6

Лампы во внутреннем дворе плыли золотыми бликами по камню, отражаясь в лужицах дождя, не до конца испарившихся после утренней сырости. Тэхён стоял у колонны, как и положено стражу — безмолвно и неподвижно. Его взгляд скользил по редким прохожим, не задерживаясь ни на ком слишком долго. Но в какой-то момент лёгкий шорох шагов — слишком знакомых, слишком вымеренных — заставил его чуть напрячься. Чонгук шёл медленно. Бесшумно — насколько это возможно в этом теле, окованном шёлками и жемчугом, как в доспехах из сладости и лжи. Ноги тонули в дорожке из света. Сердце — в вязком, как мед, напряжении. Проходя мимо Тэхёна, он будто бы случайно зацепил рукой волос, и со звоном о камень упала тонкая, изогнутая золотая шпилька. И приземлилась прямо у ног Тэхёна. Тэхён наклоняется. Как будто всё это — случайность. Пальцы касаются пола, поднимают украшение. И вот он уже перед ним, молча, с прямой спиной, протягивает шпильку. — Ваша шпилька, — сухо произнёс он, протягивая руку. — Благодарю, — поблагодарил Чонгук и потянулся за шпилькой. Чонгук тянется за ней, и в этот момент их пальцы почти касаются. Его рукав длинный, шелк скользит — и в эту секунду он вкладывает в ладонь Тэхёна свёрнутую бумагу. Длинный шелковый рукав его наряда соскользнул вперёд, закрывая кисть — и в этот короткий момент его пальцы коснулись ладони Тэхёна. На долю секунды. Холодный металл шпильки — и что-то тонкое, скрученное в трубочку. Не растерявшись, Тэхён взял записку и тут же ловко затолкнул её в свой рукав, как будто так и было задумано. Всё выглядело обыденно. Безукоризненно. Никто ничего не заметил. Ни один из стражников. Ни один из вездесущих взглядов гарема. Чонгук развернулся и ушёл в сторону восточного крыла — туда, где находился гарем. Тэхён смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

*

Смена закончилась, когда луна поднялась над внутренним садом — высокая, круглая, как око бессонницы. Вернувшись в свою комнату, Тэхён закрыл за собой дверь, снял наплечную перевязь с оружием и опустился на табурет у окна. За окнами густо дышал сад — вечерний, влажный, с шелестом листьев в ночной тишине. Тэхён достал свёрток из рукава и развернул.

Нефритовая баня. За павильоном лекаря. Полночь.

Нефритовая баня. Тэхён знал, где это. Заброшенное здание, некогда принадлежавшее старому лекарю, затем закрытое из-за трещины в фундаменте. Теперь туда не ходит никто — место «вне официального списка», не стоит ни в расписании уборки, ни в планах охраны. Отлично подходит. Тэхён усмехнулся. Он сжал бумагу, разорвал её на мелкие клочки и бросил в лампадную чашу с маслом. Огонь на мгновение вспыхнул ярче — и всё исчезло.

***

Тэхён пришёл первым. Заброшенная нефритовая баня пряталась в самом южном углу дворцовых садов, отгороженная густыми зарослями бамбука и засыпанной листьями дорожкой, по которой уже давно никто не ходил. Каменные стены выцвели, резьба на колоннах почти стёрлась, а крыша местами обвалилась внутрь, открыв небо над залом, где когда-то журчала вода. Здесь не было ни стражи, ни слуг. Лишь ветер гулял между ветвями, шелестя бамбуком, будто шептал тайны. Тэхён стоял у полуразрушенной арки, когда услышал, как в стороне зашевелился кустарник. Шорох. Тихий, как шелест бумаги. Через несколько мгновений в проёме бывших дверей появился Чонгук. Та же тьма в одежде. Тот же чёрный шелк, подпоясанный поясом с ножнами. Никакой пудры, никакой розовой пелены. Только прямой взгляд и осанка, в которой снова читался не «дар», не «омега» — а тот самый Йан, с которым Тэхён работал плечом к плечу. И всё же — что-то изменилось. Взгляд Чонгука стал глубже. Как будто один день в гареме добавил к его привычной собранности оттенок личного напряжения. Тэхён уловил это мгновенно. — Я думал, ты забудешь, как двигаться без шлейфа за