19

Сад окутывал вечерний воздух мягким светом фонарей. Он был устроен на террасах, каждая из которых уходила всё глубже и глубже, словно сама земля в этом месте подчинялась не природе, а чьей-то изящной воле. Фонари — расписные, в тонких бронзовых рамах — плавно покачивались от лёгкого ветра, отбрасывая на дорожки пятна золотого и янтарного света. На одном из поворотов, в самом начале спуска стоял Сокджин. Его профиль был чётким, почти вырезанным из камня, но взгляд — задумчивым, мягким. Свет фонаря падал на его лицо под углом, подчеркивая скулы и чуть прикрытые веки. Он обернулся, услышав шаги. Улыбнулся — ровно настолько, чтобы это не выглядело ни слишком тёпло, ни слишком официально. Как будто он и правда ждал. — Вы пришли, — улыбнулся он. — Конечно, — Чонгук склонил голову. — Вы ведь пригласили. Сокджин рассмеялся — негромко, но с тем оттенком удивления, который, казалось, был ему свойственен: разве это не очевидно, что я рад? Он протянул руку в сторону дорожки, предлагая Чонгуку идти рядом. И Чонгук пошёл. Выдержав темп, выставив плечи ровно, голову — чуть склонённой. Так ходят рядом с королевской особой. Так — ходит омега. Так — ходит Хираи. Но внутри… Каждый шаг отзывался в теле тихим напряжением, будто он ступал по леске над водой. — Этот сад, — начал Сокджин, пока они шли, — был заложен ещё при дедушке моего отца. Говорят, он сам выкапывал первые террасы, хотя в это мне слабо верится. Чонгук усмехнулся. И заметил, как Сокджин чуть искоса взглянул на него. Видимо, принцу понравилась его реакция. — Здесь почти не бывает слуг, — продолжил Сокджин. — Только один из хранителей сада, старик с лицом, похожим на кору платана. Он подстригает кусты так, как будто воспитывает детей. Говорит с ними. Воспитывает. Я ему завидую. — Завидуете тому, кто умеет говорить с тишиной? — уточнил Чонгук. Сокджин на мгновение замолчал. — Я завидую тем, кто знает, что делать с одиночеством. Ответ прозвучал честно. Но сразу после Сокджин снова надел мягкую, благородную улыбку. — А вы, Хираи? — спросил он чуть позже. — Как относитесь к одиночеству? Чонгук на секунду отвёл взгляд. Лёгкий ветер чуть тронул пряди у висков. — Я научился с ним жить. Оно не кусается, если не бояться. Сокджин усмехнулся: — Красиво сказано. И в голосе его промелькнул интерес. Чуть более личный, чем полагалось на вечерней прогулке между принцем и придворным омегой. — Но ведь вы не один сейчас, — добавил он после паузы. — Вы в гареме. Вас окружают внимание, забота, люди. Чонгук медленно вдохнул, затем так же мягко ответил: — Это всё можно потерять за один день. — А вы боитесь потерять? — Я боюсь… что всё это не настоящее. Слова повисли в воздухе. На миг сад затих. Где-то на дальней террасе вспорхнула ночная птица. Сокджин замедлил шаг. — А если кто-то будет рядом, даже когда всё остальное исчезнет? Чонгук не сразу ответил. Глаза его были по-прежнему опущены. Но взгляд — острым. — Тогда, возможно, одиночество больше не будет врагом. Сокджин остановился. — Знаете, Хираи… — он произнёс это тихо, почти не глядя, — вы гораздо глубже, чем можно подумать, глядя на вас издалека. — Думаю, это справедливо для многих, — так же тихо ответил Чонгук. Сокджин вдруг подошёл ближе. Не впритык, нет. Но настолько, чтобы их тени соединились на дорожке. — Мне бы хотелось узнать вас лучше, — сказал он просто. Чонгук склонил голову. — Если вы пожелаете, Ваше Высочество. — Я уже пожелал. Ветер донёс аромат сада: лёгкий запах сливы, прохладу камней, свежесть воды. Сокджин стоял рядом, спокойный, красивый. Он ничего не делал. Только смотрел. Только ждал. Не трогайте меня, принц, — пронеслось у Чонгука в голове. И принц не дотронулся. — Пойдёмте, — промолвил Сокджин, мягко шагнув вперёд, и дорожка под