11

Солнце скользит по воде, и карпы медленно выписывают круги, лениво играя с отражениями. Пятилетний Чимин сидит на самом краю мраморной плиты, поджав ноги и обхватив их руками. Он крошечный, в слишком широком, потёртом халате, с заплаканными глазами. Щёки у него круглые, глаза огромные и блестящие — как у оленёнка, потерявшегося в чужом лесу. Чимин уже не плачет. Но его подбородок подрагивает, и иногда он шмыгает носом, будто сам не понимает, зачем всё ещё сидит здесь. Вокруг всё слишком красивое, слишком чистое. И слишком чужое. Он смотрит на рыб. А потом слышит шаги. Чимин поднимает взгляд. Перед ним стоит высокий, статный омега. Ни одной лишней складки на одежде. Кожа белоснежная, а глаза… такие тёмные, что в них тонет свет. Он не улыбается. Не приседает рядом, не тянет руки. Он просто стоит. И смотрит. Чимин моргает. — Здравствуйте, — он сгибается в неловком поклоне, отчего халат спадает с плеча. Омега подбирает край халата, поправляет его на плече малыша — и только тогда спрашивает: — Ты давно здесь? — С сегодняшнего дня, — шепчет Чимин. — Меня сегодня привели… — Ты один? Мальчик кивает. Мужчина смотрит на него пару секунд, а потом присаживается рядом. Прямо на край мрамора. Не говоря ни слова. Чимин снова садится, немного сдвинувшись ближе. — Родители сказали, что мне в гареме будет хорошо, — шепчет он. — А я не знаю, что значит «гарем». — Это значит, что ты принадлежишь двору. — А домой… я не пойду? — Нет. Чимин сжимает пальцы на коленях. Губы у него поджимаются, подбородок дрожит, а глаза быстро заливаются слезами. Он моргает, пытаясь сдержаться, но… не получается. Слово «нет» — короткое, холодное, окончательное — отзывается в нём, как удар по самой хрупкой части души. Чимин снова начинает плакать. Сначала тихо, всхлипывая, пряча лицо в ладони. Потом громче, надсаднее — так, как плачут дети, когда до них доходит, что ничего уже не изменить. В какой-то момент омега не выдерживает. Он поворачивается к Чимину. Чимин даже не замечает, как оказывается у него на коленях. Рука омеги ложится Чимину на спину — длинные, тонкие пальцы начинают медленно поглаживать, то вверх, то вниз, словно стараются стереть с него всю эту боль. — Всё хорошо, — впервые мягко говорит он. — Всё будет хорошо. Ынбэ рядом. Слышишь? Я здесь. Чимин всхлипывает сильнее. Маленькие пальцы цепляются за ткань на груди омеги — вжимаются в неё, словно боятся, что он тоже уйдёт. Он рыдает, утыкаясь лбом в чужое плечо, как будто хочет спрятаться навсегда. — Ынбэ… — шепчет он сквозь слёзы. — Ынбэ… — Я здесь, — повторяет омега. — Здесь. Пальцы всё так же гладят по спине — ласково, почти убаюкивающе. Чимин начинает дышать ровнее. Слёзы ещё текут по щекам, но тело постепенно расслабляется. Он утыкается лицом в грудь Ынбэ, вдыхая запах гвоздики, шёлка и чего-то ещё — чего-то очень тёплого, что навсегда останется в его памяти как запах безопасности. Глаза Чимина начинают слипаться. Он не может больше сопротивляться — только сжимает в кулачке край ткани и всё ещё шепчет сквозь полудрёму: — Ынбэ… Ынбэ… И засыпает. А Ынбэ, всё так же сидя у пруда, держит его на руках и смотрит вдаль.

