27

Когда всё это началось? Сокджин порой хотел отмотать время назад. Вернуться к тем моментам, когда всё было проще. Когда Намджун был просто братом. Соперником в борьбе за внимание отца, за одобрение наставников, за победу в их детских состязаниях кто лучше, кто быстрее, кто ловчее. Тогда всё было ясно: ты — я, и всё, что между нами, это игра. Бесконечная, азартная, яростная. Но теперь Сокджин больше не был уверен — это случилось в ту ночь? Или задолго до? Может, тогда, когда Намджун услышал, как слуги снова шептались о них двоих, гадая кому достанется трон, а Намджун прямо сказал им, что их стоит отправить на кухню, раз их язык пригоден только для того, чтобы пробовать соль. Может тогда, когда после очередного выговора от императора Намджун застал Сокджина в слезах и молча сунул в его руку небольшой мешочек. «— Что это? — Засахаренные каштаны. Ты любишь. — Откуда… — Ты забываешь, что я тебя слушаю даже тогда, когда ты молчишь.» Сокджин понял: он не один. Никогда не был один. Он просто не знал, что иногда любовь — это не громкие признания. Иногда это мягкий мешочек каштанов, а иногда пронзительный взгляд драконьих глаз Намджуна. Это всё ещё братская привязанность? Или уже… опасная зыбь под ногами? Влечение? Слово скрежетало внутри, как нож по фарфору. Слишком опасное. Слишком грешное. Он не имел права на такие чувства. Ни как принц. Ни как альфа. Ни как… брат. Брат. Это самое страшное. Они росли вместе. Ели за одним столом. Учились у одних наставников. Их даже сравнивали — как будто они два лика одной монеты. А теперь — что? Теперь в груди горит что-то, чего нельзя назвать. Сокджин не хотел этого. Он не выбирал. Но когда Намджун целовал его — ничто больше не имело значения. Долг. Роль. Рамки. Остался только он. Его теплое дыхание на губах. Его нежные прикосновения. Сокджину хотелось выть. Это мерзко. Это отвратительно. Это противоестественно. Так говорили бы все, если бы узнали. А он сам — он что, не согласен? Разум упорно твердил, что это неправильно. Но сердце… шептало другое. Сердце вспоминало, как смеётся Намджун. Как щурится от солнца. Как касается его руки — по-мужски, крепко, но как будто чуть дольше, чем надо. Словно ищет в этом прикосновении ответ на вопрос, который не смеет задать. Почему, среди всех, кто окружал меня годами, именно он..? Почему ты, Намджун?.. Сокджин не знал. Но знал другое: он больше не может притворяться. Он устал жить между «нельзя» и «хочу». Устал делить себя на принца и человека. Устал говорить «нет» своему сердцу. Но и сказать «да» он не мог. Потому что если это всплывёт… Это будет конец. Для него. И для Намджуна. Он вздохнул — горько, как будто вино под языком скисло. — Если бы только… Намджун не был моим отражением. Моим братом… — пронеслось в голове. Сокджин знал — чувства не исчезнут. Он может их прятать. Замыкать в себе. Улыбаться, делать вид, будто всё как прежде. Но он никогда не будет прежним. И Намджун… тоже. Сокджин вдруг вспомнил, что он рассказывал всё это не только самому себе. Его глаза, в которых отражался блеск давно утонувших звёзд, нашли Хираи, молча сидящего рядом. А Чонгук не знал, что сказать. Он не ожидал услышать всё это. Не в таком виде. Не в такой оголённой, вывернутой до кости форме. Не от Сокджина. Чонгук уже понял, что у каждого в этом дворце есть свои шрамы — искусно прикрытые дорогими тканями и политической осанкой. Но чтобы первый принц лежал на полу и говорил о любви, как о клетке, из которой уже не сбежать? И о любви к кому… Чонгук отвёл взгляд. Теперь всё складывалось в единую картину. Все странности, все острые реплики, отстранённость, которую Сокджин так тщательно выдавал за иронию. Всё было не маской, а бронёй. Отточенной. Закалённой в детстве. Перед глазами Чонгука промелькнул