30

Намджун всегда смотрел на Сокджина немного дольше, чем подобает младшему брату. Особенно когда считал, что за ним никто не наблюдает. Сначала это было просто уважение. Восхищение. Почти преклонение перед старшим братом, который всегда шел с высоко приподнятой головой, знал, как отвечать даже самым ехидным учителям, умел молчать так, что в этой тишине задыхались целые залы. Сокджин был идеален. Принц, рожденный как будто не из чрева омеги, а из самой утончённости. Но потом… взгляд Намджуна начал задерживаться. На пальцах Сокджина, когда он писал. На изгибе его шеи, когда он склонялся к чашке. На губах, когда он говорил что-то острое или совсем тихое. Намджун сначала не придавал этому значения. Он списывал всё на зависть, на желание быть таким же, как он. Ведь... кто не хотел бы? Но со временем Намджун стал замечать. Он начал считать минуты до каждой совместной лекции, ждать, когда они снова останутся вдвоём. Он запоминал, в какие дни Сокджин носит серый ханбок с тонкой вышивкой у воротника. Намджун вспоминал, как изменяется голос Сокджина, когда он устаёт. Как взгляд становится рассеянным, когда он пытается спрятать тревогу. Сокджин стал для Намджуна не просто братом. Он стал мыслью. Постоянной. В любой момент — будь то тренировка, обсуждение стратегии или скучная этикетная беседа — образ Сокджина был где-то в углу сознания. Как солнечный блик на воде, который не исчезает, даже когда отворачиваешься. Он стал частью всего: Намджун ел — и вспоминал, как Сокджин аккуратно держит палочки, как всегда сначала пробует чай. Намджун читал и вдруг ловил себя на том, что представляет, как Джин произнёс бы это. Намджун засыпал и слышал голос Джина в мыслях, даже когда тот был в другом крыле дворца. Джин стал привычкой. Навязчивой. Ласковой. Опасной. Стал ориентиром, дыханием, ясностью в мире, где всё запутано в интригах, долге, фальшивых улыбках. Сокджин был тем единственным человеком в жизни Намджуна, перед которым не надо было быть принцем. Тем, перед кем не страшно быть уязвимым. Намджун размышлял об этом, пока сквозь тонкую ткань занавесок в комнату сочился золотистый свет. Он мягко падал на волосы Сокджина, заставляя их казаться ещё светлее, почти прозрачными. Старший брат сидел, склонившись над книгой, пока перо медленно скользило по бумаге, как будто каждое слово стоило вздоха. Намджун давно уже не притворялся, что занят своими записями. Просто смотрел и думал. Он всё чаще ловил себя на том, что ему невыносимо делить Джина. Ни с этим шумным миром, что ослеплён его внешностью. Ни с омегами, что кидали взгляды в коридорах, смакуя его имя на губах. Ни с самодовольными альфами, что позволяли себе говорить: «Он чертовски хорош». Ни даже с этим безликим будущим, в котором Джин станет чьим-то мужем, будет носить кольцо, произносить чужое имя в полусне… И всё же самое пугающее было даже не это. Намджун начал понимать, что и сам больше не может играть свою привычную роль. Больше не хочет. Уже не может. Он жаждал большего. Он хотел — до боли, до дрожи — знать, как Джин смотрит, когда смотрит только на него. Он мечтал прикоснуться к его губам, не потому что это было дозволено, а потому что это было так же необходимо — как дышать. Он хотел, чтобы однажды Джин выговорил его имя так, как будто оно — его молитва. Сокджин вдруг вздохнул, допустив ошибку. Он рассеянно прикусил губу и даже не заметил, как Намджун тут же отвёл взгляд, словно пойманный в чём-то запретном. Зачем ты так… зачем ты это делаешь со мной? — пронеслось в нём с болью. — Неужели ты правда не понимаешь, как раз за разом разрываешь меня изнутри? Это было мучительно. Но странным образом — сладко. Почти нежно. Как будто сама боль становилась его единственным способом быть ближе. Намджун медленно, но неотвратимо осознавал: Это — не восхищение. Не вспышка гормонов. Не наваждение юного альфы, которому не хватает