спиной, — негромко бросил он. — А я думал, ты забудешь, как держать язык за зубами, — так же тихо ответил Чонгук, подходя ближе. Он встал напротив Тэхёна. — Мы тут одни? — глухо уточнил Чонгук. — Проверил трижды, — отозвался Тэхён. — Никого не заметил. Они молча двинулись вглубь, туда, где между фонарей начинался сухой ручей, а трава была вытоптана только птицами. — Рассказывай, — Тэхён скрестил руки на груди, приготовившись слушать. Чонгук выдохнул. — Император проснулся на рассвете. Утверждает, что не спал всю ночь. В восемь утра — как обычно — к нему зашёл Ынбэ. — Один из двух главных омег императора? — уточнил Тэхён. — Тот, что старше? — Да. И папа Сокджина, старшего сына императора. Он как раз первым и предложил попросить у лекаря отвар. Император отмахнулся, но… мысль засела в голове. — Посеяли зерно, — пробормотал Тэхён. — Ровно через полчаса императора навестил другой омега из гарема — Чимин. Император — не думая — просит его передать лекарю, чтобы отвар был готов к вечеру. — Значит, поручение императора передал лекарю этот омега Чимин, — кивнул Тэхён, впитывая детали. — Да. Через час императора проведал Намджун. Сын Минёна, второго главного омеги императора. Он приходил по делу — обсудить тренировку младшей стражи. Он тоже заметил, что император выглядит уставшим. — Все замечали, — мрачно заметил Тэхён. Чонгук кивнул. — В полдень пришёл Сокджин. Обсуждали чертежи летнего павильона. Он тоже спросил — всё ли в порядке. Император ответил, что просто не спал. — Значит, оба знали, что с отцом что-то не так? — Не просто знали. Все они — по очереди — подчеркивали: ты устал, ты плохо выглядишь, тебе нужно отдохнуть. Один за другим. Тэхён кивнул. — Потом в три часа дня пришел советник Ён, чтобы обсудить текущие дела насчет казны. Он тоже подметил состояние императора. Тэхён прищурился. — В пять часов пришёл Минён, — продолжил Чонгук. — Сказал, что услышал в гареме, что император нездоров. Император догадался, что про это проговорился Ынбэ. — Слух распространился довольно быстро, — фыркнул Тэхён, — за полдня. — Вот именно. Затем к семи император плотно поужинал. И потом выпил отвар. Через два часа у него начались проявляться симптомы отравления. Сначала тяжесть, потом жар, потом удушье. По счастливой случайности, именно в этот момент к императору приходит капитан Мин. Он тут же вызывает лекаря. Тот — по постороннему запаху в флаконе— сразу понимает: с отваром что-то не так. Императору промывают желудок. В итоге всё обошлось. Чонгук перевёл взгляд в сторону. — Лекаря допросили. Он говорит, что отвар был приготовлен как обычно: пустырник, чёрный лотос, ячмень. Сказал, что сам его налил, запечатал и отдал Чимину. Никто другой не прикасался, по его словам. — Значит, яд могли подмешать позже, — тихо произнёс Тэхён. — Или всё-таки он лжёт, — сказал Чонгук. — А слуга, который подал отвар? — Император не помнит, кто подал отвар. Имена не зафиксированы. Только капитан Мин — вроде как проверял смену. Слишком… легкомысленно со стороны императора. Его чуть не убили, а он даже не удосужился запомнить лицо. — Или делает вид, что не помнит, — Тэхён задумчиво хмыкнул. — Всё держится на чужих словах. — И ещё: никто не упоминает проверку отвара перед подачей. Ни охраны. Ни дегустации. Ничего. — Это ещё не всё, — продолжил Чонгук. — Лекарь приготовив отвар, отдает его Чимину. Затем отвар появляется на столе императора. — Ни единого слова о проверке флакона перед подачей, — подхватил Тэхён. — Ни охраны, ни печати. Ни стража рядом. Ни имени слуги. Чонгук кивнул. — Мы знаем, что император выпил отвар, который прошёл через три пары рук. Это слишком много. Тэхён провёл рукой по волосам. — И все, кто его навещал, указывали на его состояние. — Именно, — кивнул Чонгук. — Утром — Ынбэ. Потом Чимин. Намджун. Сокджин. Советник. Даже