29

Лучи солнца в императорском дворце были одинаковыми для всех. Но тени в покоях Минёна всегда казались гуще. Они прятались в складках тяжёлого шёлка, проскальзывали под подушками, оседали на бумажных ширмах. Здесь было красиво. Богато. Безукоризненно выверено. И всё же немного… неуютно. Маленький Намджун сидел на циновке перед большим зеркалом. Его волосы уже были расчёсаны и уложены — густые, тёмные, с лёгкой волной — но Минён всё ещё приглаживал их кончиками пальцев, будто создавал идеальный образ для утренней прогулки. — Папа, сегодня император нас позовет к себе? — Не знаю. — Голос папы был шелковым, но с тонкой остротой, как у шёлкового веера, у которого за гладкой поверхностью спрятан стальной каркас. — В любом случае нужно всегда выглядеть безупречно. Намджун не ответил. Он смотрел в зеркало. Он знал, что папа часто говорит другим омегам, что его сын — «альфа с золотыми глазами». Хотя глаза у Намджуна были скорее цвета древесной смолы. Минён провёл ладонью по его плечу, пригладив складку на рукаве. — Что должен делать принц, когда идёт мимо императора? — спросил он ровно, без сюсюканья. — Идти прямо. Не отворачиваться. Спину держать ровно. Голову — склонить. Только чуть-чуть. Чтобы показать почтение, но не слабость, — отчеканил Намджун, как стихотворение, заученное на утренней заре. — Умница, — кивнул Минён. Он снова поправил прядь на виске сына. — Всё, что я делаю, я делаю ради того, чтобы ты вырос настоящим принцем. Ты же понимаешь это, Джун-а? Намджун кивнул. Он знал: это было признание в любви. Только у его папы оно звучало вот так — как стратегия. За стеной шелестели дворцовые деревья — весна медленно входила в силу, принося аромат цветов и зелени. И вдруг Намджун спросил: — А ты любишь отца? — Конечно, — произнёс Минён. — Ведь он подарил мне тебя. Папа улыбнулся. Но глаза…были пусты. Намджун заметил. Он всегда замечал такие вещи. Минён ласково взъерошил ему волосы и тут же пригладил обратно. Привычный жест: сначала мягкость, потом порядок. Намджун смотрел на папу. А в груди застрял комок. Папа лжёт. Он сказал, что любит отца. Но в его глазах — ничего. Ни боли, ни обиды, ни света. Это и есть любовь? Намджун снова посмотрел в зеркало. В нём отражался мальчик с серьёзным взглядом и идеально приглаженными волосами. Ему вдруг стало холодно. Совсем чуть-чуть. Так, как бывает, когда впервые понимаешь, что взрослые тоже умеют врать.

