25

Утро было тихим. Таким тихим, что даже ветер не шевелил ставни. Императорский дворец будто затаился, спрятав под шёлковыми стенами свои тайны и печали, как драгоценности в потайной ларец. Сокджин проснулся очень рано. Воздух был прохладным, и по коже бежали мелкие мурашки, когда он, босиком, сошёл с постели. Он тихо приоткрыл ширму, за которой находилась гостиная. И остановился. На циновках, рядом, плечом к плечу, спали двое. Папа и Минён. Их дыхание было ровным, глубоким — тяжёлым от вина и бессонной ночи. Пустые кувшины валялись возле низкого столика, а в воздухе витал густой, тёплый, слегка терпкий запах вина, с примесью феромонов — гвоздики и розы, впитавшихся в подушки, волосы, ткани. Сокджин поморщился. Запах был слишком сильным, приторным, как переспевшие фрукты в жару. Как они могут так спать? — подумал он с невольной детской строгостью. — Неудобно же. И холодно. Он взглянул на папу. Ынбэ дрожал — от прохлады рассвета, от переутомления, от всего, что произошло прошлой ночью. Сокджин стянул одеяло со своей постели и аккуратно, чтобы не разбудить, он накрыл папу до плеч, пригладил выбившуюся прядь волос. Минён тоже дрожал. Сокджин застыл. Он посмотрел на Минёна, как на чужака. Как на вора, который много лет назад выкрал у его семьи тепло, радость, папины улыбки. Но после вчерашнего разговора.. Он не добрый. Но и не злой. Сокджин не понимал, что это было — слабость? признание? усталость? — но видел: Минён тоже сломлен. Просто — по-своему. Он стоял в нерешительности. Сердце упиралось в грудную клетку, как рыба в сеть. А потом… Сокджин вытянул из шкафа второе одеяло и, задержав дыхание, накрыл им Минёна. Он не должен мёрзнуть. Не сегодня. И тут… в воздухе что-то переменилось. Словно в комнату проникло горькое, пронзительное утро. Холодное, как ветер в горах. А потом Сокджин узнал этот запах. Горечавка. Феромон альфы. Дверь тихо скрипнула. Сокджин повернул голову. На него смотрел мальчик. Он стоял, держась за дверной косяк, в простом синем ханбоке. Маленький, но с гордо приподнятым подбородком. И с глазами, в которых было нечто… слишком взрослое. Сокджин сразу понял, кто это. Намджун. Сын Минёна. Он видел его лицо издалека. Но никогда — вот так. Близко. Один на один. И вдруг — тишина стала другой. В ней была не просто утренняя прохлада. В ней было напряжение. Намджун шагнул вперёд. Осторожно. Почти бесшумно. Глаза его перебегали от циновки к Сокджину, от лиц спящих омег к одеялам, к пустым кувшинам. И остановились на Сокджине. Их взгляды встретились. Две пары детских глаз — слишком внимательных для их возраста. Взгляд Намджуна был не враждебным. Но — настороженным. Словно он не знал, что ожидать. Сокджин тоже не знал. Мы не друзья. Наши папы — никогда не были друзьями. Нас самих называют соперниками. Нас учат, что однажды только один из нас унаследует трон. Но сейчас... Сокджин взглянул на одеяло, которым накрыл Минёна. Потом снова на Намджуна. Тот всё понял. Что-то в выражении Намджуна стало мягче. Он шагнул ещё ближе. Зашёл в комнату, прошёл мимо Сокджина — и сел на колени рядом с Минёном. Осторожно подоткнул одеяло к телу папы, как будто хотел, чтобы тот точно не замёрз. Всё было настолько тихо, что даже тонкий шелест ткани прозвучал громче обычного — как будто каждый их жест имел значение, которого взрослые не заметили бы. Но они — дети двух самых одиноких омег во дворце — замечали. Спустя несколько секунд, Намджун прошептал: — Спасибо, что укрыл моего папу. Сокджин тихо ответил: — Не за что. Они оба замолчали. Не сговариваясь, они сели рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать друг друга. Прошло несколько минут. Сокджин, не отрывая взгляда от лица Ынбэ, проговорил: — Я не видел, чтобы мой папа когда-нибудь так много пил. — А я не видел, чтобы мой пил с кем-то. Сокджин почувствовал, как в груди что-то качнулось — тонко, болезненно, как струна. Он ожидал, что Намджун будет удивлён тем, что его отец