33

Солнце клонилось к закату, бросая длинные, жидкие тени по земле. Воздух был насыщен ароматами пыли, нагретого камня и металла. На коленях Тэхёна лежал меч. Обычный клинок: не фамильная реликвия, не легендарное оружие — просто добротная сталь, кованная с точностью, сбалансированная с умом. От крови на поверхности остались бурые разводы. Тэхён тихо насвистывал, вытирая с клинка последнюю грязь. — Ну-ну, красавец, — улыбнулся он, глядя как металл засверкал в лучах уходящего солнца. — Вон какой нарядный стал. Только вот... Он бросил взгляд в сторону прохода, что вёл ко входу в гильдию. Пусто. Сегодня мы точно сразились бы снова… если бы он был здесь. Но его не было. «Йан вчера отправился на задание» — вспоминал Тэхён голос дежурного. — «На два-три дня, может, больше. Зависит от дороги.» — Вот ведь, — пробормотал он вслух, проводя пальцем по очищенной кромке меча. — Тоже мне, привык. Привык к тому, что, возвращаясь в гильдию, первым делом ищет Чонгука. Привык к его вечно насупленному взгляду, к неизменному «отстань, Тэхён». Привык к тому, как Чонгук морщится, когда Тэхён снова его поддевает, а потом в какой-то момент взрывается, и начинается эта игра — острая, настоящая, как танец на лезвии. Тяжелый вздох сорвался с губ. Возвращайся поскорее, Гу. Тут слишком тихо без тебя.

***

Сегодняшняя ночь была ясной. Не просто безоблачной, а вычищенной до хруста, как лезвие, натёртое до зеркального блеска. Звёзды лежали над головой Тэхёна в беспорядочном великолепии, словно кто-то рассыпал сверкающий песок по чёрному шёлку. Он лежал на спине, закинув руки за голову и молча вглядывался в небо. В звёзды. Безупречные, далекие, равнодушные. И всё же… красивые. А в воздухе витал дрожащий шлейф, просачивающийся сквозь слои блокаторов — сандал — густой, пряный, тёплый. Уже многие годы, работая наемником, Тэхён тщательно следовал своей системе: блокаторы — утром, блокаторы — перед долгими заданиями, блокаторы — всегда, когда предстояло надолго уйти в мир крови, стали и безликого расчета. Но в последнее время он перестал их принимать, предчувствуя приближение определенного события. И теперь сандал поднимался из глубины кожи, словно раскалённое дыхание, напоминая о себе. Ну конечно. Гон. Тэхён ощущал его приближение, как шторм, который нельзя предугадать до секунды, но который невозможно не почувствовать кожей. Лёгкая лихорадка, жар, разгорающийся между лопатками, вязкая тянущая тяжесть в пояснице. Он становился раздражительным, взвинченным, будто внутри него включался механизм, которому всё было мало — движений, касаний, воздуха. Даже мысли начинали звучать громче. С двадцати одного года — с первого, обжигающего, как ожог, гона — всё и началось. Раз в полгода приходил гон. Жаркий, настойчивый, животный. Он длился ровно три дня и затем отступал, чтобы вновь вернуться через шесть месяцев. Иногда Тэхён задумывался: почему? Почему альфы созревают позднее, чем омеги? Почему у них первая течка случается с восемнадцати лет, а у альф аж через три года? Человеческая природа, — размышлял он, — зачастую не поддается логике. А что касается возбуждения… этого скользкого, пульсирующего ощущения, что накатывало волнами, без стука... Тэхён научился справляться с ним по-своему. Он изматывал себя. До дрожи в мышцах. До затуманенного сознания, до звона в ушах и чёрных мушек перед глазами. Он загонял своё тело так, чтобы желание сгоралo в тех же мускулах, что и ярость. Пока гон не превращался в сплошной, биологический фоновый шум. В этот раз будет так же. Именно по этой причине Тэхён временно отказался от заданий — знал, что в таком состоянии легко ошибиться. А он не любил ошибаться. Особенно теперь, когда их имена с Чонгуком мелькали в списках лучших. Чонгук.. Сегодня он возвращается с задания. Всё реже и реже они встречались