близости. Это было чувство, которое не разрывает в клочья — а медленно, бережно растворяет всё, чем ты был, чтобы оставить только то, кем ты стал, глядя на него. И вот теперь, в этой тишине, среди неразделённых взглядов и слов, что так и не будут сказаны, Намджун наконец понял, что это и есть любовь. Потому что никто не учил его, что любовь может быть такой. Противоположной грому, о котором пишут в книгах, где сердца срываются в пропасть одновременно, не та, что гремит, как гроза, не та, что сжигает дотла. Я всю жизнь думал, что любовь — это буря. Что она обязательно приходит с шумом, с ярким светом, с надрывом. Что она обязательно требует громких слов и безрассудных поступков. Я ждал удара молнии. Ждал, что меня унесёт вихрь, от которого невозможно устоять. Что всё будет быстро, ярко, необратимо. А оказалось… всё иначе. Любовь не упала на него с неба. Она подкралась — осторожно, по краю тишины. Она пряталась в улыбке Джина, в его задумчивом молчании, в пальцах, перебирающих исписанные листки. Ты не подозреваешь, как незаметно поселился во мне, Джин. Сначала ты был просто уютом. Безопасностью. Домом. А потом стал воздухом. Словом, которое я не могу произнести. Желанием, которого я так стыжусь. Намджун ждал. Ждал, когда пройдёт, когда рассосётся, когда вернётся в привычное «братское» чувство эта ненормальная привязанность. Но не прошло. Наоборот — оно проросло, окутало, завладело им, пока Намджуну не пришлось принять неизбежное. Я люблю тебя, Джин. И не знаю, куда прятать это чувство, куда прижимать его, чтобы оно не звенело в голосе, не дрожало в пальцах, не выдавало себя каждый раз, когда ты рядом. Не знаю, сколько ещё смогу молчать, глядя, как ты живёшь рядом — такой близкий, родной, и одновременно — бесконечно далёкий, как звезда, до которой не дотянуться, не прикоснуться, не назвать своей. Ты не принадлежишь мне. И никогда не принадлежал. Но если любовь — это тихая, невыносимая боль, которую выбираешь снова и снова, зная, что она не принесёт ответа… Тогда я выберу её. Я выберу эту боль. Выберу тебя — в каждом молчании, в каждом взгляде, в каждом утре, где ты улыбаешься не мне. Даже если ты никогда не узнаешь. Даже если ты никогда не полюбишь. Я всё равно — буду любить за двоих.

***

Свет стоял рассеянный, будто его разлили по утреннему воздуху слишком неуверенной рукой. Пар поднимался от земли, скрывая выжженные круги под ногами — следы прошлых схваток, чужих поединков, чужих побед. Сегодня тренировочное поле принадлежало только им. Намджун бился яростнее, чем следовало. Только в этих ударах он может позволить себе приблизиться. Почувствовать, как Джин дышит. Как двигается. Как напряжены его мышцы. Намджун делал выпад и чувствовал, как их тела едва не соприкасаются. И это было похоже на запретный фрукт, который можно лизнуть, но нельзя съесть. На скамье под навесом сидел Чимин. И в этом была особая несправедливость. Всё, что он делал, было… непринуждённым. Он не пытался понравиться и именно поэтому все тянулись к нему. Сокджин в том числе. — Ты сегодня какой-то рассеянный, Джин-хён, — сказал он, подперев голову рукой. — Плохо спал? Намджун не смотрел в сторону скамьи. Но услышал, как легко Сокджин ответил: — Папа утром снова завёл разговор про гарем. И дальше — шутки. Имена. Чей-то смех. Намджун сжал рукоять меча. Как будто это могло приглушить чувство, которое он ненавидел в себе больше всего. Ревность. Он не имел на неё права. Не имел права на претензии, на мысли, на желания. Но они приходили — настойчивые, горячие, как жар в груди после долгого бега. И не проходили. Ты для него просто младший брат. Так сказали бы все. Так говорил он себе. Но каждый раз, когда Сокджин смеялся с Чимином, Намджун чувствовал, как что-то внутри сжимается. Медленно. Неотвратимо. Спустя несколько минут Чимин встал. — Мне надоело смотреть, как вы молчите и пыхтите. Пойду к повару — может, остались рисовые лепёшки с мёдом, — фыркнул он и лёгким шагом исчез между павильонами. Тишина после его ухода была почти физической. Как хлопок по ушам. Намджун почувствовал, что дышит ровнее. Сокджин вытер пот со лба и взглянул на него: — Ты сегодня молчаливый, Джун-а. Намджун пожал плечами, словно сбрасывая с плеч плащ, под которым прятал мысли. — Просто думаю. О разном. — Ты всё время о чём-то думаешь. Как библиотекарь в келье, — усмехнулся Сокджин. Намджуну хотелось рискнуть. Хотелось той свободы, которую может дать только полночь и несколько чашек вина. И он решился. — А давай вечером выпьем? Ты и я. Без Чимина, который болтает, как сорока. Намджун хотел, чтобы это прозвучало непринужденно. Но в груди сердце отбивало бешеный ритм. — Выпить? В честь чего? — В честь моей победы, которую я вот-вот одержу над тобой. Намджун скрыл всё за шуткой. За ухмылкой. За тем, что Сокджин ожидал от него. Что было безопасно. — Самоуверенный какой, — фыркнул Сокджин, поднимая меч. Намджун легко отразил выпад. Но внутри его сжирал липкий навязчивый зов сердца, повторяющий: я хочу, чтобы ты смеялся так только со мной. Чтобы смотрел так только на меня. Всё, чего он не должен был хотеть. Всё, что он никогда не озвучит. Они сражались до изнеможения. Потому что иногда, когда дыхание сбивается, а рука судорожно держит рукоять — легче ничего не чувствовать. Но Намджун всё равно чувствовал.

***

Ночь была прохладной. Воздух, пронизанный мягкой свежестью, лениво колыхался у приоткрытых створок окна. В нём стоял терпкий запах рисового вина, покоящегося в пузатом кувшине на низком столике. Этот аромат спутался с еле уловимыми феромонами — тонкими, как вздохи, призрачными, как память о снах. Горечавка. Ладан. Намджун сидел, привалившись плечом к резной колонне. Он чувствовал, как вино делает его чуть смелее. Или просто честнее. Рядом лежал Сокджин. Расслабленный, с розовыми щеками и затуманенным взглядом. Намджун смотрел на него, не отрываясь. И где-то внутри — там, где прячутся желания, о которых нельзя говорить — вспыхнуло нечто опасное. Как же ты красив. — Эти задания от отца, — протянул Сокджин, помешивая вино в чаше, — похожи на проверку. Как будто он ждет, кто из нас оступится первым. Намджун усмехнулся. Голос Сокджина действовал на него как шелк, скользящий по оголённой коже. — Согласен. Или сдохнет от скуки. Мне он недавно поручил прочесть отчёт о налогах из северных деревень. Десять свитков. — А мне велел подготовить доклад о состоянии гарнизона в горах. Как будто я там был. Оба рассмеялись. Боже, как же я люблю твой смех, — пронеслось в голове Намджуна. — Если бы ты знал, как он заполняет мне грудь изнутри, будто вместо крови разливается свет. Он отпил ещё глоток, чувствуя, как крепость подступает к вискам, делает язык чуть более гибким, а мысли — дерзкими. — Слушай… — начал Намджун, зная, что говорит глупость, но уже не в силах остановиться. — Ты с кем-нибудь целовался? Сокджин чуть не поперхнулся. — Нет, конечно! — Почему «конечно»? Намджун делал вид, что дразнит. Но на самом деле он слушал каждый звук в голосе Сокджина. Искал в нем признаки интереса. Или хотя бы любопытства. — Потому что я закрыл своё сердце для всех, — спокойно ответил Джин. — С чего бы мне целоваться? И для меня тоже? — с горечью подумал Намджун. — Или я просто никогда не стоял в очереди? — Ах да. Неприступный первый принц. Снежная королева, — хмыкнул он, пряча слабую дрожь в голосе за шуткой. Намджун не знал, почему пошутил именно так. Наверное, потому что правда была слишком опасна, чтобы выговаривать её вслух. Сокджин ткнул его в бок. Тепло от его пальцев будто впилось в кожу сквозь одежду. Намджун с замиранием сердца отшатнулся — не потому, что не хотел, а потому что слишком хотел. — А почему ты спрашиваешь? Гормоны заиграли? — Представь себе, — выдохнул Намджун. Представь себе, как я хочу