23

— То есть.. вы решили, что я не омега… только потому что, по-вашему, мои феромоны не пахнут в точности как цветы магнолии, что растут в вашем саду? — спокойно спросил Чонгук, будто речь шла о чьих-то неуместных шутках, а не о разоблачении, которое могло стоить ему жизни. Сокджин усмехнулся. Легко, почти по-доброму. — Это было бы… довольно наивно. Я не стал бы судить только по аромату, — принц медленно подошёл ближе, снова опускаясь на подушки. — Но вы ведь знаете, как работают феромоны. Их природа — в изменчивости. В реакции. В том, как они становятся ярче во время эмоционального возбуждения, испуга, стресса. Это наша биологическая рефлексия, не так ли? Чонгук внутренне напрягся. Не потому что испугался. А потому что понимал — вот оно. Этот разговор вошёл в зону, откуда не будет обратного пути. Тем временем Сокджин продолжал, будто делился какой-то научной теорией, не придавая ей веса: — Я пытался смутить вас. Пробудить эмоции. Заставить ваши магнолии расцвести сильнее. Но ваши феромоны никак не реагировали, оставаясь такими же спокойными. Я бы даже сказал — неестественно стабильными. Это… логично. Чонгук мысленно отдал должное наблюдательности принца. Но вслух он спокойно ответил: — Возможно, вы просто не способны вывести меня из состояния покоя. Он ожидал насмешки, острого замечания — может, отступления. Но вместо этого Сокджин… опасно прищурился. Губы Сокджина тронула кривая усмешка. — Давайте проверим. Его ладонь метнулась к плечу Чонгука, намереваясь притянуть ближе, губы — чуть разомкнулись… Но Чонгук был быстрее. Он перехватил запястье принца, и в следующее мгновение Сокджин оказался на полу, прижатый к циновке, а блеск шпильки в руке Чонгука оказался под самым горлом принца. — Не стоит, — выдохнул Чонгук почти шепотом. Его голос оставался ровным. Но пальцы на ручке шпильки дрожали от силы, с которой он себя сдерживал. Сокджин не сопротивлялся. Он смотрел на него снизу вверх, словно его никак не смутила эта ситуация. — Вы подтвердили мои подозрения, Хираи. Такую дерзость может позволить себе только альфа. Только тот, кому нечего терять. Чонгук ничего не ответил. — У меня есть ещё один аргумент, — добавил Сокджин, так и не изменившись в лице. — Я добавил в ваш чай афродизиак, вызывающий стремительное начало течки. Очень сильный состав. Почти невозможно не среагировать, если вы — омега. Чонгук мысленно выругался. Дерьмо. Так вот зачем принц так внимательно следил за мной, пока я пил. И за тем, как я дышу. Он… ждал. Чонгук медленно отстранился. — Если бы вы были омегой, — продолжал Сокджин, снова сев рядом с ним и поправляя рукав, — вы бы уже корчились от жара, а ваши феромоны густым облаком заполнили бы всю комнату. Но на вас отвар не подействовал. Как и на меня. Мы оба знаем, что это значит. — Возможно, я принимаю блокаторы, — бросил Чонгук. Но Сокджин только хмыкнул: — Разве они у вас остались? Осознание резко настигло Чонгука. Это был не Ынбэ. Это был он. Сокджин. Это он украл мои блокаторы. Чонгук резко поднялся и сделал шаг назад, но принц не двинулся. Сокджин продолжал смотреть Чонгуку в глаза. — Вы можете добровольно рассказать мне правду или мне придется казнить вас за попытку покушения на жизнь первого принца. Что выберете, Хираи? В груди Чонгука шумело. Он взвешивал. Если я расскажу ему правду… он может помочь. Я смогу начать действовать открыто. Но если он и есть отравитель? Или заодно с ним? Если он прикрывает кого-то из своих? Тогда… я подставлю и себя, и Тэхёна. А если принц воспользуется этим — всё дело пойдёт прахом. Ладно. Расскажу… не всю правду. Только часть. — Вы правы. Я не омега. Я… альфа. Сокджин молча слушал. — Но у меня не было выбора, — продолжил Чонгук тихо, вкрадчиво, почти исповедально. — Я притворялся. Не из прихоти. Не из лжи ради самой лжи. А потому что… мне нужно было спасти брата. Сокджин приподнял брови: — Так ваш брат не выдумка? — Он — всё, что у меня осталось, — ответил Чонгук, мысленно скривившись от этой лжи. Хорошо что в гильдии грамотно продумали мою лживую предысторию. Чонгук медленно выдохнул, будто сбрасывая лишнюю шелуху из дыхания, и начал рассказывать: — Мой младший брат… был совсем мал, когда умерли наши родители. Мы остались вдвоём. Я брался за любую работу: переносил грузы в порту, мыл полы в харчевнях, убирал за животными на конюшне. Лишь бы заплатили. Но