ногами снова зашуршала мелким гравием. Они спустились на следующую террасу. Здесь сад будто менялся — становился плотнее, ароматнее, как будто сам воздух здесь был гуще, насыщеннее. — Этот сад — живой, — сказал Сокджин, ведя Чонгука мимо раскидистых кустов с пыльными листьями. — Он меняется каждый месяц, как будто подстраивается под настроение. И я люблю наблюдать за этим. Он слегка коснулся одного из кустов, и из зелени выглянула нежно-лиловая головка цветка. — Лавандовая глициния, — пояснил он. — Её стебли нужно подвязывать каждую неделю. Если пустить в рост — разорвёт перголу. Но если за ней следить… — он коснулся лепестков с почти братской нежностью, — …она будет цвести до самой осени. Они прошли ещё дальше. У обрыва цвели кусты тёмно-синих и серебристых ирисов. — Эти цветы, — сказал Сокджин, — называют «глазами неба». Когда-то один поэт сказал, что они распускаются только для тех, кто умеет плакать без слёз. Чонгук молча слушал. Сокджин уверенно повёл его дальше, и вскоре тропинка вывела к участку, где в нежной рассеянной тени покачивались гвоздики. Они были глубокого бордового цвета, с почти чернильными лепестками и тонким, терпким ароматом. — Гвоздики, — сказал Сокджин. — Удивительно стойкие. Не боятся холода. И даже когда опадают, сохраняют аромат ещё несколько дней. Он на секунду замолчал, затем повернулся к Чонгуку. — У каждого из нас, как вы знаете, есть природный феромон. Запах феромона моего папы — гвоздики. Такой же терпкий, с характерной горечью и долгим послевкусием. Узнаваемый из тысячи. Чонгук почувствовал, как дыхание стало чуть глубже. Он внимательно вгляделся в цветы. — Вы хотите сказать… — начал он осторожно. — Да, — кивнул Сокджин. — Запах этих цветов — точная копия его феромона. Он провёл рукой над лепестками, не касаясь их. — Когда я был ребёнком, — добавил он чуть тише, — этот запах означал для меня строгость. Ночью он казался пугающим. А утром — утешал, как тонкий дым благовоний после молитвы. Они прошли дальше, и вскоре воздух стал меняться. Стал сладким, плотным, почти тяжелым. Чонгук увидел кусты роз — алые, густые, цветущие с вызывающей силой. Они стояли чуть поодаль, как будто знали себе цену. Сокджин, не останавливаясь, пояснил: — А это — розы. Цветок Минёна. Его феромон пахнет почти так же. Только немного холоднее. В этих розах есть страсть. В его аромате — осторожность, скрытая за яркостью. — Страсть, прячущая себя? — тихо переспросил Чонгук. — Возможно, — улыбнулся Сокджин. — Или игра. Он всегда играл запахом, как другими — словами. Весь двор его за это ненавидел, а потом — влюблялся. Они прошли чуть дальше, и уже за изгибом террасы раскинулись цветы лилий. Белоснежные. Хрупкие и величественные. Запах — тонкий, как утренний пар. Почти прозрачный, но если вдохнуть глубже — пьянящий. — Лилии, — произнёс Сокджин почти с уважением. — Феромон Чимина пахнет лилиями с медом. Спокойный, мягкий. Но у них есть особенность: если перенюхать — будет голова кружиться. Он обернулся к Чонгуку. — Удивительно, как точно совпадают эти запахи. Иногда мне кажется, что цветы сами выбирают себе хозяев. Сокджин жестом пригласил Чонгука идти дальше — вглубь сада, где становилось темнее, прохладнее, где пение сверчков звучало громче, а аромат цветов — сложнее. — Здесь, — произнёс Сокджин уже почти шёпотом, — одна из моих любимых аллей. Они свернули за аккуратно подстриженный изгиб кустарника — и перед Чонгуком открылась тень. В тени — белые и розовые лепестки, густые, плотные, будто вырезанные из воска. Магнолии. Их было немного, но они цвели — тяжело, с достоинством. А воздух был наполнен их стойким, глубоким ароматом. Он разливался в груди — сладкий, но не приторный, свежий, но не колкий. Запах магнолий. Его запах. Точнее — тот, что он выбрал. Чонгук наносил масло магнолий на свою железу каждое утро. Он тщательно смешивал его с нейтральной базой, чтобы феромон не казался фальшивым. И этот запах стал маской. Его новой кожей. Но теперь... Он стоял рядом с цветами. С их живым источником. И запах казался настоящим. Слишком настоящим. Сокджин подошёл ближе и провёл пальцами по лепестку. — Они раскрываются не спеша, — проговорил он. — Один бутон может набухать три дня, прежде чем распустится. И всё это время он впитывает аромат сада, дождей, воздуха… чтобы потом отдать его в одном дыхании. Он сделал вдох — и выдохнул чуть медленнее. — У магнолий удивительный запах. Неуловимый, но стойкий. Он остаётся в комнате даже тогда, когда цветы давно увяли. — Принц улыбнулся краешком губ. — Считается, что те, кто пахнет, как магнолия, несут в себе смесь зрелости и тайной страсти. Чонгук замер. Слова, произнесённые так… между делом. Как будто Сокджин просто рассказывает о цветах. Как будто это лекция. — Такой запах притягивает не сразу. Он не броский, не пьянящий, как розы, не пронзительный, как гвоздики. Но он остаётся. Впитывается в кожу. И… — он повернулся к Чонгуку, — запоминается. Чонгук выпрямился, будто что-то ощутил — взгляд, намёк, иглу под гладкой тканью. Сокджин посмотрел прямо в глаза, но всё так же мягко: — Эти цветы — моя слабость. Я стараюсь ухаживать за ними сам. Никому не доверяю. Они капризные, но если найти с ними общий язык — будут цвести дважды в год. Чонгук склонил голову и сделал вид, что смущён: — Приятно слышать, что вы заботитесь о цветах так бережно. Это… красиво. Сокджин кивнул. — Красота требует внимания. Как и всё живое. И вновь — взгляд. Тепло. Нежность. Чонгук прикусил губу — жест нерешительности, а на самом деле — времени, чтобы справиться с резким уколом тревоги. Ни слова о «моих» феромонах. Ни одной ремарки, как это было с розами Минёна, лилиями Чимина, гвоздиками Ынбэ. Он снова обернулся к цветам и провёл ладонью вдоль одного из бутонов. Лишь бы принц не почувствовал, что цветы пахнут искреннее, чем я. Лишь бы он не стал различать… подделку. — Слушая вас, складывается впечатление, что вы — скорее флорист, чем наследный принц. Сокджин усмехнулся — тепло, искренне, но с лёгкой самоиронией. — Вы не первый, кто так говорит. Мой отец иногда смотрит на меня, как на поэта, ускользнувшего из собственной драмы. Он на секунду отвёл взгляд, провёл пальцем по нижнему лепестку ближайшей магнолии. — Но, поверьте, я и делами дворца занимаюсь. Просто не люблю об этом кричать. — А чем, если не секрет? — спросил Чонгук. Сокджин кивнул, словно ожидал этого вопроса. — Последний месяц, например, я вместе с Намджуном занимаюсь строительством нового летнего павильона. Это было поручение от отца. Он хотел, чтобы мы вдвоём сами всё организовали — от плана до материала. Я сам разрабатывал схему павильона, расписывал, где будет расположен пруд, какие арки и колонны выдержат нужный вес, как вписать всё это в существующий ландшафт. Признаться, это было увлекательно. Как будто строишь не здание — а настроение. Чонгук внимательно слушал, чувствуя, как внутри у него возникает почти неподдельное уважение. Сокджин говорил не хвастливо, не для эффекта. Он был… искренне вовлечён. — Хотите, я покажу вам, как продвигаются работы? — предложил он с лёгкой улыбкой. — Мы можем пройти туда завтра, или даже сейчас. Намджун, скорее всего, всё ещё там. Он следит, чтобы слуги не устроили очередной хаос. Сердце Чонгука резко кольнуло. Он почти физически почувствовал, как что-то в груди откликнулось — резкое, жгучее, почти нелепое. Если там Намджун… то и Тэхён тоже. И Чонгук выдохнул, позволив себе лёгкую улыбку: — Я бы хотел увидеть. Сокджин одобрительно кивнул: — Тогда пойдемте.

*

Сумерки уже начали стягивать небо в лёгкие складки сирени, когда они подошли к декоративной ограде и аккуратно разметанным дорожкам, где располагалась стройплощадка: обширная, окружённая низким деревянным каркасом и рядами камней, аккуратно выложенных вдоль будущего фундамента. Летний павильон. — Вот, — Сокджин провёл рукой по воздуху, очерчивая невидимую линию. — Здесь будет внутренняя галерея с видом на озеро. А вот там — терраса. Полукруглая, с тонкими колоннами. Мы хотим, чтобы она повторяла изгиб сада, будто его продолжение. Он говорил спокойно, с тем особым вниманием, которое оставляют за делами, в которые вложено нечто личное. Чонгук слушал. Сокджин не просто пересказывал план — он мысленно ходил по будущим дорожкам, ощущал камень под пальцами, знал, как будет пахнуть в этой беседке в разгар лета. Но... Намджуна не было. И Тэхёна тоже. — Вашего брата здесь нет, — заметил Чонгук. — И правда, — Сокджин оглянулся. — Возможно, пошёл проверить поставку бамбука. Иногда он сам пересчитывает балки — у него ужасное недоверие к рабочим. Уверен, скоро вернётся. Он поправил волосы, и вдруг воскликнул: — Ай! Чонгук сразу обернулся: — Что такое? — Кажется… ресница в глаз попала, — немного поморщившись, пожаловался принц. — Давайте я посмотрю, — предложил Чонгук, переходя в тон ласково-заботливого омеги. Сокджин наклонился, мягко придерживая веко и глядя Чонгуку прямо в глаза. И в этот момент расстояние между ними словно исчезло. Лицо Сокджина было совсем близко. Чонгук сосредоточенно рассматривал его глаз — длинные тени от ресниц, янтарный отблеск в глубине. Но… ресницы там не было. Он уже собирался сообщить об этом, когда Сокджин вдруг заговорил, всё ещё не отводя взгляда: — Прямо перед тем, как я пошёл в сад… папа сказал мне, что вы захотели вступить в мой личный гарем. Слова пронзили как стрела. Чонгук замер. Он не знал, что ответить. Не знал, что уже видит в его глазах Сокджин. Принц продолжил — глядя прямо, без стеснения: — Знаете… я был очень рад этому. Чонгук не мог прочесть выражение лица Сокджина до конца — слишком много слоёв. Или слишком мало. Сокджин добавил уже более вкрадчивым тоном: — А потому, Хираи, раз уж вы теперь под моим покровительством… я приглашаю вас завтра вечером — в мои личные покои. Он не пояснил, зачем. И не нужно было. Тон, тишина, взгляд — всё говорило само за себя. Это не была прямая команда. Это было приглашение, в обёртке из шелка и цвета магнолий. Оно пахло сладко. И было опасным. Чонгук опустил взгляд, скрывая выражение лица. — Я… приду, если вы этого желаете, — выговорил он тихо. Сокджин улыбнулся. Очень нежно. А в груди Чонгука сжалось. — Брат! — раздалось со стороны. Голос был резкий. Чёткий. Как удар по холодной воде. Сокджин сразу обернулся, и Чонгук последовал за ним взглядом — инстинктивно, не успев собраться. На дальнем краю строительной зоны, где начинались вымощенные камнем плиты, стоял Намджун. И… Тэхён. Всё тело Чонгука будто замерло, и лишь грудная клетка вздрогнула от сдавленного вдоха. В голове за секунду вспыхнули воспоминания: пальцы на запястьях, губы у шеи, голос, полный беспокойства. Он здесь. Но Чонгук не успел даже выдохнуть. В ту же секунду Сокджин сделал шаг в сторону, а Чонгук выровнял осанку — быстро, почти рефлекторно. — Мы с Хираи просто прогуливались, — проговорил Сокджин. — Раз уж он согласился составить мне компанию сегодня, я подумал, будет символично показать ему стройку павильона, план которого я лично составлял. Слова принца звенели под кожей, как холодные капли. Чонгук ощущал их вес — каждое слово, каждый взгляд. Но ещё сильнее — то, что не было сказано. Он почувствовал перемену в запахе. Феромоны Намджуна. Он раздражён. И не только из-за Сокджина. Чонгук знал. Он знал, что это из-за него. Потому что стоять перед Сокджином в полушаге — значит сделать выбор. Пусть и не окончательный. Пусть и вынужденный. Сокджин отразил его выбор — как зеркало, как вызов. — Всё идёт по плану? — спросил он у Намджуна, почти лениво. Чонгук слушал и не слышал. Потому что его мысли были не рядом с принцами. Они были на шаг позади. Там, где стоял Тэхён. Что подумает Тэхён, если я скажу, что первый принц позвал меня к себе? Чонгук почувствовал, как пальцы на правой руке сами собой сжимаются в кулак. Ткань рукава мягко натянулась, скрывая этот жест. Но внутри — пальцы впивались в ладонь с таким напряжением, будто это могло остановить пульс, дрожь, дыхание. Я должен сегодня же поговорить с Тэхёном.

***

Намджун не сказал ни слова по дороге обратно. Только коротко кивнул, когда они вошли в южный павильон, и, сняв перчатки, бросил в сторону: — Я хочу остаться один. Можешь идти. Это не было приказом. Но это был предел близости на сегодня. Тэхён склонился в поклоне: — Как пожелаете, Ваше Высочество. Он не стал медлить. Идти было даже легче, чем стоять рядом. Он чувствовал — напряжение в воздухе всё ещё не рассеялось. Принц был раздражён. А Тэхён… не мог думать ни о чём, кроме одной сцены. Чонгук. И Сокджин. Лицом к лицу. Близко. Слишком близко. Внутри — всё вибрировало, как струна. Тэхён открыл дверь, быстро задвинул щеколду, сбросил с себя форменную одежду, потом сапоги — всё полетело на пол с нехарактерной резкостью. Он переоделся в обычную одежду. Сел на край постели — и потом просто повалился на спину, уставившись в потолок. Деревянные балки. Плавные резные изгибы. Белый потолок, чуть потемневший от времени. Линии, на которые никогда не обращаешь внимания, если не лежишь в тишине. А тишина была почти невыносимой. На этой проклятой площадке, где принцы мерялись взглядами, я просто смотрел. Пока кто-то другой стоял к Чонгуку ближе, чем позволено. Ближе, чем я. С каждым выдохом что-то кололо в груди. Тонко. Осторожно. Не резко — но назойливо. Как иголка под ногтем. Я… ревную? Тэхён вздохнул. Тепло руки Чонгука всё ещё казалось реальным — будто оно отпечаталось на его коже с прошлой ночи. Его запах. Его дыхание. Его глаза, в которых было всё, кроме равнодушия. Тэхён резко сел. Пальцы провели по лицу — с нажимом, с напряжением, будто он хотел стереть с себя остатки эмоций. Но они только прилипали крепче. Я же знал, что это возможно. Что он — не мой. Что мы оба играем в слишком опасную игру. Что чувства — это то, чего нельзя позволять. Но... не получается отрицать очевидное. Тэхён прикрыл глаза. Меня тянет к нему. Даже если он альфа. Даже если всё это вокруг сплошной риск. Даже так… тянет. Чонгук, ты даже не представляешь, насколько глубоко ты уже во мне. И как больно видеть тебя — с ним. — Тук. Тук. Тэхён резко поднял голову. Не стража. Не слуга. Это был… другой стук. Когда пальцы легли на щеколду, сердце уже знало, кто за порогом. Тэхён открыл. И замер. На пороге стоял Чонгук. Всё в нём — от одежды до взгляда — было таким же, как в прошлую ночь, когда он пришёл к нему. Чонгук бесшумно проскользнул внутрь. Дверь тихо закрылась за ним. Щеколда встала на место — и в ту же секунду, прежде чем Тэхён успел даже вдохнуть, Чонгук шагнул к нему. И поцеловал. Без предупреждения. Он впился в губы Тэхёна, словно в этот поцелуй был влит весь его день. Вся его тревога. Вся его злость. Вся та странная, болезненная тоска, которую он прятал за масками, поклонами, шелком и притворной вежливостью. Его ладони легли на лицо Тэхёна. Тэхён застыл лишь на долю секунды. А потом — ответил. И всё, что внутри него рвалось наружу весь день, наконец, нашло выход.