18

Возвращаясь к себе, Чонгук ощущал, как будто за спиной тянется длинная невидимая лента — тугая, обжигающая. От слов Ынбэ. От принятого решения. От веса, который нельзя пока разделить ни с кем. Тэхён поймёт… Слова крутились в голове, но звучали всё тише. Он закрыл за собой дверь. Постоял посреди комнаты, глядя на приглушённый свет. Сделал вдох — глубокий, как перед прыжком. И вышел снова. Путь до комнаты Чимина занял не больше минуты. Дверь была чуть приоткрыта, и изнутри доносился негромкий звук — будто кто-то тихо насвистывал. — Чимин? — Входи, — ответил Чимин. Чонгук шагнул внутрь. Чимин сидел на подушках у окна, а на коленях лежала раскрытая книга. Усталость с его лица почти сошла, но глаза были внимательные. Он сразу вскинул брови. — Ты выглядишь… взволнованным, Хираи. Что-то случилось? Закрыв за собой дверь, Чонгук прошёл ближе и сел напротив, скрестив ноги. — Можем поговорить? Чимин кивнул без лишних слов и отложил книгу. — Говори. Чонгук провёл ладонью по волосам. — Расскажи мне о структуре гарема. Чимин моргнул. Потом медленно выдохнул, встал, подошёл к небольшому столику и налил два кубка воды. Один протянул Чонгуку. — У нас тут всё делится на уровни. Есть омеги, что проходят мимо императора. Есть те, кто становится его прихотью на вечер. А есть — те, кто удастаиваются чести стать фаворитом. — Чимин взглянул на него с лёгким наклоном головы. — Гарем самого императора — это престиж, но и опасность. Каждый там — под прицелом. Политика, зависть, интриги… И если он теряет к тебе интерес — ты падаешь с высоты, на которую тебя никто не просил подниматься. Он сделал глоток воды. — А что насчёт принцев? — Омег для гарема наследных принцев отбирают их папы или же сами принцы из общего гарема, но фавориты и носители сыновей самого императора неприкасаемы. Если ты входишь в гарем одного из принцев… — Чимин медленно обвёл пальцем край кубка, — …то становишься частью его будущего. Особенно если понесешь от него ребёнка. Чонгук молчал. — А почему ты спросил? — поинтересовался Чимин. — Ынбэ вызвал меня к себе и… дал понять, что у меня нет выбора, кроме как вступить в личный гарем одного из принцев. Чимин резко выдохнул. — Это не просто предложение. Это… — он осёкся. — Он сам тебя выбрал для Сокджина? — Да. — И ты согласился? — Да. Чимин прикрыл глаза ладонью, как будто от головной боли. — Боже. — Это плохо? Казалось, Чонгук хотел услышать от Чимина одно: нет, ты не сделал ошибку. Чимин вздохнул и покачал головой: — Нет. Не плохо. Для кого-то — даже завидно. Но… — он пристально посмотрел на Чонгука. — Судя по твоему лицу, ты не особенно рад. Чонгук промолчал. Ни одного лишнего выражения на лице. Только ровный взгляд. Только медленное дыхание. Чимин склонил голову чуть вбок: — Это… из-за того стражника? Чонгук не шелохнулся. — Нет, — коротко ответил он. Спокойно. Холодно. Почти безжизненно. Чимин хмыкнул, словно понял больше, чем услышал. Он откинулся назад, оперся рукой о подушку, а другой легонько похлопал Чонгука по плечу. — Ну, тогда что ж. Постарайся полюбить первого принца, раз уж ты теперь стал его омегой. Сказано было без яда. Почти с теплотой. Но для Чонгука эти слова были, как укол иглы. Стал его омегой. Чонгук не ответил. Молчание повисло между ними, но внутри Чонгука уже нарастало напряжение. Он опустил голову, взгляд упёрся в руки. Соберись. Хираи. Это твоя роль. Нужно выудить из этой ситуации всё, что только можно. Доверие Сокджина — ключ. Его чувства — шанс. Его доступ к Ынбэ — путь. Это всё — ради расследования. Только бы он не полез ко мне. Мысль пришла резкой, с горечью. Он чувствовал, как челюсть невольно сжалась, а вены на кистях чуть проступили под кожей. Если он попробует тронуть меня.. Я не омега. Я альфа, скрывающийся под слоем сладкой лжи, отточенного покоя и сдержанной грации. Каждый поклон, каждая улыбка — щит. Каждое слово — шаг в нужном направлении. Однако.. Мысль о том, чтобы лечь под другого альфу, подчиниться, позволить, чтобы его держали, прижимали, овладевали вызывала не просто отвращение. Она вызывала ярость. Жгучую. Тихую, как натянутый лук в ночной тишине. Сокджин мог быть добрым, мягким, эмпатичным. Но он — альфа. Старший наследный принц. И если он однажды решит, что на Чонгука есть право… Нет. Не позволю. Чонгук сжал кулаки. До боли в суставах. Если он тронет меня, — мысленно прорычал он, — я вырублю его. Без сожалений. И всё же.. На дне этой ярости притаилась странная мысль. Затаённая, как нежеланная искра в сухом лесу. А если бы это был Тэхён? Молния, быстрая, беззвучная, прорезала сознание. Чонгук представил себе руки Тэхёна — тёплые, твёрдые, осторожные — ласкающие его тело. Низкий голос, шепчущий ему прямо в губы нежные слова. Тяжелое дыхание на своей шее. Вес его тела — не как угроза, а как защита. Как… нечто правильное. И внутри плещется уже не ярость. Только тепло. Жар. Желание. Чонгук резко вдохнул. Нет. Стоп. Хватит. Он оттолкнул эти мысли — так, будто они могли его сжечь. Сейчас не время. — Ладно, — нарушил молчание Чонгук. — Спасибо, что рассказал. Чимин улыбнулся. — Если что — ты знаешь, где меня найти. Можем молча съесть полкороба засахаренного инжира и выпить как вчера. — Чимин положил ладонь на руку Чонгука. — Береги себя, Хираи. Чонгук молча встал, склонил голову в знак благодарности — и вышел, не оборачиваясь назад. Потому что если обернётся — может дать слабину. А он не может себе этого позволить. Не сейчас.

*

Чонгук вернулся в свои покои, будто бы в кокон — в замкнутое пространство тишины, где, казалось, можно было наконец выдохнуть. Но вместо выдоха — мысль. Ещё одна. Потом другая. Потом — целое гнездо размотанных нитей, спутанных в узел на затылке. Он закрыл дверь, сел на край ложа и уставился в пол. Ынбэ слишком много знал. «Где ты хранишь блокаторы? В комнате, верно? В закрытом ящике?» Почему он вообще завёл разговор о течке? Либо он сам, либо кто-то по его указке вскрывал мои вещи. Но кто? Кто ошивается вблизи его покоев? Кто подаёт ему чай? Кто приносит ароматические масла? Кто убирает постель? Чонгук вскочил и начал шагать по комнате. По кругу. По траектории мысли. Если Ынбэ хотел, чтобы «течка» Хираи прошла без блокаторов… значит, ему было важно, чтобы я потерял контроль. Чтобы я стал уязвим. Почему? Для кого? Чонгук сжал кулаки. Может, стоит провести эксперимент? Навестить лекаря. Мысль врезалась резко, точно капля чернил на белоснежной ткани. Лекарь и его помощник. Они оба замешаны. Кто-то из них. Может — оба. Один подменил отвар. Второй прикрыл. И, возможно, оба до сих пор думают, что никто не заметил. Проверить их — хорошая идея. И если кто-то доложит Ынбэ, что он, Хираи, был у лекаря — это будет уже подтверждение: слежка есть. Чонгук молча подошёл к зеркалу и поправил волосы. Ничего подозрительного: просто юный омега, обеспокоенный головной болью. Он вышел из комнаты. И шаг его был лёгким — как у охотника.

*

Коридоры были прохладными и безлюдными — мягкий свет масляных ламп отбрасывал на стены рваные тени, похожие на движения тонких пальцев. Чонгук шёл не спеша, как человек, утомлённый болью и недосыпом. Ладони были сцеплены перед собой, плечи чуть опущены — всё в нём говорило о безобидной усталости. Но взгляд — быстрый, острый — скользил по зеркальным изгибам штор, по теням под арками, по незначительным с виду слугам, прильнувшим к стенам. Следят? Чонгук не видел лиц. Только мелькнувшую фигуру — за поворотом. Чей-то подол, тень, которая исчезла слишком быстро. Чонгук скорректировал маршрут. Вместо короткой дорожки к восточной стороне, где располагались покои лекаря, он сделал крюк, прошёл через малый зимний сад, задержался у декоративного фонтанчика, слегка наклонился, будто бы умыться. Вода была прохладной. И под этим прикрытием он вновь огляделся. Сзади — никого. Но ощущение взгляда на затылке не покидало. Значит, слежка есть. Значит, Ынбэ хочет знать, чем я займусь после разговора с ним. Когда Чонгук наконец добрался до лекарского крыла, его лицо было вполне соответствующим образу — усталое, тихое, с лёгкой тенью под глазами. На входе не было охраны — лишь старший паж, дежуривший у двери. Завидев Хираи, тот приосанился и склонился в поклоне. — Добрый день, — вежливо проговорил Чонгук. — Простите за беспокойство. Я бы хотел попросить что-нибудь от головной боли. Давит вот здесь… — он ткнул в висок, — с утра. Паж снова поклонился: — Сейчас уточню. Простите, как мне вас представить? — Хираи, — мягко улыбнулся Чонгук. Паж скрылся за дверью. Прошло несколько мгновений. Дверь открылась, и в проёме показался молодой мужчина с неуловимым ароматом лекарственных трав на запястьях. — Вы… Хираи? — вежливо уточнил он, склонив голову. — Прошу, проходите. Старший лекарь отлучился, но я могу осмотреть вас и подобрать нужное лекарство. Удобно, подумал Чонгук, проходя внутрь. Комната была чистой, немного прохладной, со стойким запахом сушёных корней, масел и мокрой глины. На столе — тщательно сложенные бинты, рядом — керамические банки с подписью. В дальнем углу теплился жар над металлической жаровней: в ней томился слабый настой — может быть, от простуды. Помощник жестом указал на подушку: — Присаживайтесь. Где именно ощущается боль? — Здесь, — Чонгук приложил пальцы к виску. — Иногда сзади. Будто сжимает. Наскоро смешав нужные ингридиенты в небольшой глиняной миске, помощник протянул её Чонгуку. — Это — слабый настой жгун-корня и кумината. Помогает от спазмов, головной боли, лёгкой тревожности. Выпейте здесь, при мне, чтобы я знал, как организм реагирует. Чонгук взял чашку. Он принюхался. Горьковато, но терпимо. Чонгук чувствовал на себе взгляд помощника, даже не поднимая головы. — А вы давно работаете здесь? — спросил он между глотками. — С детства. Мой дядя — старший лекарь. Я у него в обучении. — Я всегда восхищался теми, кто умеет лечить, — проговорил Чонгук после небольшой паузы. — Это ведь… больше, чем просто помощь. Вы, наверное, не только от головной боли избавляете, но и от серьёзных болезней? — Иногда, — польщённый неожиданной похвалой, помощник расправил плечи. — Но чаще — простое: жар, боль, слабость. Или… бессонница, тревога. Хотя... — он скромно усмехнулся, — чаще всего я просто готовлю обезболивающие или сборы от головной боли. А снадобья посерьёзнее делает мой дядя. Он старший лекарь. Я только учусь. — Зато у вас явно талант, — проговорил Чонгук, чуть подавшись вперёд, будто заворожённый. — Всё так аккуратно, красиво. Вы, наверное, и снотворные отвары умеете готовить? Сказано было небрежно. Как комплимент. Как невинный восторг. Помощник оживился: — Ну, да… Один раз я уже делал такой отвар. Обычно, конечно, дядя этим занимается. Но если нужно… я могу попробовать приготовить для вас. Вы плохо спите? Чонгук опустил глаза. Губы дрогнули в болезненной улыбке. — С тех пор, как я здесь, сон — как мираж. Приходит и исчезает. Особенно по ночам, — он тяжело вздохнул, — просто лежу и думаю, думаю. Я даже не знаю, из-за чего — слишком много новых лиц, комнат, правил. Помощник выглядел искренне сочувствующим: — Это понятно. Первые недели в гареме — всегда сложные. Если хотите, я приготовлю для вас снотворное с пустырником, чёрным лотосом и каплей ячменного экстракта. Оно поможет вам расслабиться. Тот же состав, что и снотворное для императора. — Я был бы вам очень признателен! А тот отвар… который вы уже готовили… вы помните, когда это было? — Чонгук простодушно усмехнулся. — Я же должен знать, что вы не забыли, как обращаться с травами. Вдруг вы всё перепутаете, и я буду спать до осени? Помощник рассмеялся. Но на миг в его глазах мелькнуло что-то странное. Как будто память о чём-то… неприятном. — Десять дней назад, — чуть поколебавшись, ответил помощник. — Да, кажется, десять. Но не волнуйтесь — я всё сделаю аккуратно. Обещаю — от моего снадобья вы проснётесь ровно тогда, когда захотите. Чонгук ответил мягкой улыбкой. Десять дней назад. Именно тогда император оказался при смерти. И этот помощник готовил отвар. Не его дядя. Либо он не знал, что делает. Либо — знал. Но не всё. Или кто-то… просто использовал его. — Спасибо, — поблагодарил Чонгук. — Я приду за снотворным завтра. — Конечно, — кивнул помощник. — Рад был познакомиться поближе, Хираи.

*

Чонгук вышел из лекарских покоев с лёгкой улыбкой на лице — той самой, которую только что щедро демонстрировал помощнику. Улыбка таяла, стоило ему пересечь порог. А внутри… внутри бурлило. Господи. Никогда. Никогда больше. Он шёл, словно обычный омега, благодарный за тёплое отношение. Ладони по-прежнему сложены перед собой, шаг лёгкий. Всё — безупречный фасад. Но за этим фасадом… Я хихикнул. Я, мать его, хихикнул. Ещё бы ресницами похлопал для полной картины. Внутри всё сжималось от стыда за свое поведение. Каждое слово, сказанное помощнику, теперь отзывалось ядом под рёбрами. И смех. И взгляд восхищённого омеги. Чонгук скривился от отвращения. Ладно… — мысленно утешал себя он. — я всё же получил важную информацию. Десять дней назад. Виноватое выражение лица помощника. Упоминание конкретных ингредиентов. И — главное — признание: отвар готовил он, а не дядя. Значит, он был прямо замешан в событии. Возможно, даже стал оружием в чьих-то руках, сам того не осознавая. Но облегчения не было. Только мыльная пена стыда в животе. Я улыбался. Я кивал. Я почти прикасался к его руке, когда брал чашку. Дьявол, это была самая жалкая роль из всех, что мне доводилось играть будучи наемником. Чонгук свернул в боковой коридор, где стены становились уже, а свет — тусклее. Здесь никто не ходил без надобности. И тут… Он замедлил шаг. Позади, за поворотом, послышался шорох. Чонгук резко свернул за угол, где висели декоративные занавеси. Спрятался за одной — и затаился. Кто-то прошёл следом, медленно, почти бесшумно, словно проверяя, куда делся Хираи. Слуга? Шпион Ынбэ? Или… кто-то ещё? Чонгук вжался в стену. Взгляд уткнулся в щель между тканями. Вот рукав. Вот силуэт. Фигура остановилась. И — на миг — лицо оказалось в полоске света, пробившегося сквозь витраж наверху. Молодой мужчина. Не старше тридцати. Одежда слуги. Тонкие черты, прямой нос, чуть выщипанные брови — не как у воина, как у того, кто ухаживает за покоями, возможно, из внутренней смены. Но не это запомнил Чонгук. А взгляд. Глаза — тёмные, с отсветом тревоги, или нетерпения, или приказа. Он не просто шёл мимо. Он искал. Прямо сейчас. Прямо здесь. И — он не удивлён, что Хираи исчез. Ни попытки позвать, ни тревоги. Только короткий осмотр и… поворот. Слуга скрылся за углом, как будто знал: если не нашёл сейчас — найдет позже. Чонгук запомнил его лицо. Он выждал ещё несколько ударов сердца. Затем плавно вышел из укрытия и направился в свою сторону окольным путём, по полутёмному проходу, через прачечную.

*

Чонгук вернулся в покои после ужина. Предстояла вечерняя прогулка с Сокджином. А значит придётся переодеться. Выбрать красивый, утонченный наряд. Причесать волосы по-особому, выпустить пару прядей — «чтобы выглядело небрежно». Добавить благовоний, может, с каплей ванильной эссенции. Омега должен быть вкусным. Хираи должен быть безупречен. Чонгук шумно выдохнул и ткнул пальцем в висок, будто мог стереть то, что чувствовал. Чёрт возьми. Притворяться омегой — так тяжело. Он ненавидел, что это звучало как нытье даже в его голове. Он знал, зачем делает всё это. Ради чего. Ради кого. Но… мысль возвращалась, как тлеющий уголёк под кожей. Неприятно. От необходимости снова улыбаться, строить из себя невинного, говорить мягко, опускать глаза, принимать чужие взгляды как будто они тебе приятны. Хираи. Чонгук снова должен быть Хираи. Ласковым, томным, чуть застенчивым, подчёркнуто послушным. А внутри хотелось плеваться. Чонгук уткнулся лбом в сложенные руки. И тогда пришла ещё одна мысль. Необдуманная. Резкая. Хочу к Тэхёну. Чувство накрыло неожиданно. Почти болезненно. Словно вырвалось из самой глубины. Но Чонгук тут же оттолкнул его. Потом. Когда всё закончится. Он бросил короткий взгляд на зеркало. Пора переодеваться. И притворяться идеальным омегой. Снова.