17

Свет скользил сквозь занавески, прорисовывая на полу тонкие линии. В комнате было тихо, отдалённо слышались голоса слуг и шелест шагов — дворец уже жил своим дневным ритмом. Чонгук сидел на краю своей постели, сонно протирая глаза и намечая план на сегодняшний день. Нужно встать. Проветриться. И проведать Чимина. Вчерашний вечер не давал покоя. Слова, признания, фрагменты откровений, опьянённый смех, неловкое шатание в коридоре — и то, как Чонгук поддержал друга, едва не уронив его на пороге комнаты. А после — тишина. А потом... Тэхён. Воспоминание о прошлой ночи — разговоры в темноте, дыхание на шее, дрожь в животе — Чонгук мгновенно оттолкнул. Не сейчас. Он вышел в коридор, поприветствовал проходящих пажей и направился в сторону покоев Чимина. Чимин открыл не сразу. Сначала послышался шорох за дверью. Потом — приглушённый голос: — Кто там? — Я, — ответил Чонгук. — Ты там жив? Раздался ворчливый стон, и дверь приоткрылась. — В каком-то смысле, — пробормотал Чимин, полуодетый, с заколотыми кое-как волосами и с кисло-сонным выражением лица. — Заходи, если не боишься увидеть омегу в стадии утреннего распада личности. — Это что, следующая стадия после похмелья? — усмехнулся Чонгук, заходя внутрь. Он оглядел комнату: постель ещё не заправлена, на столике — почти пустой графин воды и пара бокалов с недопитым вином. Чимин плюхнулся обратно на подушки. — Если ты скажешь «я же тебя предупреждал», я укушу тебя за лодыжку. Без намёка на эротику. — Даже не думал, — примирительно поднял ладони Чонгук. — Просто пришёл убедиться, что ты не умер. И… задать один вопрос. Чимин повернулся на бок и прищурился: — М-м? Какой? Чонгук сделал вид, что говорит между делом: — Где обычно бывает первый принц по утрам? Чимин замер. А потом, медленно, лениво, чуть ли не с кошачьим мурлыканьем, приподнялся на локтях. — О-о-о… — протянул он с преувеличенным интересом. — Неужели заинтересовался? А как же тот… стражник? Глаза сузились, губы расплылись в невыносимо ехидной улыбке. Тэхён. Имя вспыхнуло в голове Чонгука прежде, чем он успел это остановить. Мгновенно пришли и другие образы. Его дыхание, руки, голос... губы. Движения. Прикосновения. Чонгук резко отвёл взгляд, но слишком поздно. Щёки вспыхнули. — Не твоё дело, — буркнул он. — Ты краснеешь, — констатировал Чимин с удовольствием. — О, мой бедный, чистый Хираи, я даже не думал, что ты можешь краснеть. Ты же буквально вчера — — Чимин, — опасно спокойно прервал его Чонгук. — Ладно-ладно, — вскинул ладони Чимин, всё ещё с хитрой ухмылкой. — Первый принц обычно начинает утро в павильоне персиков — у него там чайная беседка. Пьёт чай, смотрит на пруд и делает вид, что размышляет о судьбе мира. Хотя, скорее всего, оценивает собственное отражение в воде. Чонгук сдержанно кивнул. — Спасибо. — Удачи, — протянул Чимин, уже уткнувшись обратно в подушки. Чонгук поправил волосы и вышел. Пора начать сближение.