***

Праздничный приём в Золотом павильоне был похож на сон: в воздухе висели тонкие ленточки пара, аромат коричных лепёшек щекотал ноздри, и над всем этим плавали шелесты шёлка, запахи феромонов и звучание цитры, доносившееся с верхней террасы. Четырёхлетний Намджун стоял у колонны, крепко сжимая руку своего папы. Минён улыбался так, как он всегда улыбался на приёмах: без искренности, но с выверенной мягкостью. Он наклонился к сыну и прошептал: — Не отступай от меня. Ни на шаг. Намджун послушно кивнул. Как фигурка в настольной игре, расставленной по команде взрослого. Он не любил приёмы. Здесь всегда было слишком много золота и слишком мало тепла. Но именно здесь Намджун увидел его впервые. Пятилетний Сокджин зашел в павильон в сопровождении слуг и своего папы. Его ханбок был цвета топлёного молока, украшенный вышивкой золотых глициний — таких тонких, что казалось, они могут шевелиться на ветру. Но не это зацепило Намджуна. Его взгляд зацепился за лицо. Оно было… словно вырезано из фарфора. Нежное, но строгое. Красивое так, что захотелось смотреть ещё. И ещё. До головокружения. Намджун не мог отвести глаз. Это он? Первый принц? Сын Ынбэ? Мой старший брат? Намджун даже забыл, что держит папу за руку, пока Минён сам не потянул его ближе к себе. — Не смотри на него, — прошептал он. — Но это же… — Я сказал: не смотри. Намджун послушался. Но внутри… уже не мог забыть. Этот взгляд. Эту ровную осанку. И что-то в глазах, что не подходило ребёнку — как будто Сокджин знал слишком много. Почему я не могу поговорить с ним? Почему папа запрещает? С тех пор Намджун начал искать Сокджина глазами на всех приёмах. Он появлялся только со своим папой, всегда красивый, собранный, будто вышитый на фоне дворца. Слуги называли его «цветком из мрамора». А кто-то — «второй Ынбэ». Намджун знал, что старший брат живёт в другом крыле дворца. Он знал, что его папа — Ынбэ — омега, о котором все говорили шёпотом, с уважением, смешанным с тревогой. Говорили, что он сильный, опасный. Холодный. Говорили, что именно его когда-то любил император. Любовь… — Намджун тогда не понимал, что это значит. Но чувствовал: что-то в этом слове щемящее. Больное. Каждый раз, когда он случайно произносил имя Сокджина — в лицо Минёна закрадывалось ледяное выражение. И он резко менял тему. Сначала мальчик не придавал этому значения. Но потом… начал замечать. — Папа, а можно я погуляю с братом? — спросил он однажды за ужином. Просто так. Минён отложил чашу с супом. И в его глазах что-то промелькнуло. Жесткое. Опасное. — Нельзя. И не подходи к нему, не ищи с ним встреч, тебе ясно? Намджун кивнул. Запрет почему-то резал его изнутри. Намджун не хотел быть соперником Сокджина. Он хотел — просто узнать его. Спросить, почему он такой. Почему в его глазах живёт что-то, от чего у взрослого замирает голос. Он хотел… понять. Хотел быть рядом. Но вместо этого — наблюдал издалека. И всё равно — с каждым приёмом, с каждым взглядом — он чувствовал, как невидимая нить между ним и Сокджином становится всё прочнее. Намджун ещё не знал, во что она превратится. Но чувствовал: это будет что-то важное. И… неотвратимое.

*

Намджун шёл очень тихо. Настолько, насколько могут идти четырёхлетние дети, у которых в груди бьётся любопытство, а в голове — шепот: нельзя, нельзя, нельзя. Крыло Ынбэ было запретным. Именно это больше всего будоражило Намджуна. Образ Сокджина не выходил у Намджуна из головы. Не потому что тот был красивее всех. А потому что рядом с ним даже взрослые казались… маленькими. Сегодня Намджун не выдержал. Он сбежал из покоев папы, когда тот задремал. Затем проскользнул через сад с фонарями, прошёл по забору, перепачкав рукав — и оказался в крыле, где цветы пахли иначе. И тени были тише. Как будто здесь даже воздух умел молчать. Намджун шёл наугад, пока не услышал голоса. Он затаился за каменной аркой у пруда, выглянув из-за тонкой колонны, и увидел Сокджина и его папу. Они стояли у воды. — Почему ты плакал, папа? — раздался голос Сокджина. Вместо ответа Ынбэ прижал сына к груди. Намджун вдруг понял — он смотрит не просто на чужую семью. Он смотрит на что-то… очень личное. Но не смог отвести глаз. — Ты... ещё слишком мал, чтобы всё понимать, — ответил Ынбэ. Сокджин вытер ему слёзы. — Не говори ничего, папа. Я знаю, что ты меня любишь. Я чувствую это. Всегда чувствую. У Намджуна дрожали пальцы. Он не знал, что так можно. Что мальчики могут быть такими… настоящими. Без страха. Что они могут говорить вслух то, что взрослые всегда прячут. Он никогда так не делал. Его учили молчать. Улыбаться. Кланяться. А этот мальчик — он не боялся быть тёплым. Не боялся быть настоящим. Намджуну захотелось протянуть руку. Захотелось сказать: я тоже знаю, что значит быть одиноким. Глаза защипало. Намджун сбежал оттуда. Обратно к покоям папы. А внутри что-то кольнуло. Что-то странное, новое, не имеющее названия. Намджун не знал, что это. Не знал и того, что он будет тянуться к этому мальчику всю жизнь. Даже если между ними будут стены. Правила. Дворец. Даже если они окажутся на разных берегах пруда.