белый лотос, дрожащий в пруду. Глаза Ынбэ, в которых плескалась безмолвная боль. Голоса, звучащие за тонкой ширмой, и маленький мальчик, который не должен был слышать — но слышал. Слишком многое. Слишком рано. Чонгук вновь перевёл взгляд на Сокджина. Принц по-прежнему смотрел на него. Ни один мускул на его лице не дёрнулся. Но теперь, после рассказа, Чонгук уже знал, что за этим взглядом прячется. Он видел всё: и трещины, и пустоту, и старую, тщательно заштопанную боль. — …Вот почему, — тихо проговорил Сокджин, — я не верю в любовь. Не верю в то, что она делает людей лучше. Скорее наоборот. Она делает их зависимыми, безрассудными и уязвимыми. Он замолчал. Несколько секунд. Или минут. Время растеклось, как пролитое вино. Чонгук молчал. Это не была исповедь из гордыни. Не рассказ, чтобы впечатлить или разжалобить. Это был сломанный сосуд, который принц сам протянул ему — полный пепла и золы, в которых когда-то плескалось пламя. — Что насчет второго принца? — тихо выдохнул Чонгук. — Вы с ним не обсуждали произошедшее той ночью? Сокджин сухо усмехнулся. — Нет. Чонгук не был уверен, что должен говорить. Слова казались слишком маленькими, слишком неуместными. Он хотел бы сказать, что понимает. Что сочувствует. Но этого было мало. — Знаете… — начал он, после долгой паузы. — Мне казалось, вы из тех, кто… не умеет страдать. Кто всегда выше этого. Сокджин вдруг усмехнулся. В его глазах не было обиды. Только лёгкое изумление — и лёгкая, совсем лёгкая улыбка. — А я и хотел быть таким. Всю жизнь. Но знаете что?.. Даже у самой гладкой поверхности есть трещины. Они просто прячутся с обратной стороны зеркала. Чонгуку казалось, что он начал понимать Сокджина не через слова, а через пустоты между ними. Через то, что не было произнесено. Через одиночество, которое говорит громче любой боли. Сокджин вдруг тяжело вздохнул. — Мне жаль… — промолвил он. — Жаль, что вы, Хираи, оказались предметом соперничества между мной и Намджуном. Сокджин грустно улыбнулся. — Возможно, вы уже догадывались об этом, но с того самого дня, как мы с вами столкнулись в коридоре, между мной и Намджуном началась борьба за ваше внимание. И за ваше сердце. Сокджин выдохнул, как будто проговорив это, признался в чём-то стыдном. — И я победил, — добавил он, глядя в сторону. — Вы теперь в моем гареме, а у Намджуна больше нет возможности хоть как-то приблизиться к вам. И меня это.. радует. На миг лицо Сокджина потемнело. И вдруг он прошептал: — Я догадываюсь.. почему. И меня от этого тошнит. Потому что он мой брат. Чонгук понимал, что Сокджин сейчас говорит не с ним. Скорее...с самим собой. — Я никогда не позволю себе подумать об этом всерьёз. Никогда. Сокджин резко сел, будто стыдясь собственных откровений. Он вновь посмотрел на Чонгука, уже с оттенком тревоги. — Скажите… я ведь не подал вам ложную надежду? Чонгук покачал головой и спокойно ответил: — Не беспокойтесь. Я ничего к вам не испытываю. Слова прозвучали не обидно — ровно, как факт. — Понятно, — выдохнул Сокджин. И вдруг рассмеялся тихо, но грустно. — Ну хоть тут я не стал чудовищем. Чонгук сдержанно улыбнулся. И в эту же секунду он вдруг вспомнил, кто сейчас ждёт его — где-то в тени внутреннего дворика, рядом с покоями первого принца. Тэхён. Тэхён, который, должно быть, уже изнервничался. Тэхён, который, возможно, представляет себе самые глупые и болезненные сцены. Тэхён, который… обязательно станет бурчать. Или обиженно молчать. А может даже укусит за плечо. Чонгук мысленно усмехнулся. Что ж, значит, нужно будет его переубедить. Возможно, парой поцелуев. Или тремя. Или… Улыбка — мягкая, теплая, влюблённая, не заметная самому Чонгуку, проявилась на его лице. Сокджин прищурился и, будто что-то взвесив, негромко произнёс: — Ваше сердце… принадлежит