*

Солнечные лучи уже согрели дорожки, в трещинах камней копошились блестящие жуки, а над прудом лениво кружили бабочки. У павильона персиков всё было идеально: от выглаженного бамбукового навеса до тихо плещущейся воды в искусственном ручье. Воздух пах влажным деревом, медовыми лепестками и дорогими благовониями, которые, казалось, вечно витают в покоях первого принца. Чонгук подошёл с той осанкой, что оттачивают в гареме с первых дней: уверенной, ровной, но чуть склонённой — подчёркнуто уважительной. Он не торопился, будто сам был частью этой сцены — неторопливой, утренней, размеренной. Сокджин сидел, как обычно, безупречно. Чашка — между пальцами, раскрытый свиток на низком столике, на губах — почти отсутствующая улыбка. Он заметил Чонгука ещё до того, как тот ступил на первую плиту дорожки, но не подал виду. Лишь, когда Чонгук приблизился, Сокджин отложил чашку и медленно поднял взгляд: — Хираи. Он произнёс это имя так, будто пробовал на вкус не слово — музыку. — Ваше Высочество, — Чонгук склонился в поклоне. — Простите за внезапный визит. — Никакой визит не может быть внезапным, если он желанный, — отозвался Сокджин мягко. — Присаживайтесь. Чонгук сел напротив — грациозно, сдержанно, соблюдая каждый сантиметр приличия. — Вы выглядите иначе, чем вчера, — заметил Сокджин, разглядывая его. — Увереннее. Или… более задумчивым? — Думаю, и то и другое, — честно ответил Чонгук. — День вчера был… насыщенным. — Вы произносите это так, будто пытаетесь не вспоминать, — усмехнулся принц. — Неужели вчерашний день оставил столь глубокое впечатление? Чонгук вздохнул: — Думаю, скорее оставили впечатление вы с братом, Ваше Высочество. Оба. Сокджин чуть склонил голову: — И всё же вы пришли ко мне. Это прозвучало почти как “а не к нему”, но Чонгук решил не уточнять. Он слегка наклонился: — Вы вчера говорили о прогулке. Я подумал... если вы ещё не передумали... — Не передумал, — мягко перебил его Сокджин. — Если вы составите мне компанию — я буду только рад. Чонгук скромно кивнул, наблюдая, как принц вновь поднимает чашку — элегантно, как будто каждый его жест — часть дворцового танца. Взгляд принца скользнул по Чонгуку с ленивым интересом, в котором, впрочем, скрывалась привычка всё замечать. — Вы ведь не родом из столицы, верно? Чонгук слегка кивнул: — Я вырос в Прибрежном королевстве. На самом юге, в одном рыбацком поселении. Там море шумит прямо под окнами, и соль впитывается в стены. — Говорят, у вас в портах — лодки с флагами из парчи, — заметил Сокджин. — Это правда? — Правда. Но чаще всего парчу красят вручную, а нос лодки вырезают в форме головы льва — для защиты. — А чай у вас пьют с солью, верно? — Если с жирным молоком — да, — усмехнулся Чонгук. — Не всем по вкусу, но согревает лучше любого вина. Смешно, что такие мелочи вспоминаются чаще, чем лица. — Нет ничего смешного, — возразил Сокджин. — Это и есть память. Не портреты. Не громкие даты. А запах, звук… касание. Он на секунду замолчал, будто и сам ушёл в воспоминания. Потом оглядел павильон. — Я здесь вырос, — заметил он, почти тихо. — Среди шороха этих садов, звона чашек и разговоров, которые были важнее, чем казались. — А теперь вы... управляете ими? Сокджин улыбнулся: — Нет. Я скорее поддерживаю равновесие. Даже ветер должен знать, с какой стороны дуть. Помолчав, принц все же спросил: — Почему вы покинули Прибрежное королевство? Чонгук на секунду замолчал, но затем спокойно ответил: — Потому что кое-кто пообещал, что обеспечит моего младшего брата, если я соглашусь стать подарком для дворца. Сокджин долго смотрел на него. Потом, чуть тише, с ноткой настоящей заботы в голосе, спросил: — А как он… ваш брат? Всё ли у него хорошо сейчас? Чонгук на долю секунды замешкался, затем медленно кивнул. — Я надеюсь. — Он опустил взгляд, пальцы погладили край чашки. — Мы не виделись с тех пор, как… я покинул побережье. Но, — выдохнул он с тонкой, притворной грустью, — я думаю о нём каждый день. Сокджин чуть наклонился вперёд: — Вы скучаете? — Очень. Чонгук позволил себе короткую, грустную улыбку. Словно вспоминал. Словно ощущал на губах вкус прибрежного ветра и соли. — Он был младше меня на пять лет. Упрямый, шумный… но с таким добрым сердцем, — продолжал он. — Всегда прятал еду за пазухой, если думал, что я не наелся. А теперь… — он мягко пожал плечами, — теперь, надеюсь, кто-то прячет еду уже для него. Он не переигрывал. Всё было дозировано, будто тень ностальгии на закатной воде. Сокджин долго молчал. А потом сказал: — Это… достойная жертва. Но она не должна быть вечной. Чонгук удивился — на секунду действительно — искренне. — Простите? — Я просто думаю, — тихо пояснил Сокджин, — что нельзя отдавать себя целиком — навсегда. Даже ради любви. Вы всё ещё имеете право на свою жизнь. И на то, чтобы кто-то заботился уже о вас. Голос его был мягким. Но в словах — уверенность, выстраданная через опыт. Чонгук посмотрел на него. И впервые — по-настоящему отметил: в этом человеке живёт сочувствие. Не показное. Не дипломатическое. И не снисходительное — а искреннее. Он эмпат. Он не просто мил — он по-настоящему добрый, — пронеслось в голове Чонгука. Но вслух он сказал: — Спасибо, Ваше Высочество. Сокджин тепло улыбнулся. Удивительно — но Чонгук чувствовал, что рядом с этим человеком не нужно говорить всё время, чтобы сохранить интерес. И всё же… — У вас тоже есть младший брат. Но вы кажетесь… очень разными. — Потому что мы и правда разные, — ответил Сокджин. — Но выросли рядом. И знаем друг друга, наверное, лучше, чем кто-либо ещё. — А он? Он часто сражается… так, как вчера? Сокджин усмехнулся. Без насмешки — скорее с какой-то пронзительной печалью: — Он сражается каждый день. Просто не всегда — с мечом в руке. Чонгук на секунду задумался, а потом произнёс: — Вчера на поле… вы сказали, что давно не видели, как ваш брат дерётся всерьёз. Сокджин приподнял бровь: — А вы наблюдательный, Хираи. Обычно омеги предпочитают говорить только о погоде и новых тканях. — Не все люди одинаковы, — мягко ответил Чонгук. — Вы правы, — кивнул Сокджин. Он на секунду задумался, а потом добавил: — Намджун всегда был стратегом. Он считает, планирует и взвешивает перед тем как что-либо предпринять. Чонгук, затаив дыхание, наклонился вперёд: — Это касается только тренировок? Сокджин посмотрел на него внимательно. Внимание принца не было тяжёлым — скорее изучающим, как если бы он листал свиток с секретами и пытался понять, в каком месте начнётся огонь. — А вы как думаете? — спросил он. Чонгук чуть улыбнулся: — Думаю, когда человек начинает сражаться с напором, которого от него не ждут, он, скорее всего, хочет произвести впечатление. Или кого-то защищает. Сокджин откинулся на подушки и задумчиво провёл пальцем по краю чашки: — Вы весьма проницательны, Хираи. Вы наблюдаете. И не торопитесь с выводами. Хотя… — взгляд Сокджина стал мягче, — ...всё-таки вы вчера покраснели. Чонгук опустил глаза. — Я не привык к вниманию таких высоких особ... — А теперь? — Сокджин прищурился. Нет, — хотел сказать Чонгук. — Я всё ещё забываю как дышать, когда на меня смотрит один конкретный стражник. Но вслух ответил: — Привыкаю. Сокджин снова улыбнулся: — Что ж.. Тогда сегодня вечером — встречаемся здесь же. Я покажу вам сад, которого не знает никто, кроме меня. Хотите? — Да, — просто ответил Чонгук. Хочу. Но не прогулку. Ответы. И если ради них нужно быть очаровательным — он справится.