в тренировочном зале. Каждый из них теперь элитный наемник гильдии. Элио и Йан. Другие говорили, что вместе они были бы идеальным боевым тандемом. Тэхён снова улыбнулся. Сейчас, наверное, Йан лучший, — подумал он с ленивой усмешкой. — Ну ничего. Я это наверстаю. И тут раздался скрип открываемой двери. Тэхён повернул голову. В проёме показался силуэт. Широкие плечи, взъерошенные волосы, знакомая походка. На лице Тэхёна тут же расцвела приветливая, яркая улыбка. — Долго ж тебя не было, Гу. Чонгук в ответ буркнул что-то невнятное, похожее на «привет», и, не говоря больше ни слова, опустился рядом на плед. Он лёг на спину, закрыл глаза и длинно выдохнул. Тэхён скосил взгляд в его сторону. Вроде не ранен. Скорее выжат досуха. — Хм, — негромко произнёс Тэхён. — Вижу, ты не умер. Чонгук хмыкнул. — Я думал ты на задании, — бросил он в ответ. — А ты, оказывается, валяешься на крыше и бездельничаешь. Слышал от дежурного, что ты перестал брать задания. Тэхён пожал плечами. — Это всё гон. Не хочу, знаешь ли, кому-нибудь вонзить меч в глотку только потому, что на меня косо посмотрели. Чонгук взглянул на него. — Так это от тебя несёт сандалом? Тэхён довольно кивнул. — Приятно, да? Натуральный аромат, высший сорт. — Такое ощущение, будто рядом сгорела лавка благовоний. — Ты просто не хочешь признавать, что мой запах сводит тебя с ума, — протянул Тэхён, укладываясь поудобнее. — Признайся, Гу, тяжело сдерживать себя? — Тяжело сдержаться от желания столкнуть тебя с крыши. Тэхён захихикал. Ему, правда, было хорошо. Звёзды, лёгкий ветер, прохлада ночи и этот угрюмый, колкий Чонгук рядом с ним. — Ты бы знал, как мне тебя не хватало. Я тут уже от скуки чуть не начал флиртовать с дежурным. Но ты же знаешь — он не мой типаж. Никто не сравнится с тобой. В ответ Чонгук многострадальчески вздохнул. — Не делай вид, что тебе неприятно и вообще-то ты сам сюда лёг, так что не жалуйся, — с наигранной обидой сказал Тэхён и затем добавил: — Слышь, Гу… может, как-нибудь переждёшь мой гон со мной, а? Чтобы я точно никого не прибил? И, не дождавшись ответа на своё шутливое предложение, Тэхён тихо рассмеялся. Потому что Чонгук вернулся. И всё снова встало на свои места. — А я ведь просто хотел полежать в тишине, — послышался голос Чонгука. — А вместо этого наткнулся на разгорячённого альфу в преддверии гона. Повезло, блин. Тэхён расплылся в ещё более широкой улыбке. — Признай: тебя это волнует. — Меня волнует только перспектива внезапной гибели от удушья твоим сандалом, — парировал Чонгук. — Кстати… а как ты обычно справляешься с гонoм? С омегами? Тэхён перевёл взгляд на ночное небо, и, словно позабыв на мгновение о собеседнике, заговорил медленно, почти мечтательно, будто проговаривал вслух нечто давно сформулированное для самого себя. — Я... романтик, — с лёгкой насмешкой в голосе признался он. — Я хочу не просто утоления инстинкта, не животной разрядки. Я жажду не тела, а глубокой связи, что связывает тебя с кем-то не только на уровне запахов и кожи… а глубже. Душа к душе. Где-то вдалеке вспыхнула звезда. — Гон — это же не просто химия. Это уязвимость, раскалённая добела. Это когда ты перестаёшь быть непобедимым, перестаёшь быть надёжным, собранным, острым… и становишься просто живым. Горячим. Жаждущим. Это состояние нужно разделить не с кем попало, а с тем, перед кем не страшно быть слабым. С кем-то особенным. Тэхён говорил почти шепотом, но в его голосе не было ни фальши, ни наигранности. Чонгук скосил на него взгляд — долгий и внимательный. — Тогда какого хрена ты только что предлагал мне переждать гон с тобой? Тэхён развернулся к Чонгуку и, щурясь, щёлкнул его по подбородку. — Так это же ты. Это другое. — А-а, понятно, — протянул Чонгук, приподнимая бровь. — Я, значит, исключение из твоего великого романтического