26

Тёплый свет полуденного солнца мягко стекал по стенам покоев, как мёд по фарфору. За решётчатым окном журчал ручей, словно бормотал себе под нос какую-то старую сказку. Лепестки жасмина дрожали в воздухе, словно пылинки из сна, и этот запах — сладкий, туманный — вился в тишине комнаты, пронизывая ткань, кожу, мысли. Сокджин сидел за низким столом, ссутулившись над тетрадями. Перо поскрипывало, чернила медленно впитывались в тонкую бумагу. Он поджимал губу, сосредоточенно выводя сложный термин: вторичная гормональная волна у омег в период вынашивания альфа-детёныша... — Знаешь… — ленивый голос прорезал покой, как пальцы по воде. — Иногда мне кажется, мы с тобой — не принцы. А быки-осеменители. Сокджин вздрогнул. И без того тонкая линия чернил дрогнула, оставив на странице пятно. Он медленно поднял глаза. Намджун лежал на полу, закинув руки за голову, с задумчивым выражением на лице. Рубашка задралась, открывая тонкий загар на животе. В уголке губ играла усмешка — мальчишеская, но в ней было что-то усталое. Он уже наскоро нацарапал свои ответы, едва прослушав лекцию, и теперь скучал с видом человека, которого заставляют дышать по инструкции. Сокджин усмехнулся. — Тебя тоже фраза учителя задела? — Ещё как! Когда он с важным лицом сказал: «ваша задача — распространять наследие». Мне прям захотелось начать бегать по саду и мычать, — Намджун перевернулся на бок, глядя на брата. — Он говорил об этом так… как будто это что-то вроде… утренней зарядки. Встань, сделай дело, подари престолу очередного младенца и иди дальше. — И преподнес он это с тонкой ноткой юмора, — добавил Сокджин. — «Это не только обязанность, но и удовольствие». — Угу. Всё равно что сказать: «Вот твоя миска каши, принц, и ложка тоже из золота, наслаждайся». — Намджун потянулся, раскинулся на полу и небрежно поинтересовался: — А тебе кто-нибудь нравится? Сокджин оторвался от текста: — Что? — Ну… — Намджун поднял бровь. — Кто-нибудь. Может, Чимин? Сокджин поморщился: — Серьёзно? Чимин? Он же буквально наш младший брат. Я вытирал ему сопли, когда он ревел из-за поломанного веера. Нет уж. Это было бы… Сокджин замолчал. Слишком странно было даже думать об этом. Намджун ухмыльнулся: — Ну, мало ли. Он теперь красивый, все так говорят. У него феромоны сладкие. — А у каких омег они не сладкие? — фыркнул Сокджин. — Хорошо-хорошо, — Намджун поднял ладони. — А кто тогда? Я видел, как на тебя смотрят слуги-омеги. Сокджин рассмеялся: — Это случайно не те самые, которые каждый раз спотыкаются возле тебя, чтобы ты их «случайно» подхватил? Намджун вздохнул: — Они глупые, если полагают, что меня можно этим завоевать. — Да ну? — Сокджин хохотнул. Намджун пожал плечами: — Да. Не люблю слабых омежек. Мне нравится сила духа. Уверенность. А не кроткая покорность. Отложив перо, Сокджин хитро прищурился, глядя на Намджуна: — Тогда возьми в мужья альфу. Намджун повернул к нему голову. Сокджин ожидал, что сейчас на него полетит подушка, но Намджун отреагировал совершенно иначе. — Может, и возьму, — протянул он тихо, почти лениво, но в голосе явно звучал вызов. Сокджин моргнул. — Тебе что, нравятся… альфы? Намджун не ответил. Он широко зевнул и прикрыв глаза, продолжил как ни в чем не бывало: — Хватит обо мне. Что