*

Когда Чонгук вернулся в свою комнату, он едва успел стянуть с плеч верхнюю накидку, как в проёме появился слуга. — Хираи, вас зовёт к себе Ынбэ. Сейчас. Чонгук молча последовал за ним. Покои Ынбэ были отделены от остальных — чуть дальше, чуть тише. Условно — сердце гарема. И всё же они всегда казались слишком безжизненно-строгими, даже роскошь там была будто выверена по линейке. Слуга тихо распахнул дверь. Чонгук вошёл. Внутри пахло благовониями — лёгкий дымок тянулся от уголька в резной чаше. Комната утопала в мягком полумраке. За низким столом сидел Ынбэ. Он медленно повернул голову. — Присаживайся, Хираи. Чонгук опустился на колени. Некоторое время Ынбэ молчал. — Несколько дней назад… тебя звал к себе император. — Да, — коротко ответил Чонгук. — И как прошло? Ынбэ поднял глаза — взгляд его был нейтральным, но не пустым. — Император попросил меня спеть. Я исполнил пару песен… Станцевал. После — отпустил меня. Ынбэ посмотрел на него внимательнее: — Он… не просил остаться? Чонгук опустил веки. — Нет. Он поблагодарил. Сказал, что утомлён, и велел проводить меня обратно. Я подумал, что это был… просто жест вежливости. Ынбэ молчал. Взгляд его задержался на Чонгуке — изучающе, глубоко, будто хотел увидеть что-то большее, чем можно было сказать словами. Наконец его плечи расслабились. — Это хорошо, — тихо произнёс он. — Иначе… тебе было бы тяжелее. Сказано было почти шепотом. Чонгук не успел ничего сказать, когда Ынбэ вновь заговорил: — Тебя сегодня видели… с первым принцем. Он тебе нравится? Чонгук насторожился. Кто-то следил за мной и удивительно быстро передал Ынбэ информацию обо мне. — Он пригласил меня на вечернюю прогулку ещё вчера, на поле. — Чонгук выговорил каждое слово чётко. — Я подумал, что отказать было бы грубо. Ынбэ кивнул. — Возможно, — согласился он, но после поднял глаза и взглянул на Чонгука в упор. — Но это не ответ на мой вопрос. Чонгук замер. Воздух будто сгустился между ними. В нём не было угрозы — но было внимание, способное расплавить даже самую осторожную ложь. Сближусь с Сокджином… и для меня откроется ещё одна дверь. Ынбэ всё ещё пристально смотрел на него. Словно оценивая — как редкий предмет на торге, где каждое движение — уже сделка. Сокджин — его сын… значит, путь к Ынбэ лежит через него. Чонгук поджал губы, пытаясь сохранить невозмутимое лицо. Внутри — выстраивалась стратегия. Ход за ходом. Близость с Сокджином — это возможность. А значит, и риск. Потому что Сокджин не был глупым. Он мог быть мягким, обаятельным, даже нежным — но за этой вуалью пряталась острота, выточенная годами дворцовых манёвров. Ошибись один раз — и тебя подадут с вином на следующем приёме, украшенного как «декоративную потерю». Если это приведёт к Ынбэ, если я увижу, как он живёт, кого слушает, с кем говорит по вечерам — может быть, я выйду на то, что скрыто. Кто тянет за нити? Кто знал об отваре? Кто отдал приказ? Чонгук вдруг вспомнил Тэхёна. Как он вчера смотрел. Как целовал. Как касался. Как держал его, когда дыхание сбивалось, а рассудок исчезал. И — как разозлился, когда Чонгук упомянул Сокджина. Тэ... — Чонгук мысленно усмехнулся. — Он взбесится. Ну или хотя бы — изведется от ревности. От этой мысли по телу пробежала дрожь. Смешанная — из волнения, адреналина и чего-то совсем глупого. Щёки невольно налились теплом. Глаза Ынбэ чуть прищурились, а губы почти незаметно дрогнули. — Ты покраснел, — произнёс он холодно, но не без интереса. — А ведь я всего лишь спросил: нравится ли тебе мой сын. Голос был ровный, как полированная поверхность кинжала. Чонгук выдохнул, медленно поднимая глаза. — Я… — он