свода правил? — Абсолютное, — кивнул Тэхён. — Почётное и не подлежащее обжалованию. Он рассмеялся — легко, чуть хрипло, будто звук вырвался откуда-то изнутри, из глубины бьющегося в груди жара. Потом замолчал, и на его лице появилось иное выражение — более мягкое, серьёзное. Почти нежное. — Ладно, если отбросить всю эту поэзию, — тихо добавил Тэхён. — Я провожу гон один. Запираюсь в тренировочном зале, тренируюсь, пока ноги не подгибаются. Изматываю себя до последней капли. А потом валяюсь в поту и синяках ещё дня три. Вот и весь мой гон. Тишина повисла между ними. Плотная, ночная, насыщенная звёздами и пряным, разогретым воздухом. Тэхён украдкой посмотрел на Чонгука. Он уже открыл было рот, чтобы задать тот самый вопрос, что назревал у него на языке — а ты? — но не успел. Чонгук заговорил первым: — Это будет нечестно. Если я продолжу брать задания, пока ты в гоне. Мы же соревнуемся. — Подожди... Ты что, намекаешь, что тоже временно откажешься от заданий? Чонгук нехотя пожал плечами, словно сам себе не хотел признаваться в этом решении. — На пару дней, — ответил он небрежно. — Пока ты не придёшь в норму. Не хочу выслушивать твои оправдания, что проиграл только потому, что был не в форме. Тэхён присвистнул, изобразив неподдельное восхищение: — Какой же ты, оказывается, благородный, Чонгук. Прямо рыцарь в потёртой броне. На какое-то время между ними повисло молчание. Не гнетущее и не неловкое — спокойное, как полная тишина на дне озера. А потом Чонгук вдруг заявил: — Значит, проведём твой гон вместе. Эти слова, сказанные почти обыденно, разорвали воздух между ними, как вспышка. Тэхён резко повернул к нему голову. — Подожди… — выдохнул он. — Ты это сейчас серьёзно? Ты правда хочешь переждать со мной мой гон? Он произнёс это с такой интонацией, будто Чонгук только что предложил ему заняться любовью прямо здесь, под открытым небом, среди звёздных отблесков на коже. Чонгук повернул голову в его сторону, и в этот момент лицо его осветил лунный свет. Он покраснел. — Не в том смысле, идиот, — буркнул Чонгук, отводя взгляд. — Я про тренировки. Помогу тебе не сорваться. И всё же в голосе его было что-то другое. Что-то упрямо спрятанное между строчек. Как будто сам он уже не до конца верил в то, что сказал. Тэхён не стал спорить. Не стал шутить, не стал подначивать. Он вновь устремил взгляд в чёрную бездну неба, усыпанную звёздами. Они мерцали над ним безмолвными наблюдателями, далекими, холодными, равнодушными — и в то же время прекрасными. Будто всё вокруг застыло, позволив запечатлеть этот момент. Провести гон вместе. Тэхён не ожидал этого. Ни сейчас, ни вообще когда-либо. — Ага, ага, всё, понял, — поспешно пробормотал Тэхён. — Извини. Я просто… не ожидал, что ты правда согласишься. Он перевернулся на бок и посмотрел на Чонгука. Его профиль выделялся на фоне неба, чёткий, почти вырезанный из камня, и всё же Тэхён видел в нём мягкость, которая пряталась за привычной угрюмостью. — Спасибо, Гу. Чонгук лишь хмыкнул в ответ. Его губы скривились — то ли от раздражения, то ли от попытки скрыть смущение. А потом он что-то буркнул — неразборчивое, глухое, но подозрительно напоминающее: — Придурок. Тэхён фыркнул. — Ты это уже говорил, — шепнул он с улыбкой, и прикрыл глаза. Феромоны вновь пробились сквозь тонкую защиту блокаторов — тяжёлый, пряный сандал наполнил воздух, но Чонгук больше не жаловался. Не хмурился, не отмахивался. И это — по-своему — значило больше, чем можно было бы выразить словами. Странно, — подумал Тэхён. — Я всегда считал, что если и придётся когда-нибудь провести гон не в одиночку — то только с омегой. Как положено. Он закрыл глаза. Но это же Чонгук. Это другое. С ним всё иначе. И как бы абсурдно это ни звучало — всё остальное в этот момент перестало иметь хоть какое-либо значение.