представляет собой ключ к сердцу первого принца? Сокджин опустил взгляд. — Ничего. — В смысле? Сокджин долго думал, прежде чем заговорить. Говорил негромко, но с нарастающей твердостью: — Я закрыл своё сердце от всех. Он вздохнул. Глубоко, как будто выныривал из собственных мыслей. — Мы с тобой, Намджун, просто билет к спокойной жизни. К дворцовой привилегии. Мы — принцы. Кого бы мы не выбрали в мужья или в гарем, нам никто не откажет, потому что мы наследные принцы. Разве это любовь? Он поднял взгляд. В нём было что-то взрослое. Что-то, чего не должно быть в глазах четырнадцатилетнего мальчика. — К тому же я не хочу повторить судьбу папы, — продолжил Сокджин. — Не хочу любить… и быть отвергнутым. Лучше не любить вовсе. Намджун ничего не ответил. Сокджин тоже молчал. Он посмотрел на Намджуна. Взгляд их пересёкся. Мягкий, долгий, странно тихий. Что-то скользнуло между ними. Что-то неясное. Почти неслышное — как вдох. Молчание затянулось. Но не тяготило. Оно было… плотным, как плотная ткань в прохладное утро. За окном пролетела птица. И от этого крошечного звука Сокджин вдруг почувствовал, как сжалось что-то внутри. Незаметно. Но надолго. Он отвёл взгляд. — Ты уже закончил с заданием отца? Намджун скривился. — Вроде того. Надеюсь, он не заставит снова его переделывать. Сокджин усмехнулся, но внутри у него зазвенело что-то другое. Что-то, чему он пока не знал названия.

***

Окна, распахнутые в сад, впускали внутрь тепло: влажное, душное, с ароматом цветущих слив и старого дерева. Сквозь занавеси пробивался утренний свет, рассыпаясь на столе янтарными бликами. Чай в чаше Сокджина дымился, медленно выдыхая пар, и сливался с тем туманом, что застилал его мысли. — Ты стал ещё краше, Джин-и, — заметил Ынбэ. — Омеги в коридорах заглядываются на тебя. Сокджин молча откусил кусочек груши. — Может, уже пора задуматься о собственном гареме? — осторожно продолжил Ынбэ. — Мне только шестнадцать, — ответил Сокджин, без раздражения, но с упрямством в голосе. — У меня пока нет ни желания, ни потребности в этом. — Это не всегда про желание, — вздохнул Ынбэ. — Это про будущее. Про семью. Про наследие. Про любовь в конце концов. — Мне это не интересно, папа, — мягко сказал Сокджин, не поднимая взгляда. Омеги из гарема шептались в коридорах, покусывали губы, смеялись чуть громче, когда проходил мимо. Но Сокджин не обращал внимания. Первый принц был хорош собой — высок, с горделивой посадкой головы, резкими скулами, и мягким взглядом, в котором читалась внутренняя сила, а не только внешняя красота. И всё же он оставался один. По собственному выбору. — А что насчёт Чимина? — осторожно спросил Ынбэ, отпивая бульон. — Он же буквально ребёнок, папа, — сдержанно усмехнулся Сокджин. Ынбэ поднял ладони в жесте примирения. — Я просто спросил. Вдруг… — Никаких вдруг. Это было бы… странно. — Сокджин категорически мотнул головой. — Ну, всё равно подумай, — сказал Ынбэ чуть строже. — Гарем — это не только про близость. Это про семью. Про союзников. Про тех, кто будет рядом, когда я… — он замолк. Сокджин вздохнул. Затем быстро допил чай и поднялся из-за стола. — Я подумаю, папа. Но уже в дверях добавил: — Позже. И ушёл, легко, словно сбрасывая с плеч тему, которая придавливала сильнее, чем меч.

