочим, её терпел! С её вечно правильным лицом! С этими взглядами, будто она выше всех! Да я мог бы давно другую себе найти, только… Снежана ответила — Только такие, как ты, ищут не женщин, а тех, кто будет молчать, — холодно оборвала его Снежана. — И знаете что девочки у него есть еще две дочери не от меня? - сказала Снежана обращаясь к девушкам- и мне Жалко тебя. Не потому что ты уродливый. А потому что ты — пустой. Снаружи страшный, а внутри — трухлявый.  И тогда Снежана, не выдержав, проговорила, глядя на него с неожиданной твердостью: — Это Оля. Невеста нашего сына. А это — её младшая сестра. Ксюша. Твои дочери. Тишина упала в комнату, как бетонная плита. — Что? — голос Оли задрожал. — Оля, — тихо сказала Снежана, — он… у него были связи. И… у него есть дети от других женщин. В том числе от вашей матери. — Нет… — Ксюша поднялась, отодвигая стул. — Вы что несёте? Оля как будто перестала дышать. — Это невозможно… Я… Я люблю Ярослава! Мы… мы с ним… Мы думали о свадьбе! — в её голосе было всё: боль, отчаяние, гнев. Мужчина пожал плечами: — Я не знал, что они мои. Их мать… она ничего не говорила. — И ты думаешь, это что, облегчает что-то? — крикнула Ксюша, глаза её сверкнули. — Ты всю жизнь разрушал чужие семьи, и теперь ты разрушил ещё одну. Нашу! Оля встала. Она не плакала. Слёзы были слишком слабыми для того, что она чувствовала. В ней что-то оборвалось — и рухнуло с грохотом. — Это не может быть правдой… Ярик… — прошептала она. — Он не брат… он не может быть моим братом… Снежана подошла и обняла её. Молча. Только так, как умеют обнимать женщины, у которых сердце давно умеет болеть — и долго, и тихо. Снаружи над Босфором гудел ветер. Стамбул дышал пряной жарой, а где-то вдали из мечети звучал азан — как будто сам город пытался убаюкать их боль своей вечностью. Но внутри этой уютной турецкой гостиной трое женщин сидели в молчании, которое больше не могло быть прежним. И никто не знал, что делать дальше.