10

Дорога обратно казалась длиннее, чем обычно. Тени от арок ложились поперёк мраморных плит, воздух в проходах был прохладнее, чем на поле — но Чонгук всё ещё чувствовал, как горят уши. Он молчал. Не потому что не знал, что сказать — а потому что если он откроет рот, то, скорее всего, выдаст государственную тайну, нервный срыв и пару крайне неприличных замечаний о наследниках империи. Чимин шагал рядом — неторопливо, со скрещёнными на животе руками, держа веер у плеча, словно меч в ножнах. — Всё в порядке? — тихо спросил он, не глядя на Чонгука. — Абсолютно, — выдал Чонгук с тем выражением, которое обычно бывает у людей, переживших бурю, наводнение и падение в чан с кипящим маслом одновременно. Чимин хмыкнул: — Ты выглядел так, будто хотел испариться на месте. Или закричать «нет» и броситься в колодец. — Была такая мысль, — пробормотал Чонгук. — Колодец выглядел весьма соблазнительно. — Да уж. Они свернули за угол, и показался вход в восточный павильон гарема. Белые занавеси, аромат жасмина, чёткие тени от решётчатых окон. Чонгук замедлил шаг. Он почувствовал, как в нём начинает подниматься усталость — не телесная, а нервная. Глубокая. Пульсирующая. Он больше не был в бою. Но внутри — всё ещё сжимались кулаки. — Спасибо, Чимин, — сказал он тихо, без шуток. — За то, что вытащил меня оттуда. Чимин мельком взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое. Он щёлкнул веером и театрально вздохнул: — Да-да, знаю. Он остановился у поворота и, бросив последний взгляд на Чонгука, добавил: — Пойду разыщу Джису. Если кто и умеет доставать лучшее соджу — так это он. — Джису, — мысленно повторил Чонгук. — Встретимся у пруда, когда стемнеет, — подмигнул Чимин и ушёл. Чонгук направился в сторону своей комнаты. Однако.. что-то было не так. Комната была… слишком тихой, плотной и выжидающей. Чонгук медленно выпрямился и подошёл к двери. Закрыл. Повернул щеколду. Он обошёл низкий столик. Цепкий взгляд скользнул по ширмам, по окну, по подушкам у стены. Никого. Он подошёл к сундуку. Открыл крышку. Одежда была на месте. Украшения. Всё лежало там, где он и оставил. Кроме одного. Чонгук замер. Исчезла дюжина фиолетовых капсул, завернутых в шелковую ленту. Чонгук опустился на корточки, пытаясь разглядеть: может, они выпали? Нет. Пол чист. Всё в порядке. Ни следа. Кто-то был здесь. Он прикрыл глаза, прокручивая в уме круг лиц. Слуги? — Возможно. Но тогда почему не взяли что-то ценное? Другие омеги? — Не исключено. Зависть, ревность, сплетни. Но знали ли они, куда заглянуть? Принцы? — Чушь. Они не станут действовать лично. Но если… кто-то из их приближённых? Он нахмурился. Зачем брать только блокаторы? Для омеги — вещь нужная, но не стратегически важная. А вот для альфы, скрывающего свою природу… Он стиснул челюсть. Сами по себе капсулы были универсальными. Их принимали и омеги, и альфы. Исчезновение блокаторов не свидетельствует прямо о вторичной природе Чонгука. Он потянулся к краю ширмы. Вентиляционный проём под потолком был едва различим. Чонгук вытащил из волос шпильку и вставил её в щель сбоку решётки. Щёлк. Решётка чуть подалась. Чонгук подставил табурет и аккуратно снял решётку. Из тени вентиляционного канала он достал свёрток, обёрнутый в чёрную ткань. Ткань мягко соскользнула в его ладони. Та самая, в которой он щеголял прошлой ночью. Внутри ткани лежал маленький тёмный флакон. Масло магнолий. Густое. Чуть липкое. С цветочным подтоном, который придавал его коже утреннюю «естественность». Чонгук провёл пальцем по стеклу. Всё было на месте. — Значит… искали не это, — пробормотал он себе под нос. Чонгук спрятал свёрток обратно. Значит, они не знают. Пока не знают. А значит — есть время. Но уже меньше, чем было утром. Чонгук запер вентиляционную решётку и аккуратно соскользнул с табурета, не спуская глаз с дверей, будто ожидая, что в любую секунду кто-то постучит. Или... не постучит вовсе. Он провёл рукой по затылку. Чёрт. Это было предупреждение. Или послание. А может, просто провокация. Но кому она адресована? Хираи — омеге из гарема, или Йану — альфе из гильдии? Он сел на край ложа и уставился в пустоту, отстукивая пальцами по краю деревянной рамы. Если Чимин действительно достанет хорошее соджу, а сам выпьет больше двух чашек — язык у него развяжется. А значит, можно будет вытянуть из него то, что он знает: про императора, про прошлые ночи, про покои, про слуг, про слухи. А потом… нужно к Тэхёну. Чонгук посмотрел в сторону двери. Тэхён наверно уже вернулся к своим обязанностям. Возможно, принял новую смену. Может быть, уже сидит в углу оружейной, точит лезвие и выглядит так, будто никому и в голову не должно приходить, что он всего несколько часов назад чуть не расколол тренировочный меч о грудь второго наследного принца. — Надо ему рассказать, — пробормотал Чонгук себе. — О пропаже. Он поморщился. И придётся попросить у него блокаторы. Чонгук терпеть не мог просить. Особенно у Тэхёна. Особенно после… ну, после того, что между ними было. Или почти было. Но выбора не было. Без блокаторов — Чонгук не просто в опасности. Он уязвим. Чон мысленно подытожил планы на вечер: Выпить с Чимином. Вытащить из него всё, что можно. Убедиться, что слуги не следят. Навестить Тэхёна. Рассказать о краже. Позаимствовать блокаторы. И… если получится, вспомнить, как не реагировать на выражение его глаз в темноте.

***

Около семи часов вечера, когда небо еще хранило отсветы заката, а фонари по дворцу только начинали загораться мягким янтарным светом, Чонгук и Чимин расположились в беседке у пруда. Небольшая, изогнутая резьбой деревянная конструкция возвышалась над гладкой поверхностью воды, словно парила. Каменные ступени вели прямо к воде, где плавали ленивые, тускло золотистые карпы. Над водой медленно кружили стрекозы. На низком столике между ними — пара фарфоровых чашек, пара бутылок соджу и маленькая тарелочка с острыми сушёными сливами. — Нас точно не поймают? — спросил Чонгук, поднося чашку ко рту и поглядывая на дорожку, ведущую из сада. — Здесь? — переспросил Чимин, откинувшись назад и уставившись на карпа, лениво переворачивающегося под гладью воды. — Поверь, здешние нежные омеги сюда давно не ходят. — Почему? — Комары, — пояснил Чимин, отхлебнув из своей чашки. — И мошки. И… водоросли в пруду, от которых, если верить слухам, «портится аура». Чонгук вскинул брови. — Аура? — Ну да. — Чимин махнул рукой. — Мол, после прогулки у пруда волосы хуже лежат, феромоны тускнеют, и вообще — вредно для внутреннего цветка. — …внутреннего… цветка? — Не спрашивай, — вздохнул Чимин. — Я однажды пробовал в этом разобраться. С тех пор у меня начались мигрени. Чонгук усмехнулся, пригубив соджу. Оно оказалось мягче, чем ожидал — с фруктовыми нотками и легким ударом в живот. — Значит, здесь никто не ходит. — Только я, — удовлетворенно кивнул Чимин. — Ну и теперь ты. Они выпили ещё по чашке. Чонгук вытянул ноги вперёд и положил локти на перила. В ушах пульсировала мысль о капсулах, а в голове вновь и вновь прокручивалась сцена на поле. То, как Сокджин и Намджун — с ленцой, азартом, едва прикрытым вызовом — делили между собой того, кто им и не принадлежал, вызывало у Чонгука некоторое беспокойство. Что, если они зайдут слишком далеко? Что, если кто-то из них заинтересуется мной всерьёз? Что, если начнут проверять, копать, замечать? А если сблизиться?.. Может, получится узнать, что они знают о покушении. Может — даже о самом яде… Чимин скосил взгляд на Чонгука. — О чём думаешь? Чонгук перевёл взгляд с воды на вечернее небо, в котором тонко растекались синие полосы — остатки заката. — О принцах. — О Сокджине или Намджуне? — уточнил Чимин. — Или думаешь про них обоих? Чонгук утвердительно кивнул. — Я не понимаю, — продолжил он. — Они что, действительно так легко… увлекаются первыми встречными? — Ты красивый и таинственный, — Чимин щёлкнул веером, подперев щёку. — И, к тому же, у тебя довольно интересный сладковатый запах. Я заметил, как Сокджин обнюхивал тебя. Знаешь, что говорят о феромонах, таких как ты? Некоторые запахи проникают не в нос — в память. Чонгук слабо усмехнулся, внутренне отметив наблюдательность Чимина. — Странно, а я не заметил со стороны первого принца интерес к моему запаху. — Я многое замечаю, Хираи, — мягко произнёс Чимин, — я же не просто так тебя оттащил с поля. Принцы бывают настойчивыми. Особенно, когда они не привыкли к отказам. — А ты? — А я… — Чимин прищурился. — Я наблюдаю. Он снова посмотрел на пруд. Чонгук на секунду прикусил губу. Потом медленно выдохнул и спросил: — А ты давно их знаешь? Принцев. Чимин перевёл взгляд на него и усмехнулся: — Это уже звучит как допрос, красавчик. — Нет. Просто… любопытно. Ты хорошо их знаешь. Лучше, чем кто-либо здесь. — Возможно, — согласился Чимин. — Хочешь, расскажу, что именно о них не рассказывают вслух? — Очень, — тихо сказал Чонгук и подвинул к нему свою чашку. — Только сперва налей. Усмехнувшись, Чимин взял бутылочку с соджу и ловко плеснул в обе чашки — щедро, с характерным звуком капель, будто подливал не напиток, а секрет. Он поднёс чашку к губам, сделал глоток и, не спеша, заговорил: — Начнём с Намджуна, раз уж сегодня он особенно блистал. Чонгук облокотился на перила, приготовившись слушать. — Умный. Страшно умный. Но делает вид, что ему всё лень. Вся эта небрежная походка — часть образа. Он умеет понравиться. А ещё лучше умеет делать вид, что не старается понравиться. И потому нравится ещё больше. Чимин махнул веером, как бы отгоняя приторный аромат: — Но если бы ты знал, как он опасен, когда перестаёт улыбаться. Под этой мягкой внешностью — клинок. И ты его не увидишь, пока он уже не упирается в горло. Чонгук это чувствовал. На поле — особенно. — А Сокджин? — Он — противоположность Намджуна. Холодный. Расчётливый. Но умеет быть… обволакивающим как утренний туман. И это страшнее, чем намёки Намджуна. Потому что ты сам начнёшь себя терять, чтобы соответствовать его вниманию. Чимин добавил чуть тише: — А ещё он старший. И, значит, не должен проигрывать. Никогда. Ни в чём. Ни в ком. Чонгук молчал. Слушал. Ловил каждое слово, будто это были не сплетни, а ориентиры на поле мин. — Я тебе так скажу, Хираи, — Чимин снова взглянул на него, в этот раз серьёзно. — Они не просто балуются. Они уже играют. — И что им нужно? — спросил Чонгук. — Я же никто. — Вот именно, — сказал Чимин. — Ты никто. И это делает тебя всем. Ты чистый лист. Тайна. Ты не навязываешь себя — ты заставляешь себя разгадывать. А для них — загадка интереснее тысячи преданных. Он вздохнул и потянулся, откидываясь на скамью. — Похоже, ты и правда хорошо их знаешь, — пробормотал Чонгук, придерживая в пальцах пустую чашку. Чимин плеснул себе ещё соджу и лениво махнул рукой: — Проживёшь здесь достаточно долго — начнёшь предугадывать, кто из них с какой ноги встанет и каким взглядом сечёт гарем. Он сделал большой глоток — и как раз в этот момент Чонгук, глядя на него почти невинно, бросил: — Они очень обходительны с тобой. Не думаешь, что ты им нравишься? Результат был мгновенным. Чимин поперхнулся. Он закашлялся, выронив веер и резко подавшись вперёд. Чашка едва не упала со скамьи. — Эй, — Чонгук похлопал его по спине. — Осторожно. — Ты… ты с ума сошёл?! — прохрипел Чимин, вскинув на него взгляд полный ужаса, как будто Чонгук только что обвинил его в государственной измене. Чонгук изобразил на лице максимально непонимающее выражение: — Просто спросил. — Просто… — Чимин схватился за грудь. — Даже не намекай на такое. — Почему? — переспросил Чонгук. Чимин цокнул языком — и, наконец, откинулся назад, глядя ввысь. — Потому что я вижу в них старших братьев. А не потенциальных альф-партнёров. Чонгук моргнул. — Что? Реакция была слишком быстрой. И слишком яркой. Он даже не успел это скрыть — изумление отразилось на лице, как вспышка на воде. Чимин заметил это. И расхохотался — звонко, с неожиданной искренностью. — Ты такой потешный, Хираи! Как будто я только что признался, что предпочитаю водиться с русалками. Он снова налил себе соджу, немного пролив на край чашки. Первая бутылка уже была пуста. Чимин пил с лёгкостью, но румянец на скулах стал ярче, а движения — расслабленными. Он поднёс чашку к губам, сделал глоток и довольно хмыкнул: — Я для них всего лишь миленький младший брат. Не более. Он снова рассмеялся — мягче, спокойнее. — И, честно говоря, мне так куда больше нравится. Чимин налил себе ещё одну чашку. Он выпил молча, не торопясь, как будто вкус в этот раз был другим. Горьким, или, может быть, слишком честным. Потом уставился на воду. Пруд плотно затянулся вечерними тенями. Вода казалась чернильной, а карпы — тенями между теней. Чонгук смотрел на Чимина. И вдруг, сам не зная почему, спросил: — Ты говорил, что давно живешь в гареме. Как давно? Чимин продолжал смотреть в пруд, и Чонгуку показалось, будто его плечи чуть ссутулились — не от грусти, а от чего-то более древнего. Тонкого. Вросшего в кости, как дерево в землю. Он поджал губы. Пальцы, державшие чашку, чуть сжались. — Я попал в гарем, когда мне было пять. Чонгук не шелохнулся. — Меня продали родители. За долги. Я тогда даже не совсем понимал, что происходит. Они сказали, что я теперь буду жить в красивом месте, что здесь мне будет хорошо. А потом… ушли. Чимин замолчал. Ветер тихо зашуршал в листве, как будто хотел заглушить его слова. — И больше… они ни разу не появились в моей жизни, — продолжил Чимин чуть тише. — Ни письма. Ни весточки. Ничего. Как будто я никогда не существовал. Чонгук осторожно положил ладонь ему на спину, аккуратно, с лёгким нажимом. Жест был простой, но от него Чимин дрогнул, будто только сейчас позволил себе признать, насколько больно ему было всё это время. — Должно быть… тебе было одиноко, — мягко произнес Чонгук. Чимин вдруг улыбнулся. — Как ни странно… нет, — произнёс он. — Мне повезло. Чонгук нахмурился, ожидая объяснений. — Холодный и страшно строгий Ынбэ… — Чимин усмехнулся. — Он вдруг взял меня под своё крыло. Не как омегу гарема. Не как будущую игрушку. Он увидел во мне просто ребёнка. И тогда, когда все проходили мимо, он один подошёл ко мне.