***

На тренировочном поле стоял утренний свет, рассеянный, чуть пыльный — через вуаль пара, поднимавшегося от разогретой земли. Под ногами хрустела подстелка из выпрямленного камыша. Сокджин сжимал в руке меч, а Намджун стоял напротив. У пятнадцатилетнего второго принца, внезапно увлекшегося тренировками, расправились плечи, голос стал ниже, но внутри всё ещё теплился тот самый взгляд — чуть настороженный, чуть уязвимый, но никогда не теряющий твёрдости. Сокджин двигался точно и спокойно — в нём было больше выверенной грации, чем ярости. Намджун, напротив, шёл в напор — резкий, молчаливый, сосредоточенный. Они почти не разговаривали, когда держали оружие: их разговор шёл через дыхание, скорость, напряжение мышц. Чимин сидел на скамье под навесом, болтая ногой, наблюдая с интересом и искренним весельем. — Ты сегодня какой-то рассеянный, Джин-хён, — прокомментировал он, облокотившись на локоть. — Плохо спал? Сокджин увернулся от удара Намджуна, сделал шаг в сторону и, не оборачиваясь, ответил: — Папа утром снова завёл разговор про гарем. — Ух, — протянул Чимин. — И? — И, представь себе, он пытался сосватать мне тебя. Чимин аж поперхнулся воздухом. — Меня?! Тебе?! Ты, конечно, извини, хён, но ни за что в жизни! Сокджин рассмеялся. — Я и не настаиваю. Хотя согласись, моё прекрасное лицо сражает наповал. Некоторые омеги падают от одного взгляда. — Некоторые омеги слишком легкомысленны, — беззлобно фыркнул Чимин. Намджун молча слушал их разговор, сжимая рукоять меча. Тренировочная схватка продолжилась. Спустя еще минут десять Чимин зевнул, оглянулся на медленно ползущий по небу свет и, потянувшись, поднялся с места. — Мне надоело смотреть, как вы молчите и пыхтите. Пойду к повару — может, остались рисовые лепёшки с мёдом, — сказал он и, не дожидаясь ответа, исчез в переулке между павильонами. На тренировочном поле повисла звенящая тишина. Сокджин опустил оружие и провёл рукавом по влажной от пота шее, взглянув на Намджуна. — Ты сегодня молчаливый, Джун-а, — заметил он. Намджун выдохнул, словно собираясь с духом, а затем ответил, неопределенно пожав плечами: — Просто думаю. О разном. Сокджин прищурился. — Ты всё время о чем-то думаешь. Как библиотекарь в келье. Намджун улыбнулся. — А давай вечером выпьем? — предложил он, будто бы между делом. — Ты и я. Без Чимина, который болтает, как сорока. Сокджин моргнул, не сразу уловив смысл. — Выпить? В честь чего? Намджун хмыкнул. — В честь моей победы, которую я вот-вот одержу над тобой. — Самоуверенный какой, — фыркнул Сокджин. Он поднял меч, откидывая назад мокрые пряди с лба. — Мы ещё посмотрим, кто сегодня победит. Намджун тоже встал в стойку — и на лице у него отразилась та особая сосредоточенность, в которой пряталось всё: и азарт, и уважение и хищная ухмылка. В воздухе звенело ожидание. И то, как они стояли друг напротив друга — юные, сильные, упрямые, — было похоже не столько на поединок, сколько на диалог без слов. Сложный, тяжёлый, и понятный только им двоим.

*

Ночь была прохладной. На низком столике стояли две чаши и кувшин тёмного рисового вина. Горьковатый, плотный аромат плыл над ними, путаясь с лёгкими нотками горечавки и ладана, что медленно, почти неощутимо выползали на поверхность кожи. Сокджин лежал, откинувшись на подушки, одной рукой придерживая чашу. Щёки его уже покраснели, а взгляд стал затуманенным. Намджун сидел напротив, облокотившись плечом о резную колонну. Одна нога была вытянута, вторая — подогнута под себя. — Эти задания от отца, — протянул Сокджин, помешивая вино в чаше, как будто оно могло дать ответ, — похожи на проверку. Как будто он ждет, кто из нас оступится первым. — Согласен, — Намджун хмыкнул, — или сдохнет от скуки. Мне он недавно поручил прочесть отчёт о налогах из северных деревень. Десять свитков. — А мне велел подготовить доклад о состоянии гарнизона в горах. Как будто я там был. Они переглянулись и оба рассмеялись — вино