22

— Проверить? — настороженно переспросил Чимин. — Ты говоришь так, как будто это... эксперимент. — Разве не всё здесь один сплошной эксперимент? — ответил Сокджин. — Мы в этом дворце всегда что-то испытываем. На себе, на других. Чувства — не исключение. Не дожидаясь ответа Чимина на эти слова, Чонгук исчез в повороте коридора, направляясь к своим покоям. Дверь за его спиной закрылась тихо, но внутри всё гремело. В висках пульсировало раздражение, под кожей — тягучая усталость, а в груди всё ещё горело от того, что услышал. Что он собрался на мне проверять? Чонгук сел на край кушетки и уставился в узор стены. Минут пять он просто сидел. Потом встал, умылся холодной водой — и только после этого снова направился к Чимину. На этот раз — уверенно. Дверь была приоткрыта, и, когда он осторожно постучал, изнутри донёсся уже только один голос. — Входи, — ответил Чимин. Сокджина уже не было. Чонгук прошёл внутрь, взгляд скользнул по пустому креслу, где, скорее всего, совсем недавно сидел первый принц. Воздух всё ещё хранил слабый след его феромонов. — Можешь мне помочь? — голос Чонгука был спокоен, как будто не таил в себе десятков вопросов. — Сегодня вечером… первый принц позвал меня к себе. Чимин слегка приподнял брови, а затем — улыбнулся. Мягко, даже понимающе. — Конечно помогу, — сказал он. — Присаживайся. Чимин подошел к одной из дальних ширм, где висели сверкающие ткани, поярче и потоньше, чем обычные гаремные наряды. Свет от тонких решётчатых окон ложился на пол узорами, и в тишине комнаты слышен был лишь шелест шёлка и лёгкий звон деревянных вешалок. — Чимин, — протянул Чонгук, словно между делом. — А какие омеги… нравятся первому принцу? Чимин приподнял бровь, не отрываясь от выбора ткани. — Ты про вкусы Сокджина? — Ну да. Раз уж я теперь в его личном гареме, — Чонгук усмехнулся краешком губ, — надо, наверное, соответствовать. Чимин покачал головой, извлекая на свет голубой ханбок с тонкой белой вышивкой по вороту. — Честно говоря, — сказал он, — не помню, чтобы он вообще кем-то интересовался. Ни в детстве, ни когда подрос. — Неужели совсем никогда? Ни разу не влюблялся? — удивился Чонгук, глядя, как Чимин перебирает следующий комплект — теперь из мягкого василькового шелка с матовым отблеском. — Он этого всячески избегал, — ответил Чимин, выбирая узкий пояс к одежде. — Любовь, по его словам, усложняет жизнь. — Почему? — Я не спрашивал, — пробормотал Чимин, затем добавил, чуть тише: — Но однажды у нас с ним был разговор о любви. — Правда? Когда? Чимин усмехнулся. — Он заметил, как я наблюдал за тренировкой младшей стражи. Там был капитан Мин. И Намджун. Ну и вот. Сокджин, естественно, решил, что я пялюсь на Намджуна. Чимин сморщился, словно сама мысль об этом была для него оскорбительна. — Ну и я признался Сокджину. Что смотрел не на Намджуна, а на капитана. Вот Сокджин и решил поговорить со мной о любви. Дать наставление. Как старший брат. — И что он сказал? Чимин вздохнул. Затем начал говорить — и в его голосе прозвучала уже иная интонация: мягкая, почти отстранённая, как будто речь шла не о нём самом, а о ком-то другом. Сокджин стоял, прислонившись плечом к деревянной колонне, в расстёгнутом ханбоке цвета морской пены. — Ты уверен, что капитан Мин к тебе что-то чувствует? Чимин сжал руки в рукавах. — Не знаю. Но я… я хочу ему признаться. Сокджин усмехнулся. — Чимин, — сказал он мягко. — Ты слишком романтичный. Я не говорю, что это плохо. Просто… опасно. — Почему? — Потому что любовь... требует, чтобы ты был уязвим. А у нас, здесь… — Сокджин качнул головой, — у нас на это нет права. — Но ведь ты тоже можешь влюбиться. Сокджин на секунду задержал дыхание. — Я не хочу, — он произнёс это почти с тоской. — Любовь заставляет делать глупости. Сдавать позиции. Ждать. Терпеть. А потом — страдать. — Но если ты никого не полюбишь — разве ты не будешь одинок? Сокджин холодно улыбнулся. — Лучше быть одиноким... чем оказаться у ног того, кто не выберет тебя. Он наклонился к Чимину. — Не спеши признаваться капитану. Только когда убедишься, что его сердце уже принадлежит тебе. Без остатка. — …Вот так и закончился наш разговор, — подытожил Чимин. — И с тех пор, мне кажется, он всё сильнее убеждал себя, что любовь — это для