знать, каково это — целовать тебя. Только тебя. Ни одного омегу. Только тебя, Джин. Сокджин звонко рассмеялся. Как будто для него это всё не более чем невинная болтовня. Он смеялся. А Намджун сгорал. — Что смешного? — Не знаю. Может, из-за алкоголя. Может, из-за тебя. Пусть будет из-за меня, — подумал Намджун. — Хоть что-то пусть будет из-за меня. — Какой ты все-таки странный, когда пьяный. Обычно люди становятся агрессивными или плачут. А ты хихикаешь. Сокджин проворчал что-то про смех и долголетие, и Намджун вдруг почувствовал, как на него накатывает безрассудная смелость. Скажи ему сейчас. Или хотя бы попробуй. — Знаешь, — сказал он, глядя не на Сокджина, а в тени под потолком, туда, где его чувства не смогут быть прочитаны с губ, — мне в голову сейчас пришла одна… дурацкая идея. — Какая? Это безумие, — подумал Намджун. — Но я всё равно скажу. — Давай попробуем поцеловаться. Сокджин моргнул. Раз. Другой. И тишина между ними внезапно стала густой. — Идея правда дурацкая. Намджун едва не опустил взгляд. Но пересилил. Он должен был это сказать. Он должен был попытаться. — Но безопасная, — добавил Намджун, стараясь говорить непринужденно. — Ни один омега не будет вовлечён. Ты ведь не хочешь иметь с ними дело. Я тоже. И, к тому же… ты забудешь об этом утром. А я нет, — добавил он про себя. — Я запомню всё. До последней секунды. Намджун смотрел на Сокджина, и всё тело отзывалось на этот взгляд. Пожалуйста.. Скажи да. Хоть раз.. скажи да. — Если это будет ужасно, ты пожалеешь. — Тогда мы просто не будем это обсуждать. Намджун не дышал. Впервые он был настолько близко. И это было... страшнее, чем любое поражение. Но даже если он проиграет — он всё равно хотел рискнуть. Потому что если не сейчас — то никогда. Всё его тело, каждая клетка, тянулась к нему. Слишком сильно. Слишком безжалостно. Когда Сокджин повернул голову так, что их лица оказались опасно близко, Намджун уже не думал. Его рука сама потянулась к щеке Сокджина, и он наклонился, молясь, чтобы время остановилось на этих нескольких сантиметрах. Наконец Намджун коснулся губами его губ. Он на вкус как всё, чего я не достоин. Как всё, что мне никогда не принадлежит. И всё, чего я не смогу забыть. Время застыло. Ощущение было настолько острым, что сердце сжалось, и он едва не застонал — от страха, от вины, от… желания. Глупец. Дурак. Ты только что разрушил всё. Намджун отстранился. — Прости, — голос сорвался. — Я… не знаю, зачем это сделал. Наиджун боялся взглянуть в глаза Сокджину. Боялся увидеть там отвращение, злость, ледяное «уйди». — Хочешь… я уйду? — Нет. Одно слово. Оно ударило в грудь, как молот. Он не прогнал меня. — Тогда… чего ты хочешь, Джин-а? Имя сорвалось с губ Намджуна мягко, почти с мольбой. Не молчи. Не оставляй меня в этом аду сомнений. Сокджин опустил взгляд на его губы. И в Намджуне что-то оборвалось. Он не помнил, как сократил расстояние. Не помнил, как прижался губами к губам Сокджина. Не помнил, потому что это было не решением. Это было инстинктом. Рывком души, сорвавшейся с цепи. Прости меня. Прости меня, брат. Прости, что не могу больше сдерживаться. Ты сводишь меня с ума. Мне страшно, до дрожи, но я не могу оторваться. И на этот раз, когда их губы соединились, Намджун вложил в этот поцелуй всё: и жажду, и страх, и то самое чувство. Любовь. Я не должен тебя любить. Но я люблю. И пусть ты никогда об этом не узнаешь. Я всё равно буду помнить вкус твоих губ даже в следующей жизни. Губы Сокджина были мягкими, как лепестки лотоса. А потом.. он ответил. Все стены, что Намджун строил, все слова, которые готовил, все страхи, которыми жил — рассыпались в прах. Поцелуй стал глубже. Сокджин сам скользнул языком по его губам, и Намджун едва не застонал. Это и есть любовь? Так ощущаются поцелуи, когда любишь обладателя этих губ? Намджун дышал через нос, пытаясь не задохнуться от жажды, от того, как остро