*

В полумраке тренировочного зала воздух будто застыл, тяжёлый и вязкий, как дремлющий зверь, пропитанный потом, яростью и чем-то более древним — чем-то, что не поддаётся объяснению. Каменные стены глушили звуки, оставляя лишь глухие удары сердца и отголоски шагов, растворяющиеся в тишине, плотной, как пар в бане. Тэхён стоял в центре зала. Грудная клетка судорожно поднималась и опускалась. Его дыхание срывалось с губ горячими вспышками, каждая капля пота скатывалась по вискам, по шее, по позвоночнику, оставляя за собой полосы жара. Гон нарастал. Тэхён ощущал это каждой клеткой тела — изнутри, откуда-то из глубины, откуда поднимался не просто жар, а пульсирующая потребность в близости — первобытная, неистовая, неуёмная. Запах сандала врос в воздух плотной, густой волной — зрелый, пряный, почти обжигающий. Он не просто наполнял пространство — он подчинил его себе. Висел на коже, впивался в горло, заставлял сердце стучать в разы быстрее. Зал теперь пах боем, потом, жаром... и Тэхёном. Чонгук, стоявший напротив, казался непоколебимым. Спокойным, как шторм перед взрывом. Его рубашка была расстёгнута у воротника. Он держал меч легко, как продолжение руки, но взгляд его был цепким — как у охотника, настороженного и внимательного. Тэхён раздражённо дёрнул ворот своей рубашки — ткань неприятно липла к телу. Он сорвал её одним движением, бросив на пол. Тонкая ткань осела влажным клочком. Грудь и плечи блестели от пота, мышцы играли при каждом движении. Волосы, влажные у корней, он зачесал назад, открывая лоб и обнажая линию шеи. Он метнул игривый взгляд на Чонгука. — Нравится, Гу? Чонгук закатил глаза. — Нападай уже, озабоченный ты альфа. Губы Тэхёна дёрнулись в усмешке. — Слушаюсь, — проворковал он и двинулся вперёд. Сталь зазвенела в воздухе, как натянутая струна. И бой начался. Тэхён сейчас бился иначе. Резче, смелее, как будто каждая мышца горела от желания выплеснуть — жар, нетерпение, напряжение. Если обычно он сражался, как танцор — плавно, почти изящно, выстраивая бой как красивую импровизацию — то сейчас он словно сорвался с цепи. Удары стали резкими, жёсткими, с короткими выпадами и неожиданными толчками плечом, бедром, корпусом. — Ты думаешь о том, что я сражаюсь агрессивнее чем обычно, не так ли? — произнес Тэхён, резко взмахнув мечом и развернувшись на носке. — Говорят, гон делает нас злее. Хотел бы и я увидеть как тебя накрывает. Чонгук отразил удар и шагнул в сторону. — Не вижу разницы, — фыркнул он, — что в гоне, что вне его — ты одинаково раздражаешь. Только потеешь вдвое больше и несёшь втрое больше чепухи. Тэхён рассмеялся. — Признайся, ты ведь нарочно говоришь так, чтобы я завёлся ещё сильнее? — бросил он, вытирая пот с виска тыльной стороной руки. — Осторожней, Чонгук… Один неправильный взгляд — и ты можешь стать жертвой моего безрассудства. Тэхён вдруг судорожно вдохнул, словно удар пришёл не снаружи, а изнутри. Волна жара ударила в живот, расползаясь по пояснице. Затем он резко отступил и тут же ссутулился, одной рукой хватаясь за живот. Грудная клетка поднималась и опускалась в рывках, лицо слегка побледнело, а на лбу выступили новые капли пота. — Чёрт… — сквозь зубы прохрипел он. — Эти приливы — худшее, что есть в гоне. Чонгук тут же остановился. Его рука опустилась, меч повис у бедра. — Понимаю, — тихо ответил он. Наступила короткая, плотная тишина. — Продолжим? — спросил Чонгук. — Да. Только… давай без меча. — Ладно, — согласился Чонгук, отбросив оружие в сторону. Тэхён ухмыльнулся, а затем, чувствуя, как прилив слегка отпустил, распрямил плечи