***

Намджун догадывался, что папа пьёт. По запаху. По тому, как тот смеётся чуть громче. Как зрачки его расширяются. Как тень под глазами становится темнее, а губы — тоньше. Он знал, что папа одинок. Он знал это так же, как знал, что однажды ему придётся выучить, как держать меч, как ставить подпись на указах, как улыбаться так, чтобы другие не видели, что ему больно. И в этом утреннем золоте, на пороге чужих покоев, когда он вошёл и увидел своего папу — спящего, укрытого не своим одеялом, — что-то в нём рухнуло вниз. Рядом с папой лежал Ынбэ. На щеках — тень бессонницы. А вокруг — запах вина, смешанный с их феромонами, с кисловатой печалью. Приторный, почти липкий, как засахаренный сироп. Намджун застыл. Он никогда не видел папу таким. Уязвимым. Сломанным. С чужим человеком — и не в гневе, не в ссоре… А вот так. Впервые Намджун увидел, что у папы тоже есть ночи, которые он не может вынести в одиночестве. Намджун не был удивлен, что папа пил. Но он удивился, что папа пил не один. И что его накрыл одеялом... кто-то другой. Сокджин сидел на корточках, аккуратно заправляя край пледа под плечо Минёна. Намджун вдруг подумал: Может, всё не так просто. Может, тот, кого я считал зеркалом, на самом деле окно. Может, мы оба выросли в разных углах одной и той же клетки. Он взглянул на Сокджина. Они встретились взглядами. В глазах Сокджина не было испуга. Скорее.. напряжение. Друг ты мне? Или враг? — спрашивали его глаза. Намджун сел рядом с папой. Осторожно подоткнул одеяло. И, не глядя в лицо Сокджину, прошептал: — Спасибо, что укрыл моего папу. — Не за что, — послышалось в ответ. Спустя несколько минут он снова заговорил. — Я не видел, чтобы мой папа когда-нибудь так много пил, — сказал Сокджин, глядя на лицо Ынбэ. — А я не видел, чтобы мой пил с кем-то. Намджун удивился собственным словам. Слова вырвались, как будто кто-то открыл заслонку внутри груди. Я же не должен этого говорить... Не должен показывать слабость. Но, кажется, им обоим было уже всё равно. Сокджин посмотрел на Минёна. Долго. С грустью. И... с принятием. — Ты был здесь всю ночь? — спросил Намджун. — Да. — Ты слышал, как они говорили? — Да. И затем Сокджин начал говорить. Медленно, без прикрас, как будто каждое слово — пядь боли, срываемая с раны. Как будто каждый его слог — это маленькая нота правды, вырезанная ножом по собственной коже. Намджун слушал. Слова сыпались, как пепел. Про то, как Ынбэ любит императора. Как знает, что тот с другими. Как больно — даже когда знаешь. Как чувство не исчезает, даже когда его топчут. Намджун не перебивал. Даже когда стало неприятно. Особенно — когда он услышал, что папа сказал, что не любит императора. И что хотел просто хорошей жизни. «Для себя. И для тебя.» Эти слова осели в животе Намджуна тяжестью. Он не знал, что хуже — то, что папа не любит императора, или то, что он родился не из любви между родителями. Только расчёт. Но ещё хуже было то, что… он его понимал. Папа всю жизнь пытался выжить. А выжить — не то же самое, что жить. — А мой папа… просто уходит в себя, — прошептал Намджун. Это прозвучало странно, почти жалобно. Он не хотел жаловаться. Но… всё равно сказал. — Я думал, ты не любишь моего папу, — вдруг сказал Сокджин. — А я думал, ты ненавидишь моего, — ответил Намджун. Тишина, наступившая после, была уже другой. Это была… тишина понимания. Намджун почувствовал, как уходит напряжение. Словно в груди была зажатая струна, и кто-то осторожно ослабил её. Он посмотрел на Сокджина и вдруг понял: Он такой же, как я. Вынужденный повзрослеть слишком рано. — Может, позовём слугу, чтобы принёс опохмелительный суп? — предложил Намджун. Сокджин оживился: — Существует такой суп? И в этот момент — впервые — Намджун захотел его поддразнить. — Странно, ты же старше меня. Разве не должен знать больше? Всё-таки первый принц. Намджун не ожидал, как легко будет сказать это с улыбкой. И как забавно будет смотреть, как Сокджин морщится. И вот они уже спорили. Понарошку. Беззаботно. Как дети. Рядом с теми, кто дал им жизнь. И теми, кто — по-своему — её сломал. Всё не так плохо, — подумал Намджун, вскакивая с пола. — Мы ещё можем смеяться. Он выскочил из комнаты. Сокджин — следом. И те кто тогда увидел, как эти двое бегут по дворцу, спотыкаясь и смеясь, не поверили в то, что они соперники. Потому что в ту секунду… они были просто детьми. И в этом смехе — была надежда на то, что можно быть другими. Что их история — не повторит историю их пап. Что всё может быть… по-другому.