легко раскручивало смех, вытягивая из них усталость и раздражение. Лёгкость стелилась по телу, как шёлк, снимая напряжение. — Слушай.. — протянул Намджун, качнувшись вперёд, — ты с кем-нибудь целовался? Сокджин чуть не поперхнулся вином. — Нет, конечно! Намджун прыснул со смеху: — Почему «конечно»? Сокджин пожал плечами. — Потому что я закрыл своё сердце для всех. С чего бы мне целоваться? Намджун кивнул: — Ах да. Неприступный первый принц. Снежная королева. Сокджин ткнул его в бок. Ловко увернувшись, Намджун засмеялся. — А почему ты спрашиваешь? Гормоны заиграли? — спросил Сокджин, прищурив глаза. Намджун вздохнул, устало уронив голову на колено: — Представь себе. Сокджин звонко рассмеялся. — Что смешного? — спросил Намджун. — Не знаю. Может, из-за алкоголя. Может, из-за тебя. — Какой ты все-таки странный, когда пьяный, — пробормотал Намджун. — Обычно люди становятся агрессивными или плачут. А ты хихикаешь. — Смех продлевает жизнь, — проворчал Сокджин. — И вообще… я завтра всё забуду. Так что мне всё равно. — У тебя наступает амнезия после пьянки? Сокджин гордо кивнул. Намджун покачал головой: — Тяжёлый случай. Он замолчал. — Знаешь, — продолжил Намджун, глядя куда-то мимо, в мягкие тени потолка. — Мне в голову сейчас пришла одна… дурацкая идея. Сокджин развернулся к нему всем корпусом, поставив локоть на подушку: — Какая? Намджун посмотрел на него. — Давай попробуем поцеловаться. Сокджин моргнул. Один раз. Потом второй. — Идея правда дурацкая, — заключил он. — Но безопасная, — продолжил Намджун, не отводя взгляда. — Ни один омега не будет вовлечён. Ты ведь не хочешь иметь с ними дело. Я тоже. И, к тому же… ты забудешь об этом утром. Сокджин не знал, что сказать. Он просто смотрел. На Намджуна. На его лицо. На губы — мягкие, полные, чуть влажные от вина. Необычно розовые. Почти… манящие. Он не должен думать об этом. Не должен представлять, каково это — почувствовать их. Мягкость. Тепло. Вкус. Нет. Это глупо. Он альфа. Намджун — тоже. Они воспитаны как братья. Но ведь никто не узнает. Сокджин снова посмотрел на губы Намджуна. Что-то в груди защемило. Что если просто попробовать? Просто ради опыта. Ради интереса. Сокджин почувствовал, как у него колотится сердце. Алкоголь, как тёплая волна, плавал в венах. Всё сейчас казалось немного неважным. — Если это будет ужасно, ты пожалеешь, — хрипло сказал он, пытаясь отшутиться. — Тогда мы просто не будем это обсуждать. Намджун медленно придвинулся ближе. Они оба замерли на грани. Полшага. Полвздоха. Полсекунды до того, как исчезнут сомнения. И в этот момент Сокджин подумал: Может, это и есть свобода — делать глупости, когда никто не видит. Их дыхание смешалось. Намджун был совсем близко — настолько, что Сокджин чувствовал, как воздух, вырывающийся из его лёгких, касается собственной кожи. И тогда Намджун потянулся вперёд — медленно, как будто опасаясь сломать что-то хрупкое, что держал на весу. И коснулся его губ. Поцелуй получился воздушным. Он длился меньше секунды. Намджун сразу отпрянул — и застыл, как будто сам испугался содеянного. Сокджин не шелохнулся. Мир разом стал тише. Как будто все звуки поглотила вода. Он неровно выдохнул. А внутри всё кричало. Это неправильно. Это ужасно. Дико. Недопустимо. Он не должен чувствовать то, что чувствует сейчас. Когда Намджун снова потянулся к нему — чуть решительнее, чуть ближе — Сокджин не отстранился. Почему? — спросил он себя. — Почему я позволяю этому случиться? Но ответа не было. Была только дрожь в груди и… желание. Желание, от которого горели уши, щёки, и что-то внизу живота — что-то, от чего хотелось выть от стыда и, одновременно, утонуть в этом с головой. — Прости, — выдохнул Намджун. — Я… не знаю, зачем это сделал. Сокджин сглотнул. Ощущение чужих губ всё ещё теплилось на коже. Лёгкое. Неловкое. Настоящее. — Хочешь… я уйду? — спросил Намджун, застыв в паре сантиметрах от его лица. Сокджин тихо прошептал: — Нет. Ладонь Намджуна коснулась его щеки. — Тогда.. чего ты хочешь, Джин-а? Сокджин опустил взгляд на его губы. Ответ был достаточно красноречив. Намджун поцеловал Сокджина снова. Губы Намджуна были тёплыми, чуть припухшими от вина, и мягкими настолько, что казались бархатом. Но в этих поцелуях не было утончённости. Они были неловкими, сбивчивыми — но от этого лишь становились реальнее. Правдивее. И… желаннее. Сокджин прикрыл глаза. Всё это — ошибка. Происходящее сейчас было против правил, против морали, против роли, к которой его готовили всю жизнь. Я наследный принц. Альфа. Я не имею права. Намджун тоже. К тому же он мой брат. Но чем больше Сокджин твердил это себе, тем отчаяннее жаждал прикосновений. Намджун был везде. Горечавка, вино и ночной воздух — всё это пульсировало глубоко под кожей. И Сокджин… сдался. Он углубил поцелуй, скользнув языком по нижней губе Намджуна — и, когда тот вздрогнул, позволил себе чуть больше. Медленно, как будто прощаясь со всеми моральными кодексами, которые носил в себе с детства. Губы Намджуна отозвались мгновенно. Сначала растерянно. Потом — горячо. Потом — с голодной требовательностью, будто он всё это время терпел, не зная, чего именно ждёт. Сокджин чувствовал, как дышит Намджун. Как отзывается каждый его мускул. Как напрягается живот, как сбивается ритм его дыхания. Из горла Намджуна вдруг вырвался приглушённый, почти болезненный стон и растворился в поцелуе. Неосторожный, живой, неприлично честный. Это не должно быть так приятно. Это не должно быть так правильно на вкус. Сердце Сокджина билось так, словно сейчас сорвётся с места. Жар пробегал по телу, вспышками от губ до живота, от пальцев до бёдер. Он чувствовал дыхание Намджуна на своей коже. Его руку на своём плече. Его желание — такое же испуганное, как и своё собственное. И вдруг Сокджин понял — он не думает. Он не хочет думать. Ни о папе или императоре. Ни о долге. Ни о том, кто они друг другу. Он хочет только одного: Ещё. Ещё этих губ, дыхания, сдавленных стонов и близости, которая не просит обещаний. Только этого мига, где он не обязан быть принцем, гордостью рода, с длинным списком обязанностей и правил. Где он — просто Сокджин. Просто мальчишка, впервые позволяющий себе вкус греха. Поцелуй стал более уверенным — неистовым, почти голодным. Сокджин чувствовал, как покачнулась под ними циновка, как медленно, медленно… всё в мире сужается до этой точки. В следующий миг — всё сдвинулось. Словно ниточка реальности порвалась, и Сокджин провалился в новое измерение. Он обвил руками шею Намджуна, а тот практически лег на него, соприкасаясь грудью, бедрами, дыханием. Поцелуй превратился в исповедь без слов. Сокджин не понял, в какой момент застонал. Только заметил, как дыхание Намджуна участилось, а запах горечавки усилился, разливаясь по их коже как весеннее лекарство. Ладан в ответ тоже вспыхнул, цепляясь за запах Намджуна, словно не желал уступать. Феромоны альф не должны так делать, — пронеслось у Сокджина в голове. — Они сливаются только во время близости альфы и омеги. Но никто из них не был омегой. Только два альфы. Два упрямых, сильных, вечно соревнующихся альфы. Но теперь они будто соревновались, кто кого хочет сильнее. Намджун оторвался от губ, тяжело дыша, и прежде чем Сокджин успел спросить, что случилось — опустился к его шее. К пахучей железе. К самой чувствительной точке. Когда тёплый язык коснулся кожи, Сокджин выгнулся, словно от электричества. Запах ладана хлынул, как пар из раскалённого котла. Он чувствовал, как пульсирует железа, как горит от этого внимания. — Джун… — выдохнул он, шёпотом, почти с мольбой. А Намджун… опьянённый не только вином, но и реакцией Сокджина, снова и снова целовал железу — так бережно, как будто молился. Или — прощался. Сокджин чувствовал, как его тело будто дрожит в чужих ладонях. Намджун гладил его от плеч до бёдер, оставляя за собой следы тепла, будто рисовал карту