*

Тёплая тяжесть одеяла, мягкая подушка и аромат гвоздики — пряный, чуть терпкий, с едва уловимой сладостью разбудил Чимина. Он шевельнулся под одеялом, не открывая глаз. Внутри — по-прежнему щемило. Он хотел остаться в этом запахе. В этом тепле. Хотел, чтобы его никто не трогал… Но звуки с другой стороны комнаты говорили об обратном. — Как вообще можно продать собственного ребёнка? — прозвучал чей-то резкий, обиженный голос. — Это же просто бессердечно! Гнать их в шею, этих бестолковых! — Тише, Минён, — ответил второй голос, низкий и спокойный. Чимин узнал его сразу. Это был Ынбэ. — Малыш может тебя услышать. — И что с того? — уже тише фыркнул тот, кого, по-видимому, звали Минён. — Пусть знает, в какой рай попал. — Он ещё дитя, — всё так же спокойно напомнил Ынбэ. — Он не обязан знать правду. Хотя бы не сейчас.. — Когда узнает — будет больнее, — отрезал Минён. — И не такой уж он и младенец. На вид.. одногодка Джуна и Джина. Чимин нахмурился, не понимая, о ком речь, но тут… Рядом с его ухом вдруг раздалось: — Папа! А когда он проснётся?! Чимин вздрогнул, резко распахнув глаза. И замер. Прямо перед ним, склонившись над краем кровати, таращились две одинаково круглые, любопытные пары детских глаз. — Ты правда омега? — шёпотом спросил один из них. — А как тебя зовут? — деловито осведомился второй. — Не донимайте его, — пожурил их Ынбэ, который подошёл к кровати и мягко, но уверенно, положил руку на плечо одного из малышей. — Он только проснулся. — Мы не донимаем его! — возразил Джин. — Просто задаем вопросы! Ынбэ выдохнул, прикрыв глаза. Чимин наконец подал голос. Хрипло, с трудом, но всё же: — ... меня зовут Чимин… — Чи-мин, — повторили малыши почти одновременно. — А меня зовут Сокджин! — первый гордо выпрямился. — А я — Намджун! — заявил второй, едва не теряя равновесие, нависнув через край кровати. — Раз уж вы познакомились, теперь дайте ему выпить молока, — наконец вмешался Ынбэ и, уже строже, но не грубо, добавил: — И марш умываться. Оба! — Но папа! — возмутился Джин. Намджун взглянул на своего папу, ожидая, что хотя бы ему разрешат остаться, но Минён только покачал головой: — Ты слышал Ынбэ, Джун-а, иди умываться. Братья переглянулись, скорчив одинаково обиженные рожицы, и, ворча себе под нос, наконец убрались из комнаты. Они, правда, ещё дважды выглянули из-за косяка, напоследок крикнув: — Пока, Чимин! Мы ещё придём! И вылетели из комнаты, пока их снова не наругали их за неподобающее поведение в гареме. Как только шаги малышей затихли за дверью, комната словно выдохнула. — Выпей молоко, Чимин-а, — мягко промолвил Ынбэ, присаживаясь на край кровати. В руках у него была чашка с тёплым молоком. Чимин медленно сел, всё ещё кутаясь в одеяло, словно оно было его единственной защитой в этом хрупком, блестящем мире. Ынбэ подал ему чашку. Тёплая керамика приятно грела пальцы. Чимин сделал глоток. Вкус молока был сладким, густым, с лёгкой пряностью. — Спасибо. Ынбэ не ответил. Только лёгким движением пригладил ему волосы. Минён стоял, облокотившись на подоконник, с таким видом, будто у него был весь день на язвительные реплики. — Ты забыл, где ты? — негромко, но с оттенком насмешки произнёс он. — Это гарем, Ынбэ. А он — омега. — Он ребёнок, — спокойно поправил его Ынбэ. — Пока не вырастет, — добавил Минён. — А когда вырастет… ты что, хочешь вырастить себе нового конкурента? Ынбэ на секунду закрыл глаза. — Не говори так. Император