***

Когда солнце уже склонилось к горизонту, окрашивая коридоры дворца в тёплое золото, Намджун вышел из зала занятий, вытирая пот со лба. В голове ещё пульсировали фразы наставника по стратегии, но ноги несли его сами — к покоям Джина. Он не знал, зачем. Просто... туда всегда хотелось идти. Мимо прошёл слуга, склонив голову. Намджун не обратил внимания. Его пальцы расстегнули верхнюю застёжку ханбока, и сердце немного замедлило ритм. Покой Сокджина — место, где можно дышать. Он подошёл к двери и, не особо задумываясь, распахнул её без стука. — Джин! Чимин! А вы чего так... Он осёкся. Комната была полна золотистого света, как будто само солнце задержалось в этих стенах чуть дольше. Чимин стоял близко. Слишком близко. Его ладонь покоилась на затылке Джина, а сам Джин стоял, уткнувшись лицом в плечо младшего. Чимин гладил его по волосам, нежно, почти трепетно. Пальцы скользили по шёлку, по щеке, стирая следы слёз. И что-то в груди Намджуна больно сжалось. Как треск натянутой струны. Почему он плачет? Кто посмел? — мелькнуло первым. Но за этим — другое: тёмное, неуловимое. Что ты здесь делаешь, Чимин? Почему ты обнимаешь его так? Почему ты, а не я? Намджуну хотелось быть на месте Чимина. Он не понимал, откуда возникло это желание. Только знал: смотреть на Сокджина в объятиях другого человека было почти физически больно. Я тоже хочу, чтобы ты опирался на меня. Чтобы обнимал меня так. Чтобы плакал при мне. Чтобы улыбался мне. Только мне. Это была не ярость. Даже не боль. Просто... странное чувство. Неудобное, как одежда, не по размеру. Слишком тесное. Слишком откровенное. И в первый миг — он не понял его. Только заметил, как сердце стукнуло иначе, будто запнулось. Он хмыкнул, стараясь смахнуть с себя это странное напряжение: — Что это вы тут — нюни распустили? Или я попал в клуб «обними-печального-принца»? Джин слегка вскинул голову. И Намджун увидел его лицо — заплаканное, напряжённое, почти детское в своей усталости. Он не выглядел как принц. Он выглядел… как кто-то, кто устал держать мир на плечах. И тогда в Намджуне что-то переключилось. Никаких слов не понадобилось. Он уже несся — как ураган — через комнату, и в следующий миг троица грохнулась на ковёр с хриплым возгласом боли, ворохом хохота, и перекрученными конечностями. — АААА! Намджун-хён, ты придурошный мешок теста! — заорал Чимин. Джин попытался отстраниться, отталкивая локоть Намджуна, и именно в этот момент — именно в этот короткий миг — Намджун мельком глянул на его лицо. И увидел… улыбку. Нервную. Смятую. Но настоящую. Смех Чимина, ругань, ворчание — всё отлетело куда-то на второй план. Он снова улыбается. Джин улыбается. Я сделал это. Намджун сам не понял, почему ему вдруг захотелось... взлететь. Он чувствовал: всё внутри вдруг стало слишком большим. Я хочу видеть это улыбку чаще. Чтобы он смеялся — и никогда больше не плакал. Но он не стал говорить этого вслух. Чимин колотил его по плечам, бранился, а Джин поддевал обоих шпильками остроумия. Смех сотрясал стены, а внутри Намджуна оседал тёплый пепел чего-то нового. Он вытянулся на ковре, глядя в потолок, и прошептал: — Хорошо здесь. — С нами? — уточнил Джин. — С вами, — подтвердил он. — С кем ещё я могу быть не принцем, а просто... братом? Намджун многого не знал. Но он знал главное: Джин смеётся, и мир вновь становится ярче.