прижал ладони к коленям, изображая неловкость. — Простите. Просто… мне сложно говорить об этом прямо. Чонгук специально не дал чёткого ответа. И пока Ынбэ смотрел на него чуть дольше, чем следовало, мысленно сделал пометку: Кажется, это работает. — Скажи… когда была твоя последняя течка? Чонгук на секунду замер, но быстро — и ровно — ответил: — Недели две назад. — С кем ты её проводил? — голос Ынбэ звучал по-прежнему мягко, почти отстранённо. Но в этом отстранении скрывалась опасная точность. Словно он не просто интересовался — а проверял. — Ни с кем, — промолвил Чонгук. — И во время течки я всегда принимаю блокаторы. — А где ты их хранишь? — спросил Ынбэ почти небрежно. — В комнате, верно? — Да, — осторожно кивнул Чонгук. — В закрытом ящике? — Разумеется, — ответил Чонгук, уже чувствуя, как в глубине разума тянется тугая нить подозрения. Вопросы были слишком точными. Слишком... направленными. Блокаторы исчезли почти сразу после того, как он только появился в гареме. Кто-то точно знал, где искать. Это был Ынбэ? Внешне Чонгук не изменился в лице. Но внутри — нарастало тихое напряжение. — Здесь в гареме, — продолжил Ынбэ, — течки омег либо сдерживаются с помощью тех же блокаторов… либо — проводятся с императором. Голос его остался спокойным, но в какой-то момент... надломился. В воздухе на секунду стало гуще. Аромат гвоздик — терпкий, тонкий, остро-пряный — стал насыщеннее, словно невидимая рука выжала в нём боль. Это ранит Ынбэ. Даже просто говорить об этом. Мысль была мгновенной. И точной. Ынбэ не смотрел на Чонгука — словно воображение уже подсовывало ему чужие сцены. — А если император позовёт тебя… — голос Ынбэ был всё таким же спокойным, но в нём звучала подлинная тяжесть, — …чтобы провести с тобой твою следующую течку — что ты сделаешь? Чонгук молчал. А внутри всё грохотало. Это проверка. Он медлил. Он знал — любое слово будет иметь вес. Чонгук глубоко вдохнул. — Я бы хотел этого избежать. Если это возможно. Чонгук медленно поднял глаза. — Простите, если это прозвучит непочтительно, — добавил он, — но я попал в гарем не ради того, чтобы угодить императору. Я пришёл, потому что… хотел обеспечить жизнь младшего брата. У меня нет чувств к императору. Нет… притязаний. Чонгук выговорил это с той предельной откровенностью, которая почти невозможна в дворцовых стенах. И при этом — ни на шаг не отступил от образа. Искренний. Благородный. Немного наивный. Без опасного честолюбия. Ынбэ посмотрел на него. — А что насчёт моего сына? К нему у тебя нет притязаний? Внутри Чонгук горько усмехнулся. Ынбэ не отстанет, пока не услышит четкий ответ. — Если не хочешь, чтобы император имел на тебя виды, — продолжил Ынбэ, — твой путь ясен. Перейти в гарем одного из принцев. Слова эти прозвучали не как предложение — как приговор. — Сокджина или Намджуна, — уточнил он. — Я уже давно напоминал сыну, что ему следует подумать о собственном гареме. Но он всё откладывал. Пока не появился ты. Чонгук уловил… надежду? в голосе Ынбэ. Нет — не надежду. Проекцию. Стремление защитить сына. От одиночества, от слабости, от собственной боли. Если Ынбэ решит, что я нужен Сокджину — он будет меня поддерживать. Если решит, что я опасен — уничтожит первым. Мысль была холодной. Ясной. Я должен выбрать. Тэхён — уже с Намджуном. Через него у Тэхёна, возможно, получится выйти на Минёна. Сокджин — оптимальный вариант. Эмоциональный, эмпатичный. Его легче расположить к себе. А главное — он сын Ынбэ. Ключ к сердцу ледяного омеги. Чонгук поднял глаза. — Я вступлю в гарем первого принца. Это всё ради расследования. Тэхён поймёт. Поймёт… ведь так?