напился. Что он спросит: «Почему? Что случилось? Он же никогда не пьёт...» — но этого не последовало. В голосе Намджуна не было тревоги. Только удивление оттого, что его папа пил не в одиночестве. И Сокджин осознал. Минён тоже одинок. По-своему. Он не плачет, как Ынбэ. Он пьёт. Молча. С крепко сжатыми губами, с маской легкомыслия и блеском в глазах, как у актёра в маскараде. Но одиночество — одинаковое. Что в слезах, что в вине. Сокджин опустил глаза. Взгляд вперился в пол, где тени от занавесок плясали, как водоросли в пруду. Мысли путались, но одно он знал точно: никто из них — ни Минён, ни Ынбэ — не заслужил быть таким одиноким. Никто не должен был засыпать с пустыми глазами. Он собирался что-то сказать — может, о погоде, о чае, о чём-то безопасном, — но Намджун опередил его. — Ты был здесь всю ночь? — тихо спросил он. Сокджин кивнул. — И слышал их разговор, да? — Да. Намджун не задал следующий вопрос. Просто ждал. Сокджин положил руки на колени. — Мой папа плакал. Я проснулся и хотел пойти к нему. Но тогда… пришёл твой папа. Намджун молча слушал. Взгляд его стал напряжённым. Сокджин продолжил: — Он сказал моему папе, что пришёл поговорить. Что они никогда по-настоящему не говорили, хотя столько лет жили рядом. Он сказал, что увёл императора. И что думал, что мой папа его ненавидит. Что ждал, что его отравят. Или хотя бы — тебя. Намджун застыл. На секунду он словно перестал дышать. — А мой папа сказал, что не винит его. Что император — сам сделал этот выбор. Что его невозможно увезти, как курицу с двора. Намджун фыркнул. Сокджин горько усмехнулся. — Мой папа сказал… что с самого начала знал, что будут и другие. Но ему всё равно больно. Потому что любит. Намджун поёжился. Словно это признание задело какую-то его очень тонкую, личную струнку. — А мой? — хрипло спросил он. Сокджин посмотрел на него. — Он сказал, что… не любит императора. Сказал, что просто хотел хорошей жизни. Для себя. И для тебя. — Он правда так сказал? — Да, — кивнул Сокджин. — И сказал, что не боится, если мой папа расскажет это императору. Что… может, император даже рассмеётся. Потом мой папа сказал, что, наверное, всё равно любит императора. И спросил: «Это глупо?» А твой папа сказал — да. Это глупо. И налил ещё вина. Сокджин замолк. Слова больше не шли. Намджун тоже молчал. Они снова переглянулись. Не как соперники. А как дети, которые… поняли: у каждого из них дома есть тишина. Только у одного — тишина с запахом слёз, у другого — с запахом вина. — Твой папа… он плачет, — сказал Намджун после паузы. — А мой… просто уходит в себя. — Я думал, ты не любишь моего папу, — честно сказал Сокджин. Намджун ответил: — А я думал, ты ненавидишь моего. Они оба вздохнули. И на секунду — будто что-то изменилось в комнате. Невидимая нить протянулась между ними. Сначала хрупкая. Потом — тонкая, но крепкая, как золотая шёлковая нить в вышивке. Они оба снова посмотрели на своих пап. И каждый из них подумал об одном и том же. Он такой же, как и я. — Может, позовём слугу, чтобы принес для них опохмелительный суп? — вдруг пробормотал Намджун. — Мой папа всегда его пьёт, когда выпивает. Сокджин удивленно воскликнул: — Существует такой суп? Намджун прищурился. Губы мальчика дернулись в хитрой усмешке. — Странно, ты же старше меня. Разве ты не должен знать больше? Всё-таки первый принц. Он сказал это небрежно, но с каким-то почти игривым, озорным нажимом. Без злобы. Просто поддразнил. Сокджин заморгал, не ожидая от этого тихого, сдержанного мальчика такой реплики. — Откуда бы мне знать? Мой папа вообще не пил до этого… — голос его прозвучал надменно, но на губах уже расползалась улыбка. — Отговорки, — хмыкнул Намджун, пожимая плечами, будто сомневался в истинности этих слов. Сокджин надул щёки: — Это вовсе не отговорки! — Отговорки. — Нет! — Да! — Мнннх.. — раздался хриплый укол сна из-под одеяла. Минён повернулся, прижав ладонь ко лбу, и зашипел. — Мммм... — Ынбэ тоже уткнулся в