***

Воздух пах влажной землёй, зеленью и медовым дымом тлеющих благовоний. На лепестках лежали прозрачные капли — не от дождя, а от заботливой руки садовника, только что обрызгавшего клумбы водой. Намджун шёл медленно, заложив руки за спину, с тем сосредоточенным выражением лица, которое появилось у него в последние месяцы. Он быстро вытянулся, уже перегнал по росту некоторых придворных, но в движениях ещё оставалась отстранённая задумчивость ребёнка. Рядом шёл Минён, в тёмно-синих одеяниях, с драгоценной шпилькой в волосах и той характерной ленцой в походке, которая всегда выглядела как тщательно отрепетированное равнодушие. — Через несколько лет, — произнёс Минён будто между делом, — ты заведёшь свой собственный гарем. Намджун моргнул. — Гарем? — переспросил он. — Конечно, — кивнул Минён. — Принцы, как и императоры, должны иметь продолжение рода. Омеги, которые смогут понести от тебя детей. Всё как полагается. Намджун нахмурился: — А почему ты говоришь мне это сейчас, пап? Минён усмехнулся. Легко, почти насмешливо: — Потому что тебе уже четырнадцать, и ты, возможно, начнёшь смотреть на омег иначе, чем раньше. А я, как твой папа, должен предупредить тебя об одной важной вещи. Он резко остановился, повернулся к сыну и, прищурив глаза, добавил с фальшивой серьёзностью: — Не заделай ребёнка, будучи ребёнком. Намджун густо покраснел. — Папа! — выдохнул он. — Я даже… я не собирался ничего такого..! Минён фыркнул. — Не собирался, но всё ещё впереди. Ты принц. Некоторые из омег-слуг уже смотрят на тебя с интересом. Это естественно. Альфа с хорошей родословной, умный, красивый — как не мечтать? Он лукаво посмотрел на сына, но в голосе уже не было насмешки. Только спокойная уверенность взрослого, который говорит не ради смеха, а всерьёз: — Держись от них подальше, Джун-а. Не попадайся в ловушки. Они могут выглядеть кроткими, сладкими — и даже искренними. Но, когда ты альфа, и особенно когда ты сын императора, большинство омег захотят не тебя, а то, что у тебя есть. Намджун опустил взгляд, будто обдумывая что-то важное. — Ты… — он прикусил губу, — ты правда думаешь, что… никто не захочет меня просто так? Минён, услышав в этом голосе дрожь, чуть смягчил взгляд. Он протянул руку, положив её сыну на плечо. — Может, и захочет. Но сначала — научись различать. Не торопись. Ты ещё успеешь влюбиться, если этого захочешь. Но я не хочу, чтобы твою первую привязанность вывернули наизнанку. Намджун молчал. — Тебе кто-нибудь нравится? — вдруг спросил Минён. — Нет, — ответил Намджун быстро. Слишком быстро. Минён нахмурился, но так ничего и не сказал.