Минён — ближе к вечеру — уже знал, что Император болен. Думаешь, это совпадение? — Я думаю, — тихо ответил Тэхён, — что это выглядит как искусная подготовка. Словно все подталкивали его к мысли, что ему нужно принять снотворное. Но так, чтобы создалось впечатление, будто он сам решил. — Сам — не по собственной воле, — добавил Чонгук. — Когда человек слышит одно и то же из разных уст, это закрепляется в голове. Они замолчали. Ночь разлеплялась на лепестки вокруг них. Лишь дыхание, едва слышное, и точные мысли, сброшенные как кости на каменный пол: — Значит, яд попал в отвар где-то между шестью и семью вечера, — подытожил Тэхён. — А теперь вопрос: где он был в этот час? — У Чимина. Или, по крайней мере, у него должен был быть. Но сам он его не подавал. Поднос принёс слуга. — Вот и первая дыра, — тихо сказал Тэхён. — Мы не знаем, где был флакон. И главное — кто ещё мог к нему подойти. — Нужно выяснить, — кивнул Чонгук. — Где физически находился отвар. В чьих покоях. На чьей полке. Кто видел его. Или мог... заменить. Допустим, Чимин получил флакон у лекаря. И кто-то просто подменил сосуд. На тот же, но с другим содержимым. Умная схема, если всё заранее рассчитано. — Или не подменил, а подсыпал яд, — задумчиво заметил Тэхён. — Но тогда вопрос: был ли флакон запечатан? Воском? Лентой? Был ли он закрыт герметично? — Император об этом не упомянул. Лекарь — тоже. Значит, скорее всего, ничего подобного не было. Или они оба хотят, чтобы мы думали, будто не было. Чонгук выдохнул: — А кто вообще мог знать, что Чимин понесёт отвар императору? — Ынбэ? — предположил Тэхён. — Он зашёл первым и предложил снотворное. — Потом — сам Чимин. Затем император. Значит, трое. Намджун тоже был в покоях уже после. Если он видел Чимина — тоже мог догадаться. Потом — Сокджин. Советник. Минён. Все заходили. Все могли услышать или случайно узнать. — Слишком много ушей, — выдохнул Тэхён. — Кто угодно мог организовать ловушку. Главное — знать, в какой момент флакон остался без присмотра. — Я всё ещё не понимаю, как охрана не проверила содержимое флакона перед подачей. — Чонгук замолчал. — Это безответственно. Или слишком удобно. — Слишком удобно, — подтвердил Тэхён. — Такое ощущение, что кто-то изначально хотел, чтобы цепочка прервалась. — Император или не заметил, или делает вид, что не заметил. — Возможно он кого-то прикрывает, — Тэхён покачал головой. — Так не ведут себя те, кто хочет остаться в живых. Чонгук присел на обломанный камень. — А теперь давай пройдёмся по остальным вопросам. — К примеру? — С кем он ужинал? Мы знаем, что он ужинал, но не знаем — один или в компании. — Нужно узнать кто подавал блюда. Кто убирал. — И как он себя чувствовал тогда. Может, кто-то заметил, что ему было хуже уже до отвара. Или наоборот — всё было нормально. — Кто первым пришёл на помощь после приступа? Капитан Мин, да. Но кто ещё? Омеги? Сыновья? Советник? Слуги? — Кто не пришёл — тоже интересно. Тэхён медленно кивнул. — Как в старой пословице: интересно не кто стрелял — а кто не спросил, куда попала пуля. Чонгук посмотрел в сторону, туда, где между сосен белел пустой фонарь. — Я попробую сблизиться с Чимином, — добавил он. — Он, похоже, центр многих нитей. Если повезёт — выведет на что-то… или на кого-то. Кроме него, надо разузнать больше про Ынбэ и Минёна. И про их сыновей. — Согласен, — сказал Тэхён, и взгляд его потяжелел. — Я займусь капитаном Мином. Не думаю, что он откроется мне сразу. Но если удастся... через него можно узнать и про лекаря, и про слугу, который подал отвар. — Про того самого безымянного, — кивнул Чонгук. — Того, чьё отсутствие имени само по себе подозрительно. — Я найду его, — тихо пообещал Тэхён. — Или хотя бы найду список смен, и тогда — отсечём лишнее. Они вновь замолкли. Снаружи — шелестел бамбук. Где-то в глубине сада вспорхнула птица. — Мы идём по краю, — прошептал Чонгук. — Малейшая ошибка — и нас самих найдут под шёлковыми простынями с горлом, перерезанным как лентой. Тэхён невесело усмехнулся. Затем вдруг хмыкнул и повернулся к Чонгуку с чуть прищуренным, лукавым выражением: — Знаешь, я почти забыл, как ты выглядишь без макияжа и шёлка. Чонгук фыркнул, запрокинув голову: — Ты успел привыкнуть к моему новому образу за один день? — Это неудивительно, — пожал плечами Тэхён, подмигнув Чонгуку. — Прекрасная фарфоровая магнолия по имени Хираи практически покорила моё сердце. Чонгук устало вздохнул, будто выслушивал глупости, но в уголках его губ появилась лёгкая улыбка. Затем покачал головой, как будто хотел стряхнуть с себя остатки шелка, блеска и всех тех вычурных слов, которыми пришлось украшать собственную ложь весь день. — Хорошо хоть император знал, кто я на самом деле, — пробормотал он, не глядя на Тэхёна. — Не пришлось строить из себя тошнотворно-сладкую магнолию. Признаться… я даже почувствовал облегчение. Он говорил спокойно, почти рассеянно, будто не придавал этим словам особого значения. Но они повисли в воздухе, будто сброшенная на гладь воды капля. И разошлись кругами. Тэхён стоял, скрестив руки, глядя куда-то в темноту. Только потом — медленно повернул голову. — Облегчение, значит, — протянул он, голос тянулся лениво, но в нём уже слышалось что-то не то: капля тени под слабой улыбкой. — Ну-ну. Чонгук приподнял бровь. — А ты что, ревнуешь? — Я? — Тэхён фыркнул. — Нет. Просто… Ещё утром ты был жемчужной магнолией гарема, а вечером — наемником у трона. И, похоже, тебе одинаково удобно в обоих амплуа. — Универсальность — основа выживания, — философски ответил Чонгук. — Ага. И, судя по выражению твоего лица, ты чуть ли не счастлив оттого, что тебе не пришлось хлопать ресницами. Хотя уверен — ты великолепно справился бы и с этим. Чонгук фыркнул, но глаза его лукаво сверкнули. — Кстати о ресницах.. Знаешь, когда я шёл к покоям императора, весь из себя такой намалёванный, в шелках, с блёстками под глазами и прочими прелестями гаремной упаковки… — он сделал многозначительную паузу, — …я думал, что если ты меня увидишь таким, то, конечно же, усмехнёшься. Тэхён молчал. Чонгук продолжил, мягче, словно он смаковал каждое слово: — Но, увы. Вместо насмешки я увидел, как ты стоишь и смотришь на меня словно… потерял дар речи. Он слегка наклонил голову, улыбаясь уже без прикрытия: — Слушай, может, тебе понравилось? Моя походка. Румянец. Блеск на губах. Я видел, как ты смотрел. Как будто не знал, куда девать свой смущенный взгляд. Тэхён устало уставился на него, как на ребёнка, добившегося, чтобы ему купили сладкое. — Признайся, — продолжал Чонгук с самым невинным видом. — Тебе понравилось. Тэхён прикрыл глаза, вздохнул — и когда снова посмотрел на Чонгука, в глазах его уже не было раздражения. Только хитрый блеск. — Знаешь, — медленно начал он, подходя ближе, — я начинаю думать, что тебе самому хотелось мне понравиться. — Неправда, — буркнул Чонгук, отступая на шаг. — Правда, — мягко поправил Тэхён. — И знаешь что? Он подошел ближе, и голос его стал низким, почти бархатным: — Ты выглядел… восхитительно. Прямо как закуска перед главным блюдом. Эти тонкие запястья, губы с блеском — как лепестки в сахаре. Аромат магнолий, ммм… — он драматически прикрыл глаза. — Сладкий. Манящий. Чонгук застыл. Что за чёрт… Он открыл было рот, чтобы парировать, но ни одной язвительной реплики не пришло в голову. В голове звенело. Не от смысла слов — от того, как они были произнесены. Голос Тэхёна был слишком глубоким, с хриплым бархатом на конце фраз. Каждое слово альфы проскальзывало под кожу, разливаясь тепло и тревожно. Как слабое вино, выпитое натощак. И ещё — этот взгляд. Не насмешливый. Не изучающий. Совершенно.. другой. Чонгук вдруг понял: Тэхён стоит ближе, чем пару мгновений назад. Воздух между ними вдруг стал плотнее. — Ты замолчал, — с невинной улыбкой заметил Тэхён. — Неужели я и правда заставил тебя покраснеть? — Нет, — выдавил Чонгук сквозь сжатые зубы, чувствуя, как щёки предательски горят. — Просто… здесь жарко. — Конечно, — протянул Тэхён, склонив голову набок, и в голосе его проскользнул ленивый интерес. — И воздух здесь странный. Тяжёлый. Наверное, дело в магнолиях. Он опустил взгляд — к ложбинке у основания шеи Чонгука. Между мягкой тканью и кожей он заметил тонкий телесный пластырь, едва различимый в полумраке. Тэхён знал, что под ним — магнолии. Искусственный аромат, тонкий и приторный, обволакивающий, почти гипнотический. Запах, заставляющий поверить в иллюзию. И всё же сейчас эта иллюзия раздражала Тэхёна. Он потянулся — небрежно, как будто невзначай — и пальцами зацепил край пластыря. Чонгук не успел остановить его. Тэхён уже отлепил уголок, открывая кожу. Запах магнолий ударил ему в нос, густой и сладкий, как мёд на горячем блюде — он растекался в воздухе между ними, напоминая о розовых лепестках, о шелках, о том чужом, непривычном образе. Но под этим приторным ложем теплилось нечто иное. Не феромоны — блокаторы глушили всё, что могло выдать природу. Что-то тёплое. Глухое. Живое. Как вспышка света за завесой. Как пульс под лезвием. Запах кожи Чонгука. Чонгук резко втянул воздух. Послышался шорох. Шаг. Второй. Медленный, скучающий. Сторож. Один из тех, кто должен был патрулировать сад через час, не раньше. Один из тех, кто не должен был быть здесь. Тэхён замер. Пластырь — наполовину сорван. Сторожу хватит одного глотка воздуха, чтобы учуять Чонгука. Надо прикрыть его пахучую железу. Любой ценой. Тэхён не думает. Дерзко, почти бездумно он накрывает пахучую железу Чонгука своими губами. Там, где слились магнолии и естество кожи. Чонгук дёрнулся. Он хотел отпрянуть, но не смог. Чужие шаги были уже совсем рядом. Слишком поздно. Он затаил дыхание. Тэхён осторожно провёл языком по железе, слизывая тонкий, сладкий слой масла. Медленно. Старательно. Словно зачерпывал лепестки магнолий прямо с кожи. Чонгук задрожал. Это не был страх. Это была перегрузка. Сенсорная, нервная, почти телесная до боли. Он чувствовал каждую деталь. Как тёплое дыхание Тэхёна разливается по его шее. Как губы касаются слишком мягко — как будто для того, чтобы запомнить вкус. Как влажный язык скользит по коже. Каждое движение — будто раскалённый металл, опущенный в воду его тела. С шипением и треском внутри. Кожа под железой горела. Казалось, что она вот-вот расплавится и разойдётся под этим тёплым, влажным прикосновением. А сердце... Сердце стучало так, что, казалось, его услышит и сторож, и деревья, и небо. Чонгук судорожно вцепился пальцами в плечи Тэхёна. Но всё казалось слишком зыбким. Колени — ватными. Мир — размытой кромкой жара. Дыхание сбилось. В горле — пересохло. Чонгук не знал, будоражит ли его мысль быть пойманным… …или то, как губы Тэхёна касаются кожи прямо над железой. Это просто маскировка. Это просто защита. Чонгук повторял это про себя, как мантру. Но в глубине живота — уже давно пульсировало нечто глубокое. Оно разливалось в паху, касалось поясницы, впивалось в грудную клетку с внутренней стороны. От того, что именно делает Тэхён. И от того, как делает. Как будто не для прикрытия. Не для выживания. А — потому что хочет. Потому что может. И это… Чонгук едва не застонал. Он прикусил губы, чтобы не выдать себя. А потом… Шаги утихли. Сторож прошёл мимо. Или свернул в сторону. Или испарился вместе с влажным воздухом. Воздух резал горло, будто после бега. А в мыслях Чонгука, смотрящего прямо в глаза Тэхёна, пульсировало лишь одно: Я сейчас взорвусь. И он это знает.