не взглянет на него в таком ключе. — Прости, — фыркнул Минён, — я забыл, что император у нас святой. — Он отец наших сыновей, — тихо сказал Ынбэ. — А ещё он тот, из-за кого ты три месяца ревел в подушку, — резко бросил Минён. — Ты всерьёз думаешь, что этот малыш, если вырастет красивым — останется просто подопечным? Если император захочет его — ты снова будешь винить себя? На кровати Чимин невольно поёжился. Минён бросил на него быстрый взгляд — и, вздохнув, уже мягче добавил: — Я просто… не хочу, чтобы ты снова себя ломал, Ынбэ. Ты всегда всё тащишь на себе. И всегда говоришь, что всё под контролем. Но каждый раз, когда тебя предают — ты винишь только себя. А теперь вот… ещё и прижимаешь к сердцу мальчишку, который может однажды тебя же и вытеснить. Чимин непонимающе вскинул глаза. Ынбэ протянул руку, усадив его к себе на колени, как будто делал это всегда. — Он не угроза, — тихо проговорил Ынбэ. — Он ребёнок. Которого никто не защитил. Минён взглянул на них. Лицо его смягчилось, губы дрогнули, но он быстро отвёл взгляд, сделав вид, что разглядывает вышивку на подушке. — Ты слишком добрый, Ынбэ. Это всегда было твоей самой отвратительно прекрасной чертой. — А ты слишком расчетливый, Минён, — ответил Ынбэ, не поворачивая головы. — Это всегда было твоей самой очаровательной бедой. Чимин не понимал и половины сказанного, но чувствовал, что здесь, в этой комнате — между этими двумя — есть что-то… настоящее. Он прижался лбом к плечу Ынбэ, и тот, не глядя, снова стал медленно гладить его по спине. Минён с минуту смотрел на эту сцену, а потом тяжело выдохнул: — Ладно. Я скажу прислуге, чтобы принесли нормальный ужин. И... что-нибудь сладкое. У детей всегда портится настроение без сладкого. Минён шагнул к двери, но, прежде чем уйти, задержался на пороге. — Ынбэ… если тебе станет тяжело — зови. Я, к несчастью, всё ещё рядом. — Я знаю, — ответил Ынбэ, глухо, но с благодарностью, которая не нуждалась в словах. Дверь мягко закрылась. Ынбэ продолжал машинально гладить Чимина по спине. А Чимин дышал всё тише. Он прислушивался не столько к звукам, сколько к ощущениям. Где-то в животе, словно на дне, расправлялось что-то свёрнутое тугим клубком — какое-то тёплое, почти забытое чувство. Спокойствие. — Ынбэ, а ты всегда будешь рядом? — Я не знаю, что будет дальше, — честно ответил Ынбэ. — Но я постараюсь. Чимин кивнул. Он не понял всех слов, но понял главное. И этого было достаточно. — А Минён.. злится на меня? — Минён… — Ынбэ чуть улыбнулся. — Он не злится. Он беспокоится. Чимин на секунду задумался. — Значит, он беспокоится обо мне? — Думаю, можно и так сказать, — кротко ответил Ынбэ. В этот момент за дверью послышались шаги, и чей-то голос сообщил: — Ужин. — Внесите, — спокойно отозвался Ынбэ. Чимин обернулся. В комнату вошёл молодой слуга с подносом: чашка с мясным бульоном, рис, паровые лепёшки, немного фруктов и… сладкий пряник в форме цветка. — Это господин Минён велел принести, — шёпотом сообщил слуга, подмигнув Чимину. — Сказал, если ребёнок не съест пряник, то накажет всех. Чимин удивлённо хихикнул, впервые по-настоящему улыбнувшись. Ынбэ поблагодарил слугу и, когда тот ушёл, помог Чимину сесть удобнее и подвинул к нему еду. — Спасибо, — тихо произнёс Чимин, посмотрел на пряник, как на настоящее сокровище, и вдруг добавил: — Я постараюсь быть хорошим. — Ты уже хороший, — спокойно ответил Ынбэ. И Чимин впервые за этот день… поверил.