кому-то другому. Чонгук покраснел. Сокджин хмыкнул: — Может, я и пьян, Хираи… но я всё ещё умею читать людей. В глазах принца мелькнула странная тень — не ревность и не боль, скорее.. вопрос, который он боялся озвучить вслух. Стараясь звучать безразлично, почти лениво, он произнёс: — Тот, о ком вы сейчас думали.. случайно не мой брат? Тон, с которым были сказаны эти слова, был обманчиво лёгким. Но Чонгук почувствовал — внутри этой фразы лежит целый пласт чувств. Опасений. И ревности, которую сам Сокджин явно не признает. — Нет. К нему, — продолжил Чонгук, — я тоже не испытываю романтических чувств. Абсолютно. Слово «абсолютно» прозвучало особенно определённо. Без уклончивости. Без флирта. Как линия, подведённая под давно решённым уравнением. Сокджин молча кивнул. Плечи заметно расслабились. В его следующем вдохе сквозило что-то вроде облегчения. — Хорошо. Чонгук взглянул на него — и вдруг с лёгкой, почти мальчишеской насмешкой в голосе, проговорил: — Не ревнуйте его ко мне, Ваше Высочество, я вам не угроза. Сокджин замер. На секунду — словно в нём что-то отключилось. А потом, он удивлённо моргнув, издал смешок. — Вы теперь будете дразнить меня тем, чего я стыжусь? — он поднял взгляд, в котором плескался тёплый свет лампы и искреннее удивление. Потом, с неохотным восхищением добавил: — Вы настоящий альфа. Теперь я в этом уверен. Сокджин, всё ещё улыбаясь, отвёл взгляд и прошептал почти неслышно: — Надеюсь, сегодняшний разговор останется между нами? — Можете на меня положиться, Ваше Высочество, — ответил Чонгук, кривя душой. Мысленно он уже представил, как рассказывает обо всём Тэхёну. Сокджин вновь кивнул. — Надеюсь, вы на меня не в обиде? — Нет, — мягко ответил Чонгук. — Совсем нет. — Что ж… — Сокджин потянулся и встал, — раз уж мы с вами точно не станем парой… — его губы изогнулись в лукавой улыбке, — может быть, друзьями стать всё же сможем? Раз вы всё ещё в моем гареме.. вы не возражаете, если я изредка буду звать вас на прогулки? В качестве друзей, конечно же. Чонгук мысленно взвешивал предложение принца. В голове пронеслись обрывки этого вечера: недавняя угроза шпилькой, откровение и рассказ о детстве, в котором Сокджин впервые признался, как на самом деле чувствует любовь. Это хороший способ войти в доверие принца. Сокджин ещё не готов говорить о дне покушения. Слишком взвинчен. Устал. Но позже… позже он обязательно вернётся к этому. А когда вернётся — я уже буду рядом. На расстоянии вытянутой руки. И смогу все разузнать. Чонгук коротко улыбнулся, излучая ровно ту теплоту, которую сейчас ждал от него принц. — Конечно, Ваше Высочество. Я с радостью. Что-то в лице Сокджина посветлело. Он не сказал «спасибо», но лёгкий кивок и почти неуловимая благодарность во взгляде говорили сами за себя. — Вот и отлично, — сказал он, откидывая волосы со лба. В голосе снова появилась усталая, но уже привычная для него лёгкость. — Значит, мы всё прояснили. Он шагнул к столу, поставил на него опустевшую чашу и, немного поколебавшись, добавил: — Идите к себе, Хираи. Я… пожалуй, лягу спать. Чонгук, уже поднимаясь с колен, заметил в движениях принца нарочитую бодрость. В голосе — показную лёгкость. А во взгляде, брошенном украдкой через плечо — всё ту же печаль. Усталость. Пустота. Он всё ещё погружен в свои мысли. Чонгук поклонился. — Спокойной ночи, Ваше Высочество. — Спокойной ночи, Хираи, — раздалось в ответ чуть тише. Чонгук вышел из покоев. Но только оказавшись в коридоре, он позволил себе выдохнуть глубже. Я выбрал правильный путь. Сокджин доверяет мне. Сокджин не подозревает главного. И теперь... Сердце билось чуть чаще. Где-то там, во тьме, его ждал тот, кого он мог по-настоящему коснуться. Без лжи. Без игры. Без печати чужих желаний. Тэхён, жди, я иду к тебе.