всё равно денег не хватало. Даже на рис. Даже на тряпьё для брата. Чонгук на секунду отвёл взгляд. — Моему братику тогда не было и двух. Он часто болел. Мелкий, худой, грудь — как лист бумаги. Старенькая соседка, бабушка Пэк, согласилась присматривать за ним. Я приносил ей мешок риса, когда мог, и просил только одного — не оставлять его без присмотра. Он на секунду закрыл глаза. — И вот однажды, в столице, я услышал про дом развлечений для альф. Снаружи — словно павильон императорской музыки. Внутри — тихие голоса, благовония, чай и омеги, которые продавали товары… и себя. — И вы… — начал было Сокджин. — Нет, — оборвал его Чонгук. — Я не продавал себя. Владелец заведения выставил объявление мол: требуются молодой омега лет 18-22 на должность продавца с хорошей оплатой. Но владелец — пожилой омега, прижимистый и строгий — нанимал только омег. Чтобы гости чувствовали себя расслабленно. Чтобы всё пространство дышало гармонией. Чтобы даже голос продавца казался томным. Чонгук усмехнулся — сухо, безрадостно. — Поэтому я купил масло магнолии у старого аптекаря. Потратил на это свои последние монеты. Три дня не ел — живот крутило, как от удара. С того дня я стал омегой. Я стал Хираи. Сокджин не сводил с него взгляда. И в этом взгляде было нечто новое: не подозрение, не интерес. Что-то более тяжёлое. Глубокое. Нечто похожее на сожаление. — Но я получил работу: стоял у витрины, продавал и приносил им еду. А младший брат… иногда я брал его с собой на работу. Владелец заведения разрешал. Присматривал за ним, когда я работал. Он знал, что я сирота, знал, что он всё, что у меня осталось. Потому и не выгонял. Он резко выдохнул — как будто вынул из себя шип. — В один из дней в заведение зашёл купец. Богатый. В кольцах и с шёлком на поясе. С холодными глазами и улыбкой человека, привыкшего покупать и продавать всё. Он присмотрелся ко мне. Затем разузнал обо мне у владельца, что я всего лишь молодой продавец омега, который не продает себя здешним клиентам альфам. Купец… расплылся в улыбке. Он сказал мне, что у меня «взгляд нежный как у омеги, но тело стройное и сильное — как у альфы». Что, мол, диковинка. Сказал, что я выгляжу... выгодно. Чонгук сделал глубокий вдох. — Через день он вернулся. И сказал мне: «Я могу устроить жизнь твоего брата. У меня есть на примете одна благородная семья, которая не прочь усыновить его. Твой младший брат будет жить в тепле и достатке. Но ты — поедешь в столицу. В гарем. Как диковинный девственный омега из Прибрежного королевства.» Я согласился. Так я и оказался в гареме. Молчание повисло между ними — тяжёлое, как дождь перед грозой. Чонгук добавил тише: — Я не прошу прощения за свою ложь. И не жду понимания. Но теперь вы знаете, почему я притворялся. У меня просто не было выбора. Ради благополучия моего младшего брата я сделал всё, что в моих силах и нисколько не стыжусь этого. Молчание растянулось, как натянутый шелковый шнур на веере: блестящий, хрупкий — готовый лопнуть от малейшего движения. Ну? Купился принц на это или нет? — думал Чонгук, почти сдерживая дыхание. — Он поверил? Или сейчас усмехнётся, как над бродячим актёром? Сокджин молчал. Но что-то в выражении его глаз изменилось — холод ушёл. Осталась… тень боли. Или понимания? Он медленно взял Чонгука за руку. Легко. Тепло. Осторожно. — Это… — проговорил Сокджин почти шёпотом, — очень благородно. Жертвовать своей жизнью ради жизни родного человека, особенно ребёнка… Не каждый способен на такое, даже если любит. А вы… Он сжал пальцы Чонгука чуть крепче. — Прошу прощения. Я слишком увлёкся логикой. Ваш рассказ открыл мне глаза. Сокджин отвёл взгляд, на секунду словно растеряв королевское достоинство. Его плечи чуть поникли, и он выглядел не как принц — а как человек, которому стало стыдно. — Я судил вас по феромонам, как по карте. Как будто вы — не человек, а формула. А вы… — он снова посмотрел прямо, — оказались куда сложнее. И честнее, чем я ожидал. Чонгук ощущал, как напряжение в груди понемногу оседает. Как будто кто-то развязал слишком тугой пояс на его животе. Он поверил. Он поверил… На секунду стало даже неловко. Я только что обманул человека, который смотрит на меня как на героя. Но Чонгук быстро прогнал эту мысль. Сейчас не время для самобичевания. Я выполняю приказ. У меня есть цель. А если бы он оказался отравителем? Вместо этого он учтиво поклонился. — Простите меня, Ваше Высочество, — тихо произнёс Чонгук, — за то, что… приложил шпильку к вашему горлу. Я не должен был. Сокджин посмотрел на него с неожиданной мягкостью. — Я первый нарушил границы, — сказал он спокойно. — Хотел поцеловать человека, который не дал на это права. Это моя ошибка. Ваша реакция была естественной. Даже… справедливой. Сокджин ненадолго замолчал, снова разглядывая лицо Чонгука — уже не как подозреваемого, не как диковинного омегу, а как человека, чей поступок сломал привычные рамки. Он мягко, без особой надежды спросил: — Вы не раскроете мне своё настоящее имя, не так ли? — Оно окончательно исчезло в тот день, когда я прибыл в гарем, — тихо ответил Чонгук. — С тех пор для всех я Хираи. Сокджин кивнул. — Понимаю. Волнительное напряжение улеглось, но внутри всё ещё клубилось то, что нельзя было назвать злостью или страхом. Скорее — навязчивое подозрение. Постепенное, липкое, въедающееся в кожу, как масляный след от благовоний. Чонгук все же решился задать этот вопрос принцу. — Почему вы были уверены том, что у меня… не осталось блокаторов? Сокджин молчал. Лёгкий свет вычерчивал на его лице мягкие, почти усталые тени. Он избегал взгляда Чонгука, как будто пытался подобрать слова — или хотя бы оправдание, которого не существовало. — Потому что я позаботился об этом, — произнес он наконец. — Я… дал указание одному из слуг, который обслуживает покои моего папы. Я попросил его войти в ваши покои и обыскать на наличие блокаторов. Он их нашёл. Тот слуга… Образ всплыл внезапно, будто кто-то вытолкнул его из глубин памяти. Шорох шагов за спиной. Ощущение взгляда на затылке. Тот, кто следил за Чонгуком, пока он направлялся к лекарю. До этой минуты Чонгук был уверен: за ним следил человек Ынбэ. Это казалось логичным — после их беседы, после вопросов о течке, после тихого давления, окутанного ароматом гвоздик. Но теперь… Холод пробежал по спине. Слишком много совпадений. Слуга из внутренней смены. Уверенность в маршруте. И — самое главное — взгляд: настойчивый, лишённый страха. Взгляд того, кто выполняет не приказ вышестоящего, а поручение покровителя. Того, кто готов заглянуть в чужую комнату, если за этим стоит принц. Значит, слежка началась ещё до кражи капсул? Значит, Сокджин не просто сомневался — он.. охотился? Чонгук молча обдумывал услышанное. Сокджин тяжело вздохнул. — Он принёс их мне. Я надеялся, что смогу понять вас больше. Но… ваши блокаторы были универсальными. Я знал, что такие капсулы принимают и альфы, и омеги. Это ничего не доказало. Только добавило сомнений. Сокджин посмотрел прямо на Чонгука. — Мне правда жаль. Я не имел права забирать у вас то немногое, что давало ощущение безопасности. Особенно зная, через что вы прошли. Я… не горжусь этим. Я просто… не знал, как ещё добиться правды. Чонгук молчал, вглядываясь в лицо принца. Он ждал подвоха. Искал ложь. Но её не было. Только эта странная, чуждая для аристократа уязвимость. И почему-то… это подействовало. — Я вас прощаю, — ответил Чонгук. — Потому что вы хотя бы не пытались украсить это оправданиями. И потому что… я всё равно бы вам не поверил, если бы вы начали юлить. Сокджин лучезарно улыбнулся, словно груз, который он нес с момента первой догадки, только что сошёл с его плеч. — Спасибо, — тихо сказал он. — Это… больше, чем я заслужил. И в следующее мгновение он чуть наклонился — и, прежде чем Чонгук успел отпрянуть, мягко коснулся его ладони губами. Поцелуй был лёгким, почти невесомым, как прикосновение шелкового лепестка. Чонгука резко одернул руку. — Вы же теперь знаете, что я альфа… — пробормотал он, глядя на него с недоумением. — Почему вы… Сокджин усмехнулся. — Да, я знаю, — проговорил он негромко. — Но вы всё ещё числитесь в моем личном гареме. Чонгук медленно выдохнул и чуть прищурился, как будто обдумывал что-то неловкое. Наконец, он всё-таки спросил: — Раз вы теперь знаете, что я не омега… Есть ли смысл мне находиться в вашем личном гареме? Я ведь не смогу родить вам наследника. Вряд ли от меня теперь будет польза. Сокджин слегка нахмурился, но в его лице не было раздражения. Только сдержанная задумчивость. — Не беспокойтесь, — произнёс Сокджин, — то, что вы числитесь в моем личном гареме, ни к чему вас не обязывает. Сокджин молча смотрел на Чонгука несколько секунд, будто взвешивал в уме ответ, но в итоге лишь мягко кивнул: — Я всё равно не готов… — его голос прозвучал глухо, как будто слова пробивались сквозь плотную завесу мыслей, — не готов к тому, чтобы заводить с кем-либо отношения. Будь то омега или альфа. Он резко поднялся, как будто и сам удивился собственной откровенности, подошёл к боковой стенке покоев и отворил створку резного шкафа. Из его глубины он извлёк кувшин — из плотной глины, перевязанный шёлковой нитью. Видно, что напиток хранился здесь не для гостей, а для себя. — Он выдержанный, — прокомментировал Сокджин почти небрежно, — я припрятал его ещё до первого сезона цветения. Когда ещё верил, что гарем — это что-то, что можно принять как данность. Принц плеснул себе в чашу янтарной жидкости и, обернувшись, вопросительно посмотрел на Чонгука, но он покачал головой. — Спасибо, не нужно. Сокджин не стал настаивать. Он снова сел рядом за низкий стол, прежде чем сделать глоток. Алкоголь обжёг его горло — и, кажется, согрел не тело, а воспоминания. Чонгук изучал его молча, прислушиваясь к ощущениям. В этой тишине было нечто странно личное. Как будто он случайно оказался внутри чужого, тщательно запертого пространства. — Ваши слова, — осторожно начал Чонгук, — довольно… необычны для принца. Вы сказали это так, словно для вас не имеет значения, кто перед вами — альфа или омега. Как будто вы в любом случае не хотите никого подпускать близко. Сокджин слегка улыбнулся, но в его улыбке не было света. Только нечто усталое, опалённое. — А разве это так странно? — тихо ответил он, глядя в прозрачную гладь напитка. — Слишком рано я увидел, во что превращаются связи, если к ним подмешать власть, долг и ожидания. Особенно — ожидания чужих людей. Императорский двор превратил любовь в инструмент, в лотерейный билет и политическую сделку. Он снова отпил. В этот раз медленнее, будто запечатывая за глотком горечь. — Мне с детства говорили, что я должен выбрать омегу, который родит сильного наследника. Учителя, советники, отец.. Все говорили, что я должен смотреть не на характер, не на личность, а на рождение, фертильность, родословную. И я… я пытался. Вглядывался. Оценивал. Сравнивал. Он поставил чашу на стол, пальцы чуть дрожали, но голос оставался твёрдым. — Но каждый раз, когда я смотрел в глаза очередного омеги, я чувствовал только… вину. Будто предаю самого себя. Он замолчал, будто остановившись у края слишком откровенного признания. Чонгук молчал. Но что-то в его взгляде подталкивало — не грубо, не настойчиво, но ясно: говори дальше. И Сокджин заговорил. — Я не хочу, чтобы на меня смотрели, учитывая лишь мой статус, — он криво усмехнулся. — Мне не нужен ещё один человек, который смотрит на меня как на "принца". Я хочу… — он не договорил. Только махнул рукой, будто отгоняя невидимую мысль. Повисла тишина. Не неловкая — плотная, как туман на утреннем лугу. И в этой тишине Чонгук впервые понял, что Сокджин тоже был в ловушке. Только клетка у него — позолоченная, но оттого не менее жестокая. Сокджин, всё ещё молча глядя в чашу, снова поднял её и выпил. Уже не торопливо — быстрее, как будто хотел заглушить не вкус, а воспоминания. В воздухе повисла усталость, будто принц внезапно позволил себе быть обычным человеком. Чонгук наблюдал молча, выжидая, когда пауза наполнится смыслом, прежде чем нарушить её: — Может… вы всё же встретите свою любовь. И тогда измените своё мнение. Он не знал, зачем это сказал. Не потому что верил в сказки. Просто… что-то в лице Сокджина сейчас напоминало трещину на мраморе — тонкую, но безвозвратную. Хотелось заклеить её хотя бы словами. Сокджин вдруг рассмеялся. Коротко, сипло. И тут же усмехнулся — горько, криво, с каким-то почти мальчишеским разочарованием. — Не знаю, — пробормотал он, — я не думаю, что любовь так уж прекрасна, как о ней пишут в книгах и поют в стихах. Пьяный Сокджин откровеннее, чем трезвый, — подумал Чонгук. — Почему вы так думаете? — спросил он вслух. Сокджин повернул чашу в руках, глядя, как остатки напитка медленно стекают по глиняным стенкам. — Потому что любовь — это не благо. Это… кандалы. Сокджин сделал ещё один глоток. Чаша опустела, и он, небрежно поставив её на край столика, лёг на пол. Затем глядя на Чонгука, тихо добавил: — И я это понял ещё в детстве. Принц перевёл взгляд на потолок. Перед его глазами начали проноситься тени прошлого.