хотел большего — прижаться ближе, почувствовать каждый изгиб, каждую дрожь. И чем больше целовал его, тем сильнее тонул в этом безумии. Я люблю тебя. Я люблю тебя так, что это уничтожает меня. Но я не могу сказать это вслух. Запах ладана обволакивал. Теплый, пьянящий. Намджун чувствовал, как его собственный феромон — с горчинкой, с привкусом горечавки и вина — тянется к Сокджину. Так не должно быть. Такое не поощряется. Это грех. Это ошибка. Но почему это ощущается так правильно? Намджун прижался ближе, чувствуя биение сердца Сокджина сквозь слои ткани. Сокджин обвил руками его шею. Намджун застонал в губы Сокджина и почти рухнул на него, как будто боялся, что если между ними появится хоть капля воздуха, всё закончится. Не уходи. Не бойся. Я не причиню тебе боль. Я просто... люблю тебя. Намджун целовал Сокджина. Снова. И снова. Словно его жизнь зависела от каждого следующего поцелуя. Словно, если он остановится, мир развалится. Намджун опустился губами к его шее. Сокджин выгнулся, словно от электричества, отчего Намджуна накрыло волной. Запах ладана хлынул, как жар из раскалённого котла, густой, пульсирующий, обжигающий изнутри. Он будто вспыхнул в воздухе, в венах, в ладонях Намджуна, и всё в нём затрепетало. Намджун чувствовал, как дрожит железа Сокджина прямо под его губами. Он не знал, можно ли так жаждать кого-то — не из похоти, а как умирающий — воды. — Джун… Этот голос. Этот шёпот. Намджун не знал, имеет ли право слышать свое имя вот так с уст Сокджина. Намджун гладил Сокджина, от плеч до бёдер. Рисовал его ладонями, как будто вырезал образ на сердце. Как будто знал — эта ночь не повторится. Как будто знал, что это конец. Но он не мог остановиться. Намджун знал: завтра Сокджин забудет произошедшее сегодня. Он знал: утро сотрёт ночь, как ветер — след на песке. — Ты всё равно забудешь об этом завтра. В этих словах была не обида. Не упрёк. Только смирение. Печальное, безоружное смирение человека, который знает, что не может надеяться на большее. Намджун хотел, чтобы это был вопрос. Он хотел, чтобы Сокджин ответил — «не забуду». Но Намджун боялся. И поэтому он снова прильнул к его губам. Поцелуй вышел неосторожным. Слишком жадным. Слишком настоящим. Всё в Намджуне взывало только об одном. Ещё. Пожалуйста, ещё. Он сжал ладонью талию Сокджина, чувствуя, как его дыхание обжигает щеку, как губы открываются чуть шире, позволяя углубить поцелуй. Остановиться было невозможно. Намджун целовал Сокджина сладко, жадно, голодно. Губами, языком, каждым нервом. Это было больше, чем желание. Это была потребность. Сокджин выдохнул в его губы. И Намджуна чуть не разорвало. Он обхватил лицо Сокджина обеими ладонями и целовал его снова и снова, уже не думая, где они, кто они, и что за стеной весь проклятый императорский двор. Его тело горело. Он впивался, будто пытался запомнить вкус — на случай, если это был последний раз. Пока мог. Пока позволял Сокджин. Пока губы ещё были тёплыми. Пока любовь не требовала слов. Они долго целовались. Но теперь не с той жадностью, которая вырывает воздух из лёгких. Не с тем отчаянием, что рушит границы и срывает маски. Теперь медленно. Глубоко. Как будто у них было всё время мира. Словно эта ночь не закончится никогда. Намджун целовал Сокджина мягко, извиняясь за страсть, что захлестнула их минутой раньше. Он хотел прошептать в его губы то, чего не решался сказать вслух. Ты самый прекрасный человек, которого я когда-либо встречал. Ты тот, кого я берегу даже в мыслях. Ты всё, что я когда-либо так сильно желал. Сокджин был податливым от вина, с жадным, затуманенным взглядом, в котором теперь не было растерянности — только желание. Желание чувствовать. Быть рядом. Быть с ним. Он смотрел на Намджуна так, как никто никогда не смотрел на него. Словно хотел вглядеться в душу. Словно просил: не прекращай. Пожалуйста, не прекращай. Сокджин приподнялся