воспоминаний, которые никто никогда не должен был найти. У Сокджина сердце билось быстро, слишком быстро, сбиваясь с ритма. Я не должен хотеть этого. Не должен. И всё же — он хотел. Он хотел Намджуна. Но в этой близости что-то треснуло. Между поцелуями. Между прикосновениями. Голос Намджуна — хриплый, сбитый — прозвучал вблизи шеи: — Ты всё равно забудешь об этом завтра. В этих словах прорезалась не только страсть. Не только отчаяние. В них было… ожидание отказа. Смирение. Как будто Намджун знал, что это конец, прежде чем это началось. Сокджин хотел кое-что сказать, но губы Намджуна снова нашли его губы. Горячо. Требовательно. Без остатка. И он снова отдался. Потому что хотел. Потому что никогда прежде не чувствовал себя таким живым. И всё же, в задворках мыслей пульсировала острая тревога о завтрашнем дне. О том, что будет, когда их феромоны рассеются. Когда вино уйдёт из крови. Когда рассвет накроет всё это трезвым светом. Но сейчас… он хотел остаться в этих объятиях. В этих поцелуях. В этом миге, который, может, и не должен был случиться — но всё же случился. Этот миг стал их бегством. Их тайной. Их первой и самой опасной свободой.

*

Утро оказалось чересчур ярким. Свет безжалостно бил в глаза, дразнил сквозь ставни и напоминал о каждой чаше, выпитой накануне. — Ты чего это напился как не знаю кто?! — прогремел голос Минёна, и следом на лицо Намджуна выплеснули прохладную воду. — А-а! Пап! — Намджун резко сел. Волосы прилипли к щекам. Он моргнул несколько раз. — В смысле «как не знаю кто»? Я выпивал ровно так же, как ты. Минён шлёпнул сына, наградив лёгким подзатыльником. — Так это я. А ты — наследный принц. Веди себя достойно! Он перевёл взгляд на Сокджина, оценивающе смерив его с ног до головы, и голос Минёна стал чуть мягче — с тем странным оттенком, что прорывается сквозь раздражение к заботе: — Ты выглядишь, как будто тебя только что воскресили. Совсем не умеешь пить. Прямо как Ынбэ. Ей-богу, яблоко от яблони.. И с этими словами Минён величественно удалился, пробормотав на ходу: — Скоро принесут суп. Поешьте. И приведите себя в порядок. За ним закрылась дверь. Наступила тишина, которую прервало только глухое постанывание Намджуна: — О боже… Я умираю. Он медленно сполз на пол, оперся лбом на прохладные доски, и, не открывая глаз, пробормотал: — Это было ужасно. По-моему, даже похуже, чем в тот раз, когда я напился и выдал повару «сонет о жареной рыбе». Сокджин прислонился к стене и закатил глаза. — Этот сонет был ужасен. — Спасибо, ты всегда так добр ко мне по утрам, — простонал Намджун, потирая виски. Сокджин молчал. Не потому что ему нечего было сказать — наоборот. Просто слишком многое вдруг оказалось неприемлемо. Потому что Намджун говорил… как будто ничего не было. Как будто прошлой ночью не было этих жарких губ, жадно касающихся Сокджина. Как будто не было тех стонов и рук, дрожащих от неуверенности, а не от вина. Как будто это была просто… пьяная глупость. Сокджин вдруг рассмеялся. Легко. Почти как обычно. — Помнишь как ты в тот раз напился и укусил стражника, приняв его за гигантскую креветку? — О, не напоминай, — пробормотал Намджун, прикрывая глаза рукой. — Он до сих пор меня стороной обходит. Сокджин кивнул, как будто всё было в порядке. Будто не было жара в ладонях. Будто он не чувствовал себя так, словно по нему прошёлся кто-то в тяжёлых доспехах. — Прости, Намджун, — подумал он. — Но я солгал. У меня отличная память. Её не стирает ни вино, ни время. Ни то, как ты сейчас делаешь вид, что ничего не произошло. В дверь тихо постучали. Слуга бесшумно вошёл и поставил на стол две чаши с супом — пар всё ещё клубился над керамикой. Суп был густой, с пряными травами, острым послевкусием — похмельное спасение, передающееся по дворцовой кухне из поколения в поколение. Сокджин уставился в туман над бульоном. То, что произошло прошлой ночью… Останется там. И мы больше не заговорим об этом. Никогда.