*

Тишина ночи была плотной, как парча — тёплая, тяжёлая, не дающая вдохнуть по-настоящему. Луна отсвечивала сквозь решётчатые окна, прорисовывая на стенах медленные полосы света. Намджун лежал на боку, не в силах заснуть, уставившись в вырезанный узор потолка. Слова папы всё ещё звучали в голове, как отголоски барабанов после парада. Намджун нахмурился. Омеги.. Он пытался вспомнить. Когда-либо они его интересовали?.. Да, в гареме были красивые омеги. И среди слуг. И в учебных залах при дворце. Намджун восхищался ими, как восхищаются росписью на веере: красиво, тонко, искусно — и беспристрастно. Больше ничего. Намджун перевернулся на спину, закинув руку за голову. Шёлк под спиной казался липким. «Интерес…» И вдруг перед внутренним взором появился не яркий образ омеги, не чьё-то томное дыхание, не нежный голос. А... Сокджин. Его волосы, сбившиеся от жары во время тренировок, прилипали к вискам. Его ладони, покрытые натёртостями от меча. То, как Сокджин, раздражённый поражением, прикусывал нижнюю губу и бросал взгляд с изломанным упрямством. Как смеялся, запрокидывая голову, если им удавалось одинаково провести серию ударов синхронно, будто они были одной тенью. Намджун провёл ладонью по лицу. Он вспомнил, как однажды в жаркий июльский полдень Сокджин снял рубашку. Солнце заливало его спину — широкую, с тонкой линией позвоночника и родинкой на правой лопатке. Намджун тогда резко отвернулся. А теперь он не мог выкинуть этот образ из головы. Его дыхание участилось. Тугая струна стянулась в животе. Где-то между грудиной и тазом появилось странное ощущение. Намджун чувствовал, как к коже приливает жар. Как хочется сжать что-то в ладонях. Как что-то внутри — ноющее, трепещущее — требует ответа. Он снова представил Сокджина. Но теперь — вблизи. Его губы. Его глаза. Его голос — не сухой, не официально-ровный, а… тихий. «Намджун-а…» — Джин... Имя вырвалось само. Тело Намджуна отреагировало раньше разума. Как вспышка жара, волна возбуждения накрыла хрупкую оболочку самообладания. Намджун резко сел на постели, широко распахнув глаза. Нет. Он не хотел этого. Не должен хотеть. Намджун схватился за голову. Боль, желание, стыд, гнев, страх — всё смешалось. Он тяжело опустился обратно на постель, глядя в темноту с такой сосредоточенностью, будто в ней был скрыт ответ. Что это со мной? Намджун медленно вдохнул, будто надеялся, что воздух охладит разгорячённые мысли. Он закрыл глаза. И снова увидел Сокджина. Сокджина с мечом в руке и тяжелым дыханием, вырывающимся из приоткрытых губ. Сокджина в развевающемся ханбоке, с румянцем от напряжения на щеках. Намджун ощущал, как под кожей пульсирует жар. — Прекрати, — прошептал он в темноту. Но Сокджин в мыслях не торопился исчезать. Наоборот, становился ближе. Реальнее. Это не может быть влечение. Не к нему. Только не к нему. Намджун зажмурился. Стоило вытолкнуть из тела эти ощущения. Стоило выжечь из памяти эти образы в голове. С каждым вдохом ему казалось, что он вдыхает Сокджина — аромат, тепло, тень, воспоминание. Сердце стучало слишком громко. Кожа казалась тесной. Мысли — липкими. Просто гормоны шалят. Это пройдёт. Но Намджун знал — не пройдёт. Потому что, когда он закроет глаза снова… он увидит не кого-то из дворцовых омег. Он снова увидит первого принца. Своего брата. Сокджина. Намджун знает, что это неправильно. Знает, что это всего лишь фантазия. Порождение тихой одержимости, которая распускается в нём медленно и бесповоротно. Но этот голос… эта улыбка… этот взгляд… Намджун сжимает простыню. «Ты ведь не хочешь быть просто принцом, правда?» — шепчет воображаемый Сокджин. — «Ты хочешь, чтобы тебя любили. Настоящего.» И Намджун выдыхает. Слишком громко. Слишком резко. Я не должен думать об этом. Не должен. Но сердце не подчиняется. Он проводит рукой по животу, чтобы унять напряжение. Но ладонь лишь сильнее ощущает жар под кожей, и всё внутри сжимается от желания, от растерянности, от того, что больше нельзя спрятаться от себя самого. Рука опускается ниже. Намджун корчится от удовольствия и стыда одновременно. Кажется, что если он продолжит, то сгорит изнутри от стыда. Но если остановится, внутри останется нестерпимая пустота. Он прикусывает ребро ладони, чтобы утопить в ней собственный голос, сжимающийся в горле. Это неправильно. Это ужасно. Это мерзко. Это отвратительно. Но Намджун уже не может остановиться. Наконец, жар пронзает всё тело и сознание растворяется в коротком миге, похожем на падение, а в ушах стоит воображаемый шёпот: «Намджун…» Намджун переводит дыхание. Ему больно. Страшно. И пусто. Потому что даже в самой прекрасной фантазии Сокджин не говорит заветное «я тоже».