навстречу поцелую сам — будто в этом было его спасение. И когда его губы снова соприкоснулись с губами Намджуна, он тихо застонал. Намджун вложил в следующий поцелуй всё, что не имел права выговаривать. Он касался Сокджина, как хрупкого священного сосуда. Бережно. С благоговением. Ты не принадлежишь мне. Но пусть хотя бы в эту ночь я буду принадлежать тебе. Намджун хотел сказать это вслух. Хотел прошептать: я тебя люблю. На ухо. На губы. В поцелуй. Хоть как-то. Хоть немного. Но он заставил себя замолчать. Он прижался губами к губам Сокджина вновь, глуша опасные слова. Задушил их в поцелуе, который стал отчаянным из-за боли того, что чувства не могут быть высказаны. Сокджин ответил сразу. Он выдохнул прямо в губы Намджуна и сам углубил поцелуй, чтобы в эту секунду не осталось ничего кроме их дыхания, их ритма, их тишины, сплетённой с поцелуями. Намджун желал только одного. Пожалуйста. Пусть это не кончается. Пусть всё остальное — политика, долг, гарем, двор — исчезнет. Пусть останется только он.

***

Утро оказалось безжалостным. Свет — острый, как иглы — пробивался сквозь неплотно прикрытые ставни и беззастенчиво разливался по полу. Он резал глаза и словно высвечивал всё, что хотелось бы забыть. Всё, что нельзя было вспомнить. Голова раскалывалась. Во рту — пересохшая горечь. В груди — щемящее чувство тревоги, которое не прогоняет ни вода, ни покой. — Ты чего это напился как не знаю кто?! — донеслось откуда-то издалека, как через слой тумана. Потом — резкий холод. Вода хлестнула по лицу. — А-а! Пап! — он рывком сел, мокрые волосы прилипли к щекам. — В смысле «как не знаю кто»? Я выпивал ровно так же, как ты. Он потёр глаза. И только тогда заметил, что Сокджин уже проснулся. Минён, не унимаясь, шлёпнул сына по затылку со своей фирменной резкостью: — Так это я. А ты — наследный принц. Веди себя достойно! Затем перевёл взгляд на Сокджина. И — как всегда — что-то в его голосе изменилось. Не резко. Почти незаметно. Но Намджун знал это наизусть. Это был тот странный оттенок — раздражение, натянутое поверх заботы. — Ты выглядишь, как будто тебя только что воскресили. Совсем не умеешь пить. Прямо как Ынбэ. Ей-богу, яблоко от яблони… С этими словами он вышел, оставив за собой лёгкий шлейф аромата и недосказанности. Намджун сполз с кровати, подполз на коленях к прохладному полу и прижался лбом к деревянным доскам: — Это было ужасно, — простонал он. — По-моему, даже похуже, чем в тот раз, когда я напился и выдал повару «сонет о жареной рыбе». Он говорил не столько для того, чтобы пошутить, сколько чтобы спрятаться. Чтобы отвести взгляд. Чтобы не смотреть на Сокджина. Потому что если он посмотрит, то утонет. Прошлая ночь… Его губы. Его руки. Его шёпот, дрожащий от вина и чего-то ещё. Это не было просто «пьяной глупостью». Но и говорить о том, что это было — Намджун не решался. Он боялся. — Этот сонет был ужасен, — прокомментировал Сокджин. Намджун усмехнулся, не открывая глаз: — Спасибо, ты всегда так добр ко мне по утрам… Он правда ничего не помнит? Или делает вид? Или... не хочет помнить? Сердце сжалось. Намджун хотел сказать «я помню всё», Хотел сказать «это не просто глупость», Хотел… Но не мог. Язык прилип к нёбу. Намджун чувствовал, что любое неосторожное слово может всё разрушить. Или — наоборот — сделать настоящим. А он… не был готов. Ты правда не помнишь… или тебе всё равно? Намджун хотел спросить. Закричать. Коснуться плеча, прижать руку к сердцу и выдохнуть: «Ты меня целовал не из жалости. Ты дрожал, но не от страха. Ведь так?» Но он не сказал ни слова. Потому что боялся ответа. Потому что… если Сокджин и правда не помнил — тогда вся эта ночь осталась только в его воспоминаниях. Слуга внес в комнату чаши с супом. Намджун взял чашу. Придвинул к себе. И начал есть, как будто это был обычный день. Как будто за спиной не осталось ни одного несказанного признания.