***

Магнолии. Сокджин ощутил этот аромат раньше, чем столкнулся с обладателем. Омега. Видимо новенький в гареме. Однако...он пах не так, как должен пахнуть омега. Было в этом запахе что-то плоское, гладкое, как масло на воде. Что-то, что Сокджин не мог разложить на привычные ноты. Аромат магнолий — как флер бумажного веера — был слишком стабильным. Слишком чистым, слишком уравновешенным. Когда Сокджин обернулся, чтобы посмотреть вслед, на него уже смотрел Намджун. — Кто это был? — спросил брат. — Никто, — ответил Сокджин, стараясь отмахнуться. — Просто омега из гарема. — Хм. Не видел его раньше, — Намджун посмотрел в ту же сторону, куда исчез тот омега. — Понравился тебе? — Просто запомнился. — Может, ты просто влюбился, — с ленцой протянул Намджун. — А сам ещё не понял? Сокджин отвернулся. — Ошибаешься. И всё бы осталось в этой их привычной, язвительной дуэли, если бы не фраза Намджуна: — Хочу его. Внутри Сокджина что-то сжалось. — Кого? — Омегу. С магнолиями. Сокджин не произнёс ни слова. Это была не ревность. Он не чувствовал к тому омеге ничего такого. Просто… не хотелось, чтобы Намджун был с этим омегой. Не хотелось, чтобы кто-то другой, не он, стал причиной в голосе Намджуна, когда тот говорит: «Хочу». Это чувство было странным. Неприятным. Почти болезненным. Может, дело в соперничестве? — думал Сокджин. — Может, просто азарт? В голове всплыли необдуманные, запрещённые воспоминания. Та ночь несколько лет назад. Горячее дыхание. Спина Намджуна, согнутая в напряжении. Его губы, царапающие кожу. Поцелуи — неловкие, острые, жаркие.. Они никогда больше не говорили об этом. Ни разу. Ни словом, ни взглядом. Но оно жило. Где-то там. Под рёбрами. — Ты даже лица его не видел, — бросил он. — А мне и не нужно. Он тебе понравился. Мне стало интересно, что такого ты в нём нашёл. — Я ничего не находил. — Значит, не возражаешь, если я заберу его себе? — Возражаю, — сказал Сокджин. Он сам удивился, как быстро вырвались эти слова. И уже поздно было отступать. Теперь всё снова стало игрой. Ставкой. — Если мы оба хотим его, — сказал Сокджин, — пусть выберет сам. Он не знал, зачем сказал это. Не знал, чего добивается. Пусть выберет тебя? Меня? Пусть сам распутает эту чертовщину между нами? — Пусть, — усмехнулся Намджун. И когда их взгляды встретились — это больше не походило на их привычную игру в соперничество. Это было чем-то древним, закопанным между строк их прошлого, той единственной ночи, которую ни один не решался вспоминать. Сокджин хотел бы сказать, что тот омега интересует его как объект наблюдения. Что он просто подозревает неладное. Что этот омега странный. Но внутри, под этими мыслями, уже рождалась другая. Я не хочу видеть его с тобой. Поэтому.. я заберу его себе. Сокджин кивнул, с той ленивой усмешкой, которую носил с детства, как маску. — Посмотрим, кто кого, Намджун. И где-то далеко, в другом крыле дворца, Чонгук пил чай, не зная, что стал эхом той самой ночи — и новым полем брани для двух сломанных наследников.