одеяло, мучаясь от головной боли. Намджун едва сдержал хохот, прикрывая рот ладонью. Сокджин зажал себе рот рукавом. Его глаза округлились, как у нашкодившего котёнка. И тогда Намджун, блеснув глазами, прошептал: — Кто первый принесёт опохмелительный суп — тот круче всех! И с этими словами сорвался с места, как молния, выскальзывая за дверь, будто стрелка часов рванула вперёд. — Эй! — только и успел выдохнуть Сокджин и тут же кинулся за ним, чуть не опрокинув подушку и задев ногой пустой кувшин. Шёлковые занавеси затрепетали. Один за другим мальчики выскочили из покоев, на ходу сдерживая смех и пытаясь обогнать друг друга. По коридору, устланному коврами, скакали босые ноги. Лица их пылали от волнения, движения были неуклюже-торопливыми, но в этой спешке — было нечто почти священное. Пара слуг в коридоре едва успели отступить, один из них выронил поднос, а второй ойкнул, прижав к груди свиток. — Ваше Высочество! — в унисон вскрикнули они, но те уже исчезли за поворотом, будто налет ветра пронёсся мимо. Сокджин чувствовал, как в груди разливается тепло. От смеха, от лёгкости, от звука их шагов по камню. Это было нелепо. Глупо. Но здесь не было тишины, в которой взрослые прятали раны. Впервые за долгое время, Сокджин чувствовал себя живым. Не старшим сыном. Не будущим наследником. Не щитом от слёз своего папы. Просто — мальчиком. Он бегом влетел на кухню вслед за Намджуном, оба одновременно чуть не сбили повара с ног. — Опохмелительный суп! — воскликнули они в унисон. — Быстро! Слуги сначала остолбенели. А потом — кто-то из них сдержанно усмехнулся. Видимо, даже дворец не был готов к тому, что в нём, наконец, смеются дети.

*

За низким столом было уютно. Слуги, как по волшебству, принесли подносы: детям — мягкий омлет с овощами, рис и сладкие бобы, взрослым — крепкий, насыщенный суп с корнем хвоёй и ферментированными ростками редиса. Минён и Ынбэ, оба бледные и с припухшими веками, тихо прихлёбывали похмельный отвар. Ынбэ чувствовал себя… странно. Сын видел его таким. Смешанным с вином. Спящим на полу. Так ещё и рядом с Минёном. Но Сокджин не казался ни расстроенным, ни разочарованным. Напротив. Он был каким-то почти весёлым, по-детски оживлённым. Когда Ынбэ перевёл взгляд на Намджуна, то почти сразу понял: дело в нём. Он откашлялся. — Дети, мы хотим извиниться перед вами. Минён удивленно приподнял бровь. — Мы? — переспросил он. — За что это? — За то, что вы застали нас в весьма удручающем состоянии. И большое спасибо за суп. Сокджин спокойно кивнул: — Не за что, папа. Намджун улыбнулся Ынбэ и обратился к Минёну: — А чего это ты не извинялся до этого, пап? Я же столько раз приносил тебе эти супы. Минён взъерошил ему волосы, чуть ласково, чуть раздражённо: — Закрой рот и ешь давай. Намджун усмехнулся и вновь принялся есть. Наступила короткая тишина. Минён, прихлёбывая суп, вдруг взглянул на Сокджина и спросил, как бы между делом: — Сокджин-а, какие у тебя планы на сегодня? Сокджин удивлённо моргнул. Минён редко с ним разговаривал напрямую. Точнее никогда. — Урок верховой езды, — ответил он сдержанно. Минён кивнул и, обернувшись к Намджуну, добавил: — Тебе бы тоже не помешало. Глаза Намджуна засияли. Он поднял голову и с трудом сдержал улыбку: — Правда? Спасибо, папа. Затем, повернувшись к Сокджину, он заговорщицки шепнул: — Я тебя и в этом уделаю. Сокджин закатил глаза: — Мечтай. Я дольше тебя учусь. Ынбэ смотрел на них. На его лице расцвела неуверенная, чуть изумлённая улыбка — как будто он не знал, что такое возможно. Что его сын может смеяться за одним столом с сыном Минёна. И в этот момент он поймал взгляд Минёна. Тот тоже смотрел на детей. И когда заметил улыбку Ынбэ — тоже улыбнулся. Не вызывающе. Не насмешливо. Просто… по-человечески. И Ынбэ, на миг, позволил себе поверить, что, может быть, кое-что всё же можно начать сначала. С малого. С чаши супа. С одного взгляда. С доверия, которое, как и любое утро, рождается в тишине.