***

Прошли годы. Намджун ни разу не затронул воспоминания той роковой ночи. Но потом появился он. Омега с ароматом магнолии. Не новый фаворит, не шёпот сквозняков дворца — просто кто-то, кто появился и заполнил воздух особым запахом. Запах был не навязчивым, не сладким, не липким, как у тех, кто лихорадочно надеется завоевать благосклонность альф. Он был… точным. Настроенным. Как музыка, которую долго настраивали и сыграли одним идеальным аккордом. И Сокджин задержал взгляд. Намджун видел. Он знал каждую складку на его лбу, каждую тень, что пробегает в глазах, когда тот лжёт, и особенно — те редкие мгновения, когда он не лжёт. И сейчас Сокджин не лгал. Этот взгляд был… живой. Слишком живой. Сердце Намджуна болезненно сжалось. От страха. Жуткого, ледяного страха, что Сокджин может влюбиться. — Кто это был? — Никто. Просто омега из гарема. «Омега из гарема.» Слишком много в этом «никто» было внимания. Намджун усмехнулся про себя. Эти слова Джин никогда не произносил с таким интересом во взгляде. — Хм. Не видел его раньше, — ответил Намджун, делая вид, что просто наблюдает. — Понравился тебе? Не спрашивай. Не говори. Замолчи, дурак. Но слова вылетели сами. Как щит. Как лезвие — чтобы отрезать опасность, пока она не пустила корни. Сокджин отвернулся. — Просто запомнился. Просто. Запомнился. — Может, ты просто влюбился, — протянул Намджун. Слово слетело с губ, как яд. Горький, но выверенный. «Влюбился.» Оно прозвучало как клеймо. Сокджин резко отреагировал: — Ошибаешься. Ошибаюсь? — Хочу его, — выдохнул Намджун, даже не осознавая, как глубоко он только что вонзил лезвие. Зачем ты это сказал? Что ты творишь? — кричало внутри. Но вслух уже звучало другое: — Омегу. С магнолиями. Я не хочу его. Но мне нужно его оградить. От Джина. Потому что если он достанется Джину, я этого не вынесу. — Ты даже лица его не видел, — бросил Сокджин, хватаясь за рациональное, как за спасительную трость. Сокджин замолчал. Но его молчание было громче, чем любой ответ. Он напрягся. Лёгкая дрожь пробежала по пальцам, по векам. Едва заметная, но… Намджун знал его слишком хорошо. Это была не ревность. Это была борьба. И он её начал. Снова. — А мне и не нужно. Он тебе понравился. Мне стало интересно, что такого ты в нём нашёл. — Я ничего не находил, — отрезал Сокджин. — Значит, не возражаешь, если я заберу его себе? Пожалуйста, скажи, что не возражаешь. Скажи, что тебе всё равно. Прошу тебя. Отпусти его. — Возражаю. Намджун почувствовал, как внутри что-то разрывается. Он тебе нравится. — Если мы оба хотим его, пусть выберет сам. — Пусть. Он понравился тебе. А значит, я заберу его себе. Не потому, что он мне нужен. А потому, что ты, Джин, нужен мне.