других. Не для принца. Чонгук молчал. Образ Сокджина, циничного и усталого от чувств, вставал перед глазами совершенно иным. И вдруг — сам, почти не думая, спросил: — А что насчет Намджуна? Чимин хмыкнул, выбирая между двумя оттенками подводки, и лишь потом ответил: — Вот странно, но и он — тоже. Никогда не был заинтересован. По крайней мере — явно. Хотя, поверь, поводов было полно. Он уселся ближе и начал аккуратно подводить Чонгуку глаза. — Омеги из гарема не просто глазели на них обоих. Один даже написал стих и подложил под дверь Намджуна. Мы потом целую неделю гадали, кто это был. Намджун ни словом не обмолвился. Просто отдал листок мне и сказал: «Скажи тому, кто это написал, чтобы в следующий раз был храбрее». Чонгук усмехнулся. — И что, никто не признался? — А кто посмеет? Это же Намджун, — фыркнул Чимин. — Ещё один случай был, когда слуга из внутренней кухни специально падал на колени каждый раз, когда Намджун проходил мимо. Якобы «спотыкался». Шесть раз подряд. — И что? — Намджун однажды просто подошёл и сказал: «В следующий раз, если споткнёшься, получишь урок фехтования. Лично от меня». Слуга больше не падал. Они оба рассмеялись — тихо, сдержанно, будто делились чем-то слишком личным для громкого смеха. В воздухе повисла пауза, насыщенная мыслями, и Чонгук нарушил её первым: — А чем тебе так нравится капитан Мин? Чимин смущенно улыбнулся. Чимин сбежал не специально. Просто — надоело. Омеги в зале снова обсуждали, кто из принцев появится на обеде, кто из слуг перешёл к кому в покои, и кто какую ткань купил у придворных ткачей. У Чимина разболелась голова от чужих голосов. Он шёл быстро, поднимая край длинного наряда, чтобы не зацепить подолом кусты жасмина. Внутри всё гудело от раздражения и чего-то ещё. Неопределённого. Тоскливого. Чимин свернул к павильону и остановился. На ступенях сидел мужчина, держа в руке палочку из дерева, на ней — пара журавлей, вырезанных из бумаги. Он то зажимал её между пальцами, то крутил, словно проверяя, не разлетятся ли птицы. — Я думал, здесь никого не будет, — произнёс Чимин. Мужчина обернулся. Он не вскочил. Не поклонился. Только кивнул и тихо спросил: — Хотите, я уйду? — Нет, — ответил Чимин. Он подошёл ближе, рассматривая журавлей. — Это вы вырезали? Мужчина кивнул, слегка поворачивая палочку между пальцами так, что бумажные птицы медленно закружились. — Хотите попробовать? — спокойно предложил мужчина, протягивая Чимину чистый лист тонкой бумаги. Чимин неуверенно пробормотал: — У меня, наверное, не получится. Это выглядит… сложно. Мужчина пожал плечами. — Тогда я покажу ещё раз. — А если и после этого не получится? — спросил Чимин, поправляя рукав, будто и вправду готовясь к поражению. — Ничего страшного, я покажу вам еще раз, — всё с тем же спокойствием повторил мужчина. — Всегда можно попробовать снова. Эта простая фраза, сказанная без раздражения, вызвала у Чимина неожиданное тепло. Он кивнул и взял предложенную бумагу. Край свернулся неровно, сгиб оказался кривым, а после попытки сделать «крылья» птица больше напоминала мятую салфетку, чем изящного журавля. — Простите… — пробормотал Чимин, опуская глаза. — Я такой неумелый. — Всё в порядке, — с той же мягкой уверенностью сказал мужчина. — Я могу показать ещё раз. Чимин молча наблюдал, как тот снова складывает бумагу — точно, неспешно, будто это не оригами, а дыхание. Простое, ритмичное, живое. Он попробовал снова. Когда последний сгиб был закончен, и перед ним оказался вполне узнаваемый журавль, Чимин замер — а потом расплылся в ослепительной улыбке. — Получилось, — прошептал он. — Правда получилось! Чимин посмотрел на мужчину с сияющими глазами. А потом в порыве чувств обнял его. — Спасибо вам большое! Мужчина вздрогнул от внезапного прикосновения. Он почувствовал, как мягкие руки сомкнулись вокруг его плеч, как тёплое тело омеги прижалось слишком близко. Он не успел даже выдохнуть — как Чимин, запоздало осознав, что сделал, отшатнулся. — Я… ой… простите, я… это было неловко! Простите, пожалуйста! — густо покраснев, Чимин чуть ли не поклонился и, не дожидаясь ответа, почти бегом скрылся за кустами жасмина. Мин Юнги сидел на ступенях павильона, глядя вслед исчезающему силуэту. Смущённый, но почему-то… очень счастливый.

***

Первый день, как император назначил Намджуна ответственным за надзор над младшей стражей. Сокджин и Чимин решили понаблюдать, как Намджун справится с новой ролью. — Хочешь поспорить, через сколько минут он начнёт давать указания всем вокруг, даже капитану? — хмыкнул Сокджин, поправляя ворот своего утреннего наряда. — Не спорю с теми, у кого всегда оказывается больше аргументов, — с улыбкой ответил Чимин. Они пришли на тренировочную площадку. Намджун стоял у невысокой ограды, наблюдая за строем. Рядом с ним стоял мужчина — в чёрной форме капитана, с платком на запястье, выцветшим от солнца. Они что-то обсуждали, не повышая голос. Намджун кивал, иногда указывал на отдельных бойцов, те меняли стойки. Когда Сокджин и Чимин подошли, Намджун улыбнулся им и обернулся к своему собеседнику: — Капитан, позвольте представить. Первый принц Сокджин и омега гарема Чимин. Капитан повернулся. Чимин застыл. Это был тот самый мужчина. Капитан тоже узнал его. На щеках проступил лёгкий румянец. — Мин Юнги, капитан младшей стражи, — произнёс он, склоняя голову. — Приятно познакомиться. Его глаза не смеялись, но в них было что-то нежное. Удивительно уместное. Чимин улыбнулся в ответ. Позже он поймёт, что влюбился в этот взгляд. А капитан в тот вечер подумает: этот омега — как странная музыка, которая сначала кажется слишком яркой, а потом ты ловишь себя на том, что напеваешь её во сне. — Вот тогда я и понял, что у меня появилась причина навещать тренировку младшей стражи почаще, — Чимин улыбнулся. Он отступил на шаг, оценивая получившийся образ Чонгука, и с лёгкой улыбкой кивнул: — Знаешь, Хираи, думаю, ты первый, кто обратил на себя внимание обоих принцев. Желаю тебе удачи сегодня вечером, о великий покоритель братских сердец.

*

Коридоры вели Чонгука всё ближе к покоям принца Сокджина. Свет от ламп на стенах мягко скользил по изгибам камня, отражаясь в полированных полах и будто подталкивая вперёд — к тому вечеру, от которого зависело слишком многое. Он свернул в боковой проход, и внезапно чья-то рука обхватила его запястье, притянув за угол. Сердце подпрыгнуло к горлу, и Чонгук дёрнулся, чтобы вырвать руку, но в полумраке он тут же узнал очертания фигуры, знакомую посадку плеч, запах кожи… — Тэхён?! — прошептал он. — Ты с ума сошёл? Я чуть не… — Прости, — перебил Тэхён, всё так же тихо, но с той хрипотцой, от которой у Чонгука каждый нерв отзывался дрожью. — Я просто хотел, чтобы ты знал… Я рядом. Первоначальная злость Чонгука растаяла в этом взгляде. Он выдохнул. Тэхён оглядел его. Медленно. Внимательно. Как художник — произведение искусства. — Красиво выглядишь. Чонгук закатил глаза и, чуть смущённо хмыкнув, ткнул его пальцем в бок: — Это всё макияж и наряд. — Нет, — глаза Тэхёна заблестели. — Это всё ты. Он притянул Чонгука к себе, одной рукой обхватив за талию, и прежде чем тот успел что-то сказать — поцеловал. Чонгук замер. На пару секунд. А потом… сдался. Он ответил на поцелуй — жадно, словно и правда именно этих губ ему не хватало весь день. Тэхён улыбнулся прямо в поцелуй. Мгновение длилось вечность. Чонгук отстранился. Тэхён улыбнулся, щёлкнув пальцем по подбородку Чонгука. — Свистни, если всё-таки грохнешь принца. Чонгук тихо рассмеялся. — Ладно. — За тобой никто не следил? — чуть приглушённо спросил Тэхён. — Слуга Ынбэ? — Нет. Сегодня его не видно. Тэхён кивнул. — Мы должны поговорить. Сегодня. — Да. У меня тоже есть новости, — согласился Чонгук. — Насчёт лекаря. Тэхён прищурился: — А у меня — насчёт Намджуна. — Тогда жди меня этой ночью. — А если Сокджин захочет, чтобы ты остался у него? — спросил Тэхён. Ответ пришёл незамедлительно. Чонгук поцеловал его. Коротко. С жаром. И прошептал прямо в губы: — Тогда мы скоро встретимся здесь, чтобы вместе спрятать его тело. Тэхён хрипло рассмеялся. Чонгук медленно вышел из укромного уголка. Он подошёл к высоким дверям, за которыми ждал вечер, полный намёков и опасностей, и, не колеблясь ни на секунду, постучал.

*

Покои Сокджина оказались совсем не такими, как представлял Чонгук. Здесь не было ни роскоши, кричащей о власти, ни ледяного величия, как в тронном зале. Только изящный порядок. Лаконичная гармония. Мягкий свет от ламп, приглушённый, как вечернее дыхание. — Проходите, — раздался знакомый голос. Сокджин стоял у окна. На нём был неброский, но тончайший по ткани и крою наряд в цвете белого песка, слегка расходящийся на груди. Свет от фонаря за окном золотил его волосы, будто вычерчивая нимб. — Хираи, — сказал он мягко. — Благодарю, что пришли. Чонгук поклонился: — Я пришёл, как вы пожелали, Ваше Высочество. Сокджин улыбнулся: — Я бы хотел обойтись сегодня без титулов. Если вам удобно, конечно. — Тогда… — Чонгук выпрямился, чувствуя, как легко колышется ткань рукавов. — Благодарю вас, Сокджин. Сокджин довольно заулыбался. — Присаживайтесь, — предложил Сокджин, указывая на столик у низкого дивана, где уже дымилась пара чашек чая. — Я подумал, что начать вечер лучше с разговора. До тех пор, пока ночь не заставит нас говорить иначе. Чонгуку это не понравилось. Последняя фраза принца была безупречно изящной, будто вырезана из дорогого шелка. Но в ней чувствовалась претензия на власть. На то, что ночь решит, а не они. И будто в этой игре Чонгуку уже отвели роль — молчаливую и покорную. Чонгук не подал виду. Сокджин налил чай в чашки из тонкого фарфорового чайника с узором в виде ветвей сливы. Затем отпил. И лишь тогда Чонгук поднял свою чашку, вдохнул аромат — терпкий, зелёный, с ноткой розмарина — и сделал осторожный глоток. — Омеги… — начал Сокджин, поставив чашку. — Это удивительное творение природы. О, нет, неужели сейчас будет речь из разряда— «вы такие нежные, такие хрупкие»? — мысленно простонал Чонгук, сохранив при этом вежливую улыбку. Сокджин продолжал: — Я часто задумывался, что же делает омег таким особенным. Почему ваш запах влияет на нас так глубоко. Почему он может выбить из равновесия, заставить потерять себя. Он поднял глаза на Чонгука. — Иногда я думаю: феромоны — это не просто запахи, — продолжил Сокджин, с интересом глядя на него. — Это… истории. Записанные природой. Коды. У кого-то — тревожные. У кого-то — манящие. У кого-то — опасные. Но есть такие… — он замолчал, будто подбирая слово, — …которые, однажды почувствовав, забыть уже невозможно. Чонгук сдержанно улыбнулся, поднося чашку к губам. Глоток был горячим. Мягким. Но в желудке будто застыло что-то холодное. Сокджин наблюдал. — Знаете, вы меня заинтересовали с нашей первой встречи. Когда мы случайно столкнулись в одном из коридоров дворца, — проговорил он. — Ваш запах… магнолии. Он зацепил меня. Чонгук медленно поставил чашку на блюдце, стараясь не выдать ни одной лишней эмоции. К чему он ведет? — Помните наш вчерашний разговор во время прогулку в саду? — мягко продолжил Сокджин, поднимаясь с места. Он подошёл к окну, на секунду задержав взгляд на тенях сада. Его шаги были плавными, как у кошки, которая не спешит, но всегда держит цель в поле зрения. — Конечно, — спокойно ответил Чонгук. Правая рука, скрытая под длинным рукавом, скользнула к волосам. Чонгук вынул из причёски тонкую серебристую шпильку. Острый металл лёг в ладонь. — Я рассказывал вам тогда про цветы. Помните, я говорил, что гвоздики пахнут, как феромоны моего папы? — Помню, — кивнул Чонгук. Голос его был ровным, почти ленивым. Но внутри — натянутой струной. — А затем я сказал, — продолжал Сокджин, — что розы пахнут в точности так, как феромоны Минёна. — Да, вы сказали это, — подтвердил Чонгук. — И я отметил, что аромат лилий в точности копирует феромоны Чимина. — Верно. Сокджин шагнул ближе. Теперь между ними оставалось всего пара шагов. — А помните, — произнёс принц медленно, почти вкрадчиво, — я сказал, что аромат магнолий в точности совпадает с вашими феромонами? Чонгук поднял глаза. Взгляд их встретился — тихий, выверенный, как острое касание клинка к горлу. Чонгук не ответил. Потому что этой фразы не было. Он знал это. И Сокджин знал это. Между ними повисла тишина — вязкая, медленная, как густой мед, под которым прячется яд. Сокджин больше не улыбался. Ни благородной усмешки, ни намёка на тепло. — Вы не омега. Не так ли… Хираи? Имя прозвучало как приговор. Чонгук не отвёл взгляда. Под длинным рукавом пальцы крепче сомкнулись на шпильке.