***

День клонился к вечеру, и за тонкими занавесями багровело солнце. В комнате было тихо, только лёгкий аромат гвоздики всё ещё витал в воздухе. Чимин сидел на подушке у окна, завернувшись в одеяло, и доедал пряник, откусывая крошечными кусочками, чтобы он не закончился слишком быстро. Дверь снова приоткрылась — с характерным звуком, как будто кто-то осторожно, но с нетерпением пытался войти. — Мы пришли! — раздался бодрый голос Сокджина. — С подарками! — подхватил Намджун. И в следующую секунду в комнату впорхнули два малыша. — Сначала я, — заявил Сокджин и, вытянув руку, с гордостью продемонстрировал украшение для волос. Это была тонкая серебряная заколка в виде лепестка с крошечным жемчугом на конце. — Это от меня! — объявил он. — Настоящий жемчуг! — А это от меня! — воскликнул Намджун, отодвигая брата локтем. — Я сам выбрал! Смотри! Он развернул тонкую накидку из нежного шёлка цвета морской воды. Ткань переливалась в лучах заходящего солнца, и по её краю тянулись вышитые облака. Чимин не знал, как реагировать — такие вещи раньше никто и никогда ему не дарил. Он осторожно принял сначала заколку, затем накидку, не сводя с мальчиков удивлённого взгляда. — Спасибо… — тихо произнёс он. — Они… очень красивые. — Конечно красивые! — сказал Джин, задирая нос. — Особенно мой подарок. — Твой? — фыркнул Намджун. — Мой красивее. Смотри, как переливается! — Нет! Эта заколка из настоящего серебра! — А ты хоть знаешь, сколько стоит этот шёлк?! Чимин поспешно встрял: — Мне… мне очень нравятся оба! Правда! Они оба хорошие… Ответ не произвёл ожидаемого эффекта. Сокджин и Намджун одновременно надули губы — одинаково, синхронно, с такой серьёзностью, будто Чимин только что провалил важнейший экзамен в своей жизни. — Так не бывает, — укоризненно заявил Сокджин, сводя брови. — Всегда есть только один победитель. — Один, — мрачно повторил Намджун. — А не «оба». — Если ты не выбираешь, — продолжил Сокджин, подбоченившись, — значит, ты… ты просто не понимаешь смысла нашего жеста! — Или боишься нас обидеть, — пожал плечами Намджун, глядя на него, как будто пытался заглянуть в душу. — А это тоже нечестно. — Мы же не обидчивые! — вставил Сокджин. — Почти. — Ты обидчивый, — хмыкнул Намджун. — Помнишь, как учитель Чхве сказал, что я лучше рисую? — Ты всё выдумал! Он так не говорил! — Говорил! — Не говорил! — Говорил! Чимин в панике переводил взгляд с одного на другого. Казалось, они сейчас начнут мериться не подарками, а кулаками. Он прижал подарки к груди крепче и тихо пискнул: — Мне правда нравятся оба… но… если надо выбрать… Мальчики тут же затихли и посмотрели на него, наклонившись вперёд так синхронно, что Чимину стало страшно. Он выдохнул: — Заколка очень красивая. — Ха! — Джин триумфально вскинул кулак вверх. — Победа! — Эй! — возмутился Джун. — Он и про мой подарок собирался сказать, да, Чимин-и? — Какая разница, первым он все равно упомянул мой подарок! — самодовольно буркнул Джин, задирая нос. — Потому что ты испугал его! — возопил Джун. — Отмазки проигравшего! — Да я тебя сейчас… — Да попробуй! — А ну тихо! — раздался грозный голос Ынбэ из-за двери. — ...папа, — зашептал Джин, — папа злится… — Быстро валим, — зашептал в ответ Намджун. И оба, молча схватив Чимина за руки, почти синхронно заявили: — Мы ещё вернёмся! — И принесём что-нибудь ещё лучше! — Только приготовься выбирать честно!