21

Утро было прохладным, туман ещё не успел рассеяться. Он лежал над дорожками лёгким покрывалом, впитывая в себя первые солнечные лучи, словно стараясь отсрочить приход нового дня. Чонгук спал всего час. Однако тело приятно ныло после ночи — в памяти, в коже, в запахе, что всё ещё витал в складках черной одежды. Было в этом что-то почти оберегающее — оставить на себе остатки чужих прикосновений, чужого дыхания, чужого шёпота. Наскоро переодевшись, Чонгук вышел в коридор. Мне нужно быть осторожнее, — подумал он. — После вчерашнего... Я слишком легко могу забыться. Внезапно запах двух феромонов коснулся его обоняния. Гвоздика. И роза. Чонгук нахмурился. Пахло свежо, но насыщенно, будто два аромата старались перебить друг друга. Один — пряный, острый, тяжёлый. Второй — мягкий, изысканный, чуть терпкий. Но знакомые. До мурашек. Ынбэ и Минён? Чонгук невольно задержал дыхание. Что они делают вместе в этот час? Он свернул к галерее, где высокие арочные окна выходили в сады. Запах усиливался с каждым шагом, вбирался в лёгкие, щекотал ноздри. Чонгук выглянул в окно и увидел, как внизу, в саду с белыми фонтанами, в окружении южных кипарисов и алых кленов, прогуливаются две фигуры. Он присел, бесшумно перебежал в другую арку, где заросли плотнее подходили к галерее, и осторожно, через боковой ход, спустился в сад. Чонгук замер за колонной, дождавшись, пока ветер донесёт обрывки слов. — Прыткий же ты, Ынбэ, — раздался насмешливый голос Минёна, густой и ленивый, как вино, поданное не вовремя. — Едва появился — и уже в личном гареме первого принца. — Он сам захотел, — отозвался Ынбэ так равнодушно, как будто речь шла не о человеке, а о чашке чая, поставленной ближе к другому месту за столом. — Уверен, ты не оставил ему выбора, — не без ехидства отозвался Минён. — У тебя ведь талант — преподносить приказы как приглашения. Чонгук напрягся. — Да мало ли хорошеньких омег, — протянул Ынбэ с ленцой, — их здесь пруд пруди. Пусть Намджун выберет кого-нибудь другого. — Он хотел Хираи, — отчеканил Минён. — А ты его уже отобрал. Наступила пауза. Такая, в которой чувствуется напряжение — не в словах, а в том, что не произнесено. В замедленном дыхании. В тихом раздражении, что капает в вино, как яд. Каждое слово врезалось в память, как острый крючок. Они говорят обо мне. Чонгук подкрался ближе. Под низкими ветвями декоративной сливы, вдоль изгороди из самшита. Запах роз становился плотнее, будто феромоны Минёна оживали от раздражения. — А раньше ты не был таким активным в делах внутреннего круга, — заметил Минён, хрустя гравием под ногами. — Предпочитал отсиживаться в своих покоях, вдыхая благовония. Чонгук, затаившись за изгородью, уловил лёгкую усмешку в его голосе. — Ради личного счастья моего сына, — спокойно отозвался Ынбэ, — я смогу побороться. Эти слова прозвучали хлёстко, без тени сомнения. И Чонгук почувствовал, как внутри поднимается ледяная волна. Его сын. Сокджин. Значит… всё это действительно было ради него? — Неужели Сокджину так уж понравился этот диковинный Хираи? — фыркнул Минён, остановившись у каменной вазы с густым кустом лавра. — Прямо всерьёз? — Когда я сообщил Сокджину, что Хираи согласился вступить в его гарем, он был доволен, — ответил Ынбэ, как будто говорил о погоде. Ни пафоса, ни лукавства. Так вот оно как преподносилось... — подумал Чонгук. — Не он один, видимо, питает симпатию, — продолжил Минён. — Намджун вчера был не в духе, когда узнал, что Хираи будет в гареме Сокджина. На этот раз Ынбэ промолчал. Даже его феромон будто притих, растворившись в аромате сада. Минён помолчал, затем усмехнулся: — Ладно уж. Для омег гарема Намджуна я подберу кого-то более подходящего с сильными данными. — А как же любовь? — спокойно спросил Ынбэ. Повисла тишина. Минён сощурился, и в голосе его зазвучала ирония, усталость и что-то… слишком личное: — Опять ты за своё, Ынбэ? Тебя твой личный опыт с Его Величеством ничему не научил? Ынбэ вздохнул. — Ты же знаешь, — сказал он тихо. — Я не умею его не любить. Минён с шумом выдохнул сквозь нос. — Тьфу, ну сколько можно, Ынбэ? Он же — как веник: каждый день новая пыль! Позавчера этот юнец из южной провинции, вчера — этот омега с голубыми глазами. А сегодня что? — Сегодня я всё равно буду его ждать, — с горькой усмешкой ответил Ынбэ. — Потому что, может быть, именно сегодня он снова захочет побыть со мной. Минён развёл руками, как будто это было самым безнадёжным случаем из всех, что он видел за жизнь: — Ты как те омеги, что плачут в подушку и говорят: «он просто запутался, у него сложный период». Ынбэ, у него период длиной в двадцать лет! — Минён, — выдохнул Ынбэ, — я не прошу тебя понимать. — А зря. Я тебя даже поддерживаю. После каждого его омеги на одну ночь, ты приходишь ко мне с этим взглядом брошенной собаки, я наливаю тебе фруктового вина, ты плачешь, я ругаю Его Величество на чём свет стоит — и вот мы снова тут. Ынбэ слабо улыбнулся. В уголках глаз у него заломилась печаль. — Это потому что ты мой друг, — сказал он тихо. — Друг, ага, — фыркнул Минён. — Кто бы мог подумать, что ты меня так назовёшь. После того, как я увёл у тебя мужа. Ынбэ посмотрел на него, по-настоящему спокойно: — Он ушёл к тебе сам. Минён вздохнул, потирая висок: — Ты просто безнадежен, Ынбэ. Ынбэ усмехнулся. — Знаешь, мне теперь даже не с кем вина попить, кроме тебя, — пробурчал Минён. — Все остальные омеги боятся ко мне подходить. Даже слуги. Думают, я укушу. Или пересплю с их мужчинами. — Ну… — протянул Ынбэ с видом, будто подумывает согласиться. — Ынбэ! Они оба рассмеялись. Чуть тише, чем могли бы. Но это был настоящий смех. Минён вытер уголок глаза пальцем — хотя никакой слезы не было. — Ты знаешь, я родил Намджуна не потому что влюбился. А потому что надо было. У тебя уже был Сокджин. Я не мог остаться ни с чем. — Знаю. — Я просто хотел жить хорошо. Император — ключ ко всему. Сила, положение, защита. Мне не нужна была любовь. А ты... ты хотел. — И до сих пор хочу, — сказал Ынбэ тихо. Минён посмотрел на него с грустью. — Ты ведь опять не спал этой ночью, да? Ынбэ отвёл взгляд. Минён выругался. Беззлобно, но грубо. Как бывает только у старых друзей. — Я даже… — голос Ынбэ сорвался. — Даже снотворный отвар, тот самый, что пил каждый раз, когда император был с другим, — я не смог выпить после... Он осёкся. — Мда. — Минён поежился. — После покушения я бы тоже не рисковал лишний раз принимать то, чем его отравили. Ынбэ пробормотал: — Зря я тогда ему посоветовал выпить снотворный отвар. Он сжал кулаки. — Ты же не мог знать, — тихо возразил Минён. — Да и вообще... я не понимаю, как капитан до сих пор не нашёл отравителя! — Я спрашивал у императора, — сказал Ынбэ, — он сказал, что расследование еще идет.. — Всё это затянулось! — раздражённо фыркнул Минён. — По мне так надо было сразу пытать лекаря. Один раз стукнуть — и сразу расскажет, кто велел влить яд в отвар. — Перестань, Минён, — чуть твёрже сказал Ынбэ. — Лекарь хороший человек. Он бы так не поступил. Минён приподнял бровь: — Неужели ты и ему рассказал, что причина твоих частых приёмов снотворного — это император? — Он же лекарь. Он осматривал меня, следил за состоянием. Думаешь, он не понял, что моя бессонница связана с душевными муками? — Душевными, — повторил Минён, покачав головой. — Скажи уж честно: любовными. Ынбэ ничего не ответил. — Знаешь, — добавил Минён, — я могу сходить к этому юнцу, что остался ночевать у Его Величества. Поговорить. Тонко намекнуть. Чтобы, скажем так, не забывал, кто в этом дворце жил до него. — Не надо, — покачал головой Ынбэ. — Это не его вина. Он просто ещё не понял, как тут всё устроено. — Вот именно, — отрезал Минён. — А я — понял. Так что помогу ему разобраться. Ынбэ не сдержал улыбки. — Минён… — Я ведь могу быть вежливым. Порой. Раз в десять лет. Ынбэ покачал головой. — Ты не сможешь быть резким, — добавил Минён. — Потому что никого не хочу унижать, — тихо произнёс Ынбэ. Минён вздохнул. — Ну, вот именно потому и придётся унижать мне. Не ради императора. А ради тебя. Чонгук слушал. И не мог понять — почему от этих слов у него сжимается грудь. Эти двое не были друзьями в юности. Не были союзниками. Но жизнь сделала из них нечто большее. Чонгук медленно выдохнул, стараясь не шелохнуться. Интриги, власть, гарем, борьба — всё это в конце оставляет только разговоры на рассвете. И одиночество, с которым надо научиться жить. Снотворный отвар. И яд. Минён и Ынбэ говорили об этом без страха. Без напряжения. Без тени вины. Их фразы не походили на уловки. Они не выглядели как заговорщики. Минён даже выругался от бессилия, как человек, который злится из-за затянувшегося расследования. Ынбэ — наоборот — звучал сдержанно, виновато, слишком откровенно для того, кто мог бы быть соучастником. Но... Что, если это всё — маска? Минён умён. Изворотлив. Он знал, как прятать истинные эмоции. А Ынбэ мог годами скрывать свою любовь, глотать раз за разом боль от похождений императора, и всё равно держать лицо. Это ли не опаснее всего? А если один из них всё же лжёт другому? Или они оба искренне не знают, кто подсыпал яд? А значит, виновен кто-то третий. Или… нет. Возможно, всё гораздо страшнее — и всё, что я сейчас слышал, было лишь искусной постановкой, поскольку они знали, что кто-то может их подслушать? Чонгук надавил пальцами на виски. Сокджин... Вдруг он выбрал меня просто потому, что Ынбэ настоял? Или просто ради того, чтобы... забрать у Намджуна? Слишком много слоёв. Слишком много смыслов. И ни одного ответа. Чонгук взглянул в сторону, куда ушли двое омег. Там, за изгородью, между деревьями, мерцала прозрачная, почти неразличимая реальность. И в ней — ни один человек не был прост.

*

Под утренним светом, растекающимся по белоснежным плитам коридора, Чонгук шёл размеренным шагом. В его движениях не было спешки — только деликатная усталость, которой можно было бы объяснить всё. Дверь лекарского корпуса была приоткрыта. На этот раз за ней оказался не молодой помощник, а человек старше — с седыми висками и тенью усталости во взгляде. — Доброе утро, — Чонгук вежливо поклонился. — Простите за беспокойство. Я вчера уже заходил — молодой человек, ваш помощник, пообещал приготовить для меня снотворный отвар к сегодняшнему дню. Старик удивлённо приподнял брови. Он явно не ожидал, что его племянник не только пообещал, но и взялся за приготовление именно этого отвара. — Снотворный отвар?.. — переспросил лекар. — М-м… конечно, конечно. Проходите, юный господин. Прошу вас. Я… приготовлю его для вас сам. Чонгук молча вошёл, отмечая про себя ту же самую чистоту в помещении, ту же стойкость запахов — но теперь пространство казалось другим. Строже. Осмотрительнее. Он сел на ту же подушку, что и вчера, и огляделся, делая вид, что слегка растерян. — Простите, — протянул Чонгук с лёгкой, невинной ноткой. — Я думал, что отвар будет уже готов. Ваш помощник вчера уверял меня, что знает, как его готовить. Лекарь замер на мгновение, затем медленно кивнул, словно только сейчас вспомнив что-то неудобное. — Ах… да… — выдохнул он, слегка натянуто улыбаясь. — Он действительно мог сказать это. Но, видите ли… мой племянник ещё молод. Обычно снотворные отвары готовлю я сам. Он в основном занимается облегчением симптомов. Лихорадки. Простуд. Головной боли. Чонгук слегка наклонился вперёд, продолжая с тем же благожелательным тоном: — Он сказал, что совсем недавно готовил снотворное. Я подумал, ему можно довериться. У него был такой уверенный взгляд… — Это было лишь дело случая. — Лекарь неловко кашлянув, опустил взгляд на один из ингридиентов для отвара, который начал неспешно шинковать. — Тогда я отлучился осмотреть одного беременного омегу — он был на седьмом месяце. Я не мог отказаться. И, признаться, оставил племянника одного — буквально на час. Не думаю, что он собирался готовить что-то серьёзное, но… может быть, переусердствовал. Переусердствовал? Или получил чёткие указания, пока дядя отсутствовал? Чонгук сделал вид, что кивает с пониманием, но внутренне в нём уже начали срастаться пазлы. Он получил ровно то, за чем пришёл: подтверждение, что тот снотворный, из-за которого император чуть не умер, был приготовлен в отсутствие старшего лекаря. Мальчишкой, которого никто не контролировал. И — возможно — кем-то направляемым. — Благодарю вас, — сказал Чонгук, когда лекарь протянул ему отвар. — Иногда, знаете, бессонница делает из тебя другого человека. Хочется хоть на час забыться. Я… не знал, что мой запрос вызовет такие неудобства. — Никаких неудобств, — заверил его лекарь. Чонгук поблагодарил снова и вышел. В голове его уже складывался план. Осторожный, многоступенчатый, требующий точности. «Тогда я отлучился осмотреть одного беременного омегу — он был на седьмом месяце.» Если этот осмотр действительно имел место, я смогу это проверить. Чонгук направился туда, где почти всегда можно было найти Чимина — в угловом павильоне с резными ширмами и ароматом жасмина, навевающим сон. Чимин поднял глаза, когда Чонгук вошёл. — Хираи, — кивнул он с лёгкой улыбкой. — Что-то случилось? — Просто хотел спросить, — начал Чонгук спокойно, — а как тут, во дворце, обычно проходит беременность? Кто за этим следит, как часто зовут лекарей… такие вещи. Чимин приподнял бровь, и в его глазах промелькнуло лёгкое удивление. — Хочешь знать — спроси у Ынбэ. Или у Минёна. Особенно у Ынбэ, раз уж его сын теперь твой альфа, — с лёгкой усмешкой добавил он. Чонгук чуть не фыркнул вслух. Но вслух сказал другое: — Я бы предпочёл.. так сказать… наблюдение в реальном времени. Есть ли кто-то здесь, во дворце, кто сейчас беременен? Пусть даже не из гарема — слуги, придворные, кто угодно. Чимин задумался. Затем начал перечислять: — На кухне есть слуга, кажется, он на четвёртом месяце. Молчит, но уже пахнет иначе. Потом есть один из омег в прачечной — на третьем, его зовут Кёнсу, кажется. А, ещё один... — он щёлкнул пальцами, — муж одного из чиновников, если не ошибаюсь, из внутреннего совета. У него срок уже семь месяцев. Чонгук напрягся. — Третий, пожалуй, знает о беременности больше чем предыдущие два. Где я могу его найти? Чимин чуть склонил голову. — Он редко выходит, но иногда гуляет в верхнем саду, около третьей террасы. Утром или ближе к вечеру. Его зовут Сонхва. Если не ошибаюсь, его муж — чиновник по земельным вопросам. Но сам омега — приятный и вежливый. — Понял. Спасибо. Чонгук уже собирался развернуться, но Чимин прищурился: — Ты уже готовишься к тому, чтобы понести ребёнка от Сокджина? Чонгук заставил себя улыбнуться, пусть даже внутри всё сжалось от глухого раздражения. — Это же моя обязанность… не так ли? Ага. Обязанность. Я могу понести только одно — тело Сокджина, если он попробует ко мне прикоснуться. Чимин кивнул. — Да. Верно. — Чимин улыбнулся ему. — Ладно, ступай уже. — Спасибо, — мягко ответил Чонгук. Теперь пора найти Сонхва. И выяснить, был ли он действительно осмотрен тем утром, когда лекарь покинул свой пост.

*

Третья терраса начиналась с мозаичного балкона, откуда открывался вид на каскадные сады — в эту пору пышно цветущие, с фонтанами, усыпанными лепестками. Утренний воздух был прозрачен, но свеж — запахи лаванды и влажной земли цеплялись за одежду, прятались в складках ткани. Чонгук заметил его сразу — омегу с чуть округлившимися чертами, с накинутым платком и чуть припухшими пальцами на животе. Вот он. Всё сходится. Чонгук подошёл ближе, не делая резких движений, и остановился в нескольких шагах. — Простите, вы — Сонхва? — голос его был вежливым, мягким, почти застенчивым. Омега повернул голову. — Да. Что-то нужно? — О, нет. Простите, если помешал. Я просто… Меня зовут Хираи. Я новенький в гареме. — Чонгук смущенно улыбнулся. — Мы раньше не виделись, но один из омег в гареме как-то упомянул, что вы… — он сделал легкий жест рукой к животу, — на седьмом месяце? Сонхва кивнул, не проявляя ни враждебности, ни особого интереса. — Всё верно. — Можно я присяду? — осторожно спросил Чонгук. — Мне просто… любопытно. Я раньше не общался с беременными омегами. Хотел бы знать, как вы себя чувствуете. Но если неудобно… — Садитесь, — устало махнул рукой Сонхва. — Спрашивайте, раз уж пришли. Чонгук сел рядом, соблюдая дистанцию. — У вас это впервые? — Да. — Всё проходит спокойно? — По-разному, — ответил Сонхва с лёгкой усмешкой. — Иногда нормально, иногда — тошнит от запахов, иногда не могу уснуть до рассвета. — А скажите, — осторожно спросил Чонгук, — это вообще возможно вызвать лекаря? Я несколько раз заходил в лекарственный корпус, но почти всегда там был только его помощник. — Ну… — Сонхва замялся, потом тихо добавил, — мой муж смог договориться, чтобы старший лекарь провёл полноценный осмотр. Хотя я не из гарема. Значит, беременным слугам и омегам при дворе нужна протекция, чтобы получить помощь. А в гареме — иначе. Там омег смотрят сразу, как приоритет. Чонгук мысленно закатил глаза. Словно ценность тела определяется тем, кто его коснулся. Император — значит, достоин ухода. Чиновник — подождите в очереди. — Ваш муж, выходит, очень заботится о вас, — сказал Чонгук уже с улыбкой. — Наверное, это помогает — когда есть такая поддержка. Сонхва чуть смягчился. В глазах мелькнула теплая искра. — Джихан очень заботлив, да. Он не всегда может быть рядом — много дел, заседаний, но... он всегда держит всё под контролем. Всё, что касается меня. Джихан, — машинально отметил Чонгук. — Чиновник. Разузнать больше. Кто его окружает, с кем в связке, кто его слушает. Он взглянул на Сонхву, снова — мягко, как будто просто из сочувствия. — А вы давно в браке? — Почти три года. Но только в прошлом году решились на ребёнка. — Понимаю... — кивнул Чонгук, и замолчал, словно собираясь с духом. Затем улыбнулся, опустив глаза: — А вы как думаете... Это страшно? Я только начал готовиться.. — Готовиться к чему? — Сонхва посмотрел на него внимательнее. И вдруг понял: — Ах... вы… готовитесь? Или вы уже… Чонгук застенчиво покачал головой: — Пока только готовлюсь. Но очень переживаю. Наверное, глупо. — Нет, — мягко возразил Сонхва, — это совсем не глупо. Страшно — да. Просто... не держите всё в себе. Чонгук кивнул. Внутри же, под спокойной улыбкой, мысли уже закручивались в другую сторону. Чиновник Джихан смог добиться того, чтобы его беременного мужа лекарь осмотрел лично. Дело в деньгах или связях. Чонгук поднялся. — Спасибо вам. Мне было очень важно услышать это. Правда. — Обращайтесь, если что, — ответил Сонхва. Чонгук вежливо поклонился, попрощался с лёгкой улыбкой — и пошёл прочь по мозаичному балкону, медленно, с видом всё того же застенчивого, немного потерянного омеги, размышляющего о будущем. Надо рассказать Тэхёну. Пусть выяснит, кто его покровитель. С кем он общается. И главное — с кем он не хочет, чтобы его видели.

*

Коридоры гарема были тише обычного — дневной зной впитал все звуки, оставив за собой только мягкий шелест шелка и шорох сухих листьев за окнами. Чонгук шёл медленно, опустив взгляд, пребывая в своих мыслях. Нужно идти к Чимину. Пусть поможет подготовиться к вечеру. Он свернул к покоям Чимина и уже протянул руку, чтобы постучать, как вдруг… замер. Из-за слегка приоткрытой двери донеслись голоса. Чонгук отдёрнул руку и, почти не дыша, шагнул ближе к щели между дверью и косяком. — …Ты правда влюбился в него? Ответ прозвучал спустя короткую паузу — ленивый, без прикрас, будто между глотками вина: — Чимин-и… Ты прекрасно знаешь, что я не позволяю себе любить. Такой как Хираи.. Он интригует. А я просто.. хочу кое-что проверить. Чонгук отпрянул от двери. Что здесь делает Сокджин?