и расправил грудь. Жар, отступивший на какое-то время, оставил место бесстыдной лёгкости. — Ну, — произнёс он с вызовом, словно и не корчился от приливов гона минуту назад. — Иди ко мне, Гу. Чонгук поджал губы. Его кулак со свистом рассёк воздух. Тэхён едва успел отшатнуться и тут же поймал Чонгука за запястье. Рывок — и тот, потеряв равновесие, скользнул вперёд, но, чёрт бы его побрал, поймал себя на полуобороте, упёрся ногой в пол и… оказался чертовски близко. Их тела чуть не столкнулись, а дыхание смешалось. Гон накрывал Тэхёна с головой, как медленный пожар — сначала жаром внизу живота, потом сдавливающим давлением в груди, а теперь уже и в висках пульсировала тупая, сладкая боль. Всё ощущалось сильнее: звук шагов отдавался, как удар сердца, воздух дрожал от феромонов, будто натянутая струна. Его кожа зудела от малейшего движения, внутренний голос сводился к звериному инстинкту, тянущему его к источнику тепла, запаха, притяжения. — А ты как проводишь гон, Гу? — выдохнул он, уворачиваясь от удара. — Один? Или с кем-то? Омеги? Альфы? Чонгук резко отшатнулся. Лицо его на миг дёрнулось — и тут же приняло привычное, спокойное выражение. — Ты что, совсем перегрелся? С какими ещё альфами? — Я же провожу сейчас свой гон с альфой, — хрипло усмехнулся Тэхён, обдавая его шею горячим дыханием. Он нарочно наклонился ближе к пахучей железе. — Или ты не альфа, Чонгук-и? Тэхён склонился ещё ближе. Дыхание сбилось и он, почти не осознавая, вдохнул — медленно, глубоко, кожей, не только легкими — жар кожи, запотевшей, влажной от тренировки; жар дыхания; жар расстояния, исчезающего между ними. Но только не феромоны Чонгука. Тэхён не сразу понял, почему. И только потом вспомнил: Чонгук — на блокаторах. Разум помутнён, тело ломит от желания, инстинкты воют, а вместо запаха — только сухой, горький привкус разочарования. Почему меня это удручает?.. И более того.. Тэхён запоздало осознал, что альфа не должен вот так обнюхивать другого альфу. Особенно в гоне. Особенно вот так — нагло, близко, обнажённо. Это считается вызовом. Или… хуже. Оскорблением. Тэхён отстранился. Не спеша, пока каждое движение отдавалось эхом в воспалённом мозгу. Он поднял глаза на Чонгука. Тэхён ожидал увидеть привычное возмущение. Резкость. Колкое «Ты с ума сошёл, Тэхён?» Но Чонгук просто тяжело дышал. В этом взгляде, что был прикован к нему, Тэхён не нашел ни тени ярости. Скорее нечто чересчур мягкое, чтобы быть отторжением. Чересчур темное, чтобы быть лаской. Чересчур… тихое, чтобы быть агрессией. Тэхён не знал, что именно он видел в этих глазах, но точно знал, чего в них не было: отвращения. И от этого его скрутила внутренняя дрожь. — Это… другое. Слова сорвались с губ Чонгука, как сдержанный выдох — слишком рано, слишком честно. — Ага, — протянул Тэхён, и в этом звуке было всё: скепсис, жар, полупритворное безразличие, за которым прятался голод. Он шагнул вперёд. Рывок был резким, но в то же время — почти плавным, будто его тянуло не решимостью, а чем-то звериным, глубинным. Его пальцы сомкнулись на предплечье Чонгука — ощутимо, цепко, горячо. — Ответь на вопрос, Гу, — голос дрожал на грани вызова и желания. — С кем ты проводишь свой гон? Чонгук огрызнулся, перехватив его руку. — Ты когда-нибудь заткнёшься? — процедил он сквозь зубы. Его голос был напряжён, и не от раздражения — а от чего-то другого, сырого, глухого, придавленного под кожей. — Один я его провожу. Один! Доволен? Тэхён улыбнулся. Медленно. Широко. Опасно. Как хищник, учуявший уязвимость. — Значит, я буду первым, кто проведёт твой гон с тобой? Слова звучали не просто дерзко. Они звенели в воздухе, соскакивая с натянутой тетивы и эти несколько строк летели прямо в грудь. Прямо в то место, где Чонгук, казалось, жил с забаррикадированным сердцем. — Ты свой-то гон нормально пережить не можешь, а уже лезешь в чужие? — проворчал Чонгук, сделав выпад, но Тэхён с лёгкостью отбил удар. — Но это же честно, не так ли? Ты со мной проводишь мой гон… значит, я и твой с тобой проведу. — Придумал тоже, — буркнул Чонгук. Тэхён выскользнул из захвата. Пластично, как тень, как зверь, привыкший к охоте. Он отскочил назад, и на мгновение между ними снова легла пустота — раскалённая, трепещущая, будто дышала сама по себе. Грудная клетка Тэхёна вздымалась, сердце било в горле. Гон делал его беззащитным… но и в то же время неуправляемым. Он чувствовал каждый взгляд Чонгука, как прикосновение к коже. И всё внутри Тэхёна — инстинкты, разум, чувства — тянулось только к одному. К нему. — Знаешь, если подумать, — выдохнул Тэхён, нарочито невинно, — со стороны мы с тобой выглядим подозрительно. Оба вдруг перестали брать задания. И именно после того, как я уведомил дежурного, что у меня гон. — Так мы же просто дерёмся, — возразил Чонгук. — А не… это самое. — «Это самое»? — переспросил Тэхён с игривым прищуром. — Скажи прямо, Гу. Скажи, что мы просто дерёмся, а не… занимаемся любовью. Фраза прозвучала в воздухе, как раскалённый металл по льду. Чонгук фыркнул, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Это точно не любовь, если подобное происходит в гоне. Тэхён хмыкнул. Отголосок смеха в груди сжался в тугой клубок. Гон накрывал всё сильнее. Тело изнывало, мышцы ныли, лопатки жгло, по пояснице скользнула пульсация — глубокая, призывная. Мотнув головой, он перехватил Чонгука за локоть, резко скрутил, и через секунду вжимал его в пол. Тот глухо застонал от удара, но даже это не остановило Тэхёна. Тэхён сел сверху, пока пот стекал по его груди. Его руки намертво прижали запястья Чонгука к полу, а бёдра плотно обхватили его таз. — Ты прав, — протянул Тэхён, глядя ему прямо в глаза. — Близость во время гона вряд ли будет похожа на нежное занятие любовью. Он склонился вперёд, так что их лица теперь разделяли жалкие сантиметры. Его голос понизился до горячего шёпота: — Это нечто необузданное. Горячее, как раскалённый металл под кожей. Всё тело пульсирует одним желанием — касаться, вгрызаться, владеть. Это жажда, от которой сохнет горло. От которой трясёт. Которая срывает голос и превращает каждый взгляд в прикосновение. Каждое слово — в стоны. Пальцы Тэхёна крепко держали запястья Чонгука. Он облизал губы. Медленно. С вызовом. — Вот на что похожа близость во время гона. Тэхён затаил дыхание. Его сердце колотилось в груди, словно подгоняемое пламенем изнутри. Он всё ещё сидел на Чонгуке, всё ещё держал его крепко, но спустя мгновенье его хватка ослабла. Потому что Чонгук... вдруг засмеялся. Сначала хрипло, сдержанно — но смех быстро прорвался наружу по-настоящему. Резкий, чистый, удивительно звонкий. Чонгук содрогнулся под ним, откинул голову назад и рассмеялся уже в полный голос, будто не мог поверить в услышанное. Тэхён застыл. Он никогда... никогда раньше не слышал его смех. И в этот миг — всё сандаловое марево, весь гул гона, вся его удушающая агрессия — вдруг отступили. Просто на миг. Просто чтобы он мог услышать этот смех. — Ты... — проговорил Чонгук сквозь смех, — ты же грёбаный девственник! А преподнес это так, будто только вчера закончил очередной марафон страсти и знаешь, как альфы выживают после гона в страстных тисках! — Заткнись! — воскликнул Тэхён, густо покраснев. — Я просто образно выразился! — Образно?! — захохотал Чонгук ещё громче. — Да пошёл ты, — пробормотал Тэхён, чувствуя, как пылают уши. Чонгук судорожно выдохнул, улыбаясь до ушей. Его грудь вздымалась от смеха, и он даже не пытался освободиться — просто лежал под Тэхёном, как под одеялом жара и феромонов, и смеялся. Смешно. Неловко. Стыдно. И... Чёрт, — подумал Тэхён, глядя на него. — Если ради того, чтобы услышать этот смех надо быть посмешищем — я, наверное, не против. Он немного смущённо шевельнулся, и Чонгук заметив это, насмешливо приподнял брови: — Что, от стыда хочешь провалиться под землю? — Немного, — честно ответил Тэхён. — И в то же время... нет. Он всё ещё чувствовал тепло Чонгука под собой. И то, как жар от собственного тела заворачивался в ту самую улыбку, как в кокон. — Знаешь, — прошептал он тише, — если этот смех был ценой моего позора… Может, оно того стоило. Чонгук посмотрел на него. И в этот раз — не сказал ничего язвительного. Просто… смотрел. Тэхён так и не смог уловить, что скрывалось за этим взглядом. Но точно знал, чего там не было. Отторжения.

*

Тэхён и Чонгук лежали, раскинувшись на полу как два поверженных воина. Гон Тэхёна вымотал обоих. До костей, до дрожи в мышцах, до лёгкой пульсации в висках. Пот давно впитался в одежду, в волосы, в сам воздух, превратив зал в настоящую паровую баню, пропитанную мускусом, металлом и сандалом. Три дня непрекращающихся тренировок с короткими перерывами на еду и сон: от боёв на мечах до изнурительных упражнений на выносливость, до яростных спаррингов в рукопашную, где каждый пытался уложить другого не ради победы, а чтобы только отвлечься — от жара, от боли, от этого безумного, жгущего гона. Сегодня гон, наконец, отступил. Запах сандала всё ещё витал в воздухе, но уже не яростным взрывом, а остаточным шлейфом. Первым заговорил Чонгук. — Твой сандал уже не благоухает на весь зал. Можно дышать, не рискуя потерять сознание. Тэхён повернул голову на бок. — О, так теперь он для тебя благоухает? Не воняет? Интересный поворот. Чонгук фыркнул, не поворачивая головы: — За три дня мой мозг адаптировался к твоей благовонной катастрофе. Затем добавил с ленивой насмешкой: — Хотя, если честно, в какой-то момент я стал думать, что тренируюсь с ходячим куском ароматизированного угля. Тэхён ткнул Чонгука в бок. — Как жестоко, Гу! Я, между прочим, страдал, истекая феромонами, а ты сравнивал меня с углём? — Да, — совершенно невозмутимо ответил Чонгук, прикрывая глаза. — Великолепно. Потрясающе. — Тэхён закатил глаза. — Когда наступит следующий гон просто свалю в горы, подальше от тебя и твоих «комплиментов». — Подальше от меня? — усмехнулся Чонгук. — И кто же тогда будет терпеть твои «ну иди ко мне, Гу, потренируй меня, Гу, я умираю, но всё равно давай махаться мечами»? Тэхён фыркнул, изобразив на лице глубокое негодование: — Я не виноват, что тебя так легко взять на слабо. Чонгук не отрицал. Только закатил глаза и тяжело вздохнул. — Манипулятор. — Манипулятор, ароматизированный уголь и Элио. Не знал, что у меня может быть столько имён. Чонгук усмехнулся. — Добавь к этому ещё одно. Прилипала. С постоянными «а как ты проводишь свой гон, а ты с кем, а можно я с тобой». Мелкий слипшийся сгусток сандала. — В смысле мелкий? Тебе сколько лет вообще? Уверен, я старше. — Уверен, что нет. — Ой, да ладно тебе! — Тэхён ткнул его пальцем в плечо. — Мне двадцать семь. А тебе? Чонгук упорно молчал. Тэхён продолжал напирать: — Чего молчишь? Секрет государственной важности? — Не скажу, — упрