7

Чонгук дрожит. Из-за меня. Из-за того, как я к нему прикасаюсь. Тэхён не ожидал, как сильно это на него подействует. Шаги сторожа уже начали стихать. Опасность миновала. Чонгук тяжело дышал. Щёки его горели. Он не говорил ни слова. Лишь прижал ладонь к шее, поспешно наклеивая пластырь обратно. Сердце било по рёбрам, как птичье крыло по решётке. Тэхён выпрямился. Затем облизнув губы, взглянул на Чонгука. Чонгук молчал. Уши у него горели так, будто кто-то приложил к ним раскалённые монеты. Он отвернулся, пытаясь найти точку в темноте, на которой можно было бы зацепиться взглядом. Любую. Лишь бы не смотреть на Тэхёна. — Ты ненормальный, — наконец пробормотал Чонгук. — И это не комплимент. Судя по тому как легко Тэхён рассмеялся, он абсолютно не раскаивался в содеянном. — А я разве ждал комплимента? — Ты… — Чонгук отвёл взгляд. — Ты издеваешься надо мной. — Да, — честно признался Тэхён. — Но, по-моему, тебе это даже идёт. Особенно вот этот румянец на твоих щеках. — Тебе просто нравится выводить меня из себя. — Только потому, что это у меня редко получается, — сказал Тэхён. — Обычно ты чересчур хладнокровный. Чересчур правильный. А сейчас… Он шагнул ближе, и их плечи почти соприкоснулись. — Сейчас ты живой. На несколько секунд между ними повисла тишина. Чонгук смотрел прямо перед собой. В темноту, где деревья и бамбук казались частью другой реальности, не касающейся ни масок, ни гарема, ни расследования, ни его шеи, которая всё ещё горела под пластырем. — Нам пора, — тихо промолвил он. — Конечно, — так же мягко ответил Тэхён: — До встречи, Гу. Он развернулся — легко и быстро — и скрылся в глубине сада, растворяясь в тенях, как будто его и не было рядом. Чонгук ещё долго стоял на том месте. Точнее — слишком долго. Настолько, что холод от каменных плит под ногами успел пробраться под тонкую подошву, а влажный воздух будто впитывался в кожу, неся с собой неясное жужжание сверчков и отголоски капель, падающих с листьев. Проклятый пластырь. Чонгук снова прижал к нему пальцы, будто мог стереть остаточное тепло чужих губ. Сейчас ты живой. Чонгук выдохнул. Потом — медленно, осторожно — шагнул из-за укрытия и, убедившись, что в саду по-прежнему пусто, пошёл прочь. Он двигался как призрак: ни шороха, ни скрипа, ни звука. Но внутри него не было тишины. Там — пульс. Там — воспоминания о прикосновениях. Там — насмешливый голос, шепчущий ему под кожу: До встречи, Гу. Чонгук сглотнул. — Дерьмо, — выдохнул он и, ускорив шаг, растворился в зарослях теней, туда, где ждал другой фасад, другая маска, другая роль.

***

Чонгук стоял у широкой решётки окна, разглядывая внутренний двор. Омеги сновали туда-сюда — кто-то нёс корзины с цветами, кто-то подбирал складки шёлка, кто-то смеялся, прикрываясь веером. А он всё ещё ощущал на шее тепло — как будто Тэхён не ушёл, а просто стоял за его спиной. Будто не ночь прошла, а только миг. Соберись, — мысленно одёрнул себя Чонгук. Чонгук потер виски и закрыл глаза. Дверь распахнулась без стука и в комнату влетел утренний ветер с запахом жасмина и лукавства. — Доброе утро, магнолия, — раздался знакомый голос. — Я подумал, ты, может, ещё спишь. Но мне стало жутко любопытно, и вот я здесь, — Чимин уселся на край кушетки, вальяжно закинув одну ногу на другую. — Так что... рассказывай. Как всё прошло? — Что именно? — Чонгук растерянно заморгал. — Ну, — Чимин наклонился ближе с заговорщическим выражением лица. — Император. Прошлая ночь. Балдахины. Вино. Улыбки. Ну же. Не томи. — Всё прошло… достойно, — ответил Чонгук, не меняясь в лице. Ни улыбки. Ни тени смущения. Только усталость и лёгкий налёт снисхождения — как будто он действительно пережил «ночь с императором». Чимин хмыкнул и обвёл Чонгука внимательным взглядом. — Ты не выглядишь разбитым. Ни единой растрёпанной складки. Ни смазанной косметики. Это… настораживает. — Он прищурился. — Или он был очень мягок? Чонгук опустил взгляд. Чимин на мгновение замолчал, как будто что-то пытался уловить. Но в следующую секунду снова заулыбался: — Скажу честно — в гареме уже шепчутся про тебя. Кто-то говорит, что ты теперь фаворит. Другие — что ты не понравился, и император просто был вежлив. Третьи... ну, третьи просто завидуют. Красивым всегда завидуют. — Как мило, — пробормотал Чонгук. — Ты не задаёшь ни одного вопроса, — заметил Чимин. — Обычно новенькие после первой ночи рвутся всё обсуждать, спешат всё понять. А ты нет. Чонгук скривился от подобной мысли. — Ну же, расскажи, — настаивал Чимин, устроившись поудобнее на подушке и уставившись на Чонгука с тем видом, с каким кошки наблюдают за плавающей рыбой в сосуде. — Что вы делали всю ночь? Чонгук посмотрел на Чимина с лёгкой, почти ленивой усмешкой: — Я пел. — …ты что? — Пел, — повторил Чонгук, поднимая брови. — И танцевал. Чимин замер, чуть приоткрыв рот. — И всё? — Да, — в голосе Чонгука не было колкости, только обволакивающее спокойствие. — Так… «того самого»… не было? Чонгук медленно покачал головой. — Ни капли шелка на полу. Ни вздохов под балдахином. Ни лепестков на коже. Он будто специально подбирал слова, чтобы описать ровно то, чего не было, но звучало это так, как будто всё случилось — просто слишком красиво, чтобы обсуждать это вслух. Чимин медленно выдохнул, качнув головой. — Интересно… Это новость наверняка обрадует некоторых здесь. Меньше конкуренции — больше шансов. Он сказал это легко, с насмешливым прищуром, но Чонгук подметил, как губы его чуть дрогнули. Он будто ждал подвоха — а не дождался. Чонгук невзначай перевёл разговор в другую сторону: — Слушай, а тут вообще… разрешено пить? Или всё под запретом? Чимин оживился: — Официально — всё должно быть целомудренно и благопристойно. Но если знаешь, у кого взять… то можно всё. Он подался вперёд: — Я достану. У меня есть один друг среди слуг, который может достать пару бутылок соджу. — Когда? — спросил Чонгук. — Вечером. — Чимин подмигнул. — Приду к тебе после ужина. Чонгук заулыбался. Потом, с неожиданной искренностью, добавил: — Спасибо, Чимин. За компанию. Если бы не ты, мне было бы намного труднее здесь… освоиться. Чимин немного удивился, но потом его взгляд потеплел: — Ну… мы же тут как один организм. Кто не помогает — тот не выживает. Он встал, заложив руки за голову, и, обернувшись через плечо, спросил: — Хочешь после обеда сходить посмотреть, как тренируются стражники? — Стражники? — Ага, — подмигнул Чимин. — Я иногда туда хожу. Там весело. Кричат, машут палками, потеют… ну и, признаться, смотреть на них — одно удовольствие. Чонгук усмехнулся. Чимин будто бы и впрямь хотел его приободрить. — Хорошо, — кивнул он. — Пойдём. Он сделал вид, что говорит об этом легко. Но внутри всё на секунду подёрнулось знакомым напряжением. Если это тренировка стражников… будет ли там Тэхён? Чонгук не знал, хочет ли этого. Или боится. Он вспомнил руку на своей талии. Губы на шее. Горячее дыхание. Надеюсь, он не будет смотреть на меня так же. Или… будет? Лёгкий румянец всё равно разлился по щекам. Чимин этого, к счастью, не заметил — он уже шагал к выходу, весело бросив через плечо: — А там, может, и познакомлю тебя с парочкой хорошеньких стражников. Кто знает, может, кто-то из них тоже заходит насладиться твоим пением и танцами. Чонгук не ответил. В голове уже выстраивался план на сегодняшний день. Сначала — наблюдать. Потом — слушать. А вечером… напоить того, кто знает больше, чем кажется.

***

Чонгук спешил. Широкий пояс туники, несмотря на тщетные усилия, скользил, будто нарочно, а пальцы, обычно уверенные, вдруг стали упрямыми. Он уже опаздывал на завтрак — и если сейчас кто-нибудь из старших слуг гарема заметит это, будет очередная лекция о дисциплине и «недостойном поведении вблизи императорского крыла». Ещё чуть-чуть. Почти... Чонгук почти добежал до поворота, когда из-за угла вывернула чья-то фигура — и они столкнулись. Удар оказался неожиданно резким. Чонгук качнулся, бок больно встретился со стеной, и он зашипел сквозь зубы, прижав руку к ушибленному месту. — Простите, — одновременно с ним сказал молодой мужчина в расстёгнутом до середины воротнике, от которого пахло лошадьми, кожей и ветром. На нём не было ни украшений, ни шелка. Только плотный верховой камзол, заляпанный пылью. Вид у него был скорее как у наездника или младшего слуги, чем как у кого-то «высокопоставленного». Чонгук всё равно коротко поклонился: — Нет-нет, это я виноват. Просто не смотрел под ноги. Извините. И поспешно свернул в сторону зала, пока пояс не развязался снова. Сокджин провёл ладонью по рукаву, стряхивая пыль с ткани, и бросил последний взгляд в ту сторону, где исчез омега. Взгляд его был рассеянным — как будто он задумался о чём-то ином, ощущая, как растворяется в воздухе лёгкий аромат магнолий. Он не был ярким и липким, как бывает у некоторых омежьих феромонов. Аромат был скорее… отрывисто-нежным. Запоминающимся из-за странной тональности. Как будто внутри этого запаха что-то шептало: не то, чем кажется. Лицо Сокджина было всё ещё непроницаемым, но взгляд… стал задумчивым. Он нахмурился. Сокджин не успел додумать мысль, потому что рядом уже оказался Намджун — в таком же верховом наряде, с растрепанными волосами. Намджун отбросил мокрые от росы пряди с лба и проследив, куда смотрит Сокджин, усмехнулся, подходя ближе: — Кто это был? Сокджин слегка качнул головой: — Никто. Просто омега из гарема. — Хм. Не видел его раньше, — протянул Намджун, бросив взгляд в ту сторону, куда скрылся Чонгук. Сокджин не ответил. Намджун, прищурившись, чуть склонил голову: — Понравился тебе? Сокджин бросил на него взгляд, чуть насмешливый, чуть задумчивый. — Просто запомнился. — Вот это уже интересно, — заметил Намджун с невинной ленцой в голосе, — может, ты просто влюбился, а сам ещё не понял? Сокджин хмыкнул: — Ошибаешься. Намджун усмехнулся: — Ты долго смотрел ему вслед. Сокджин медленно повернул голову и одарил брата вымученно-терпеливым взглядом: — Ты всегда был склонен преувеличивать. Даже когда тебе было пять, и ты плакал над дохлой ящерицей, уверяя всех, что это был твой дракон. — А ты, — спокойно парировал Намджун, — всегда делал вид, что тебе всё безразлично, пока не оказывался по уши втянут в то, что якобы тебе «не интересно». Сокджин фыркнул, не удостоив его последней реплики комментарием. — Ну что ж… если кто-то заставил тебя обернуться, может, он и правда особенный. — Намджун прищурился и с почти вызовом в голосе добавил: — Хочу его. Сокджин приподнял бровь: — Кого? — Омегу. Того, с магнолиями, — небрежно сказал Намджун, будто говорил о блюде, которое хотел бы заказать на ужин. Сокджин резко повернулся к нему: — Ты даже лица его толком не видел. — А мне и не нужно. — Намджун усмехнулся. — Ведь он привлек твое внимание. Сокджин фыркнул: — Ты собираешься выбрать себе омегу только потому, что я на него взглянул? — Не только. — Намджун пожал плечами. — Он пахнет приятно. И... мне стало любопытно, что такого ты в нём нашёл. — Я ничего в нём не «нашёл», — отрезал Сокджин. — Значит, не возражаешь, если я заберу его себе? — Возражаю, — тут же сказал Сокджин. — Надо же, — довольно протянул Намджун. — А говорил, не заинтересовался. Сокджин вздохнул, устало, но не без насмешки: — Даже если и так — с какой стати ты решил, что можешь вмешаться? — С той самой, с которой ты годами не выбирал себе омегу, — лениво протянул Намджун. — А теперь вдруг передумал. До этого ты и слушать не хотел, когда отец заводил разговор о гареме. — Как и ты, — напомнил Сокджин. — Мы оба отмахивались от этой идеи. До сегодняшнего утра. — До магнолий, — уточнил Намджун с самодовольной усмешкой. Сокджин закатил глаза: — Ты действительно собираешься завести гарем только потому, что я взглянул на кого-то дольше пяти секунд? — Конечно, — признался Намджун без тени смущения. — В этом вся суть. Если ты чего-то хочешь — я тоже хочу. И хочу получить это раньше тебя. Сокджин усмехнулся: — Что ж, удачи, Джун. Я сегодня же объявлю его своим омегой. — Тогда я объявлю раньше тебя, — парировал Намджун. — В таком случае мы ничего не решим, — заметил Сокджин. — Раз уж мы оба нацелились на него — пусть сам выберет. Намджун расхохотался. — Что, устраиваем состязание? Кто первый добьётся взаимности? Звучит как очередная глупость, которую ты превратишь в смысл жизни на две недели. — Если ты боишься проиграть — можешь отказаться, — лениво бросил Сокджин. — Кто сказал, что я боюсь проиграть? Я просто надеюсь, что ты не обидишься, когда он выберет меня. — Он не выберет тебя. — А если выберет? Сокджин бросил на него взгляд исподлобья: — Тогда я признаю поражение. — Ладно, я согласен. — Отлично, — Сокджин прищурился, на губах заиграла насмешливая тень: — Посмотрим, кто кого, Намджун. На лицах обоих появилась почти идентичная улыбка. Та, что появляется у братьев, выросших в бесконечных состязаниях друг с другом, где проигрывать было не принято — но побеждать особенно приятно. И где-то далеко, в другом крыле дворца, Чонгук как раз пил утренний чай, не подозревая о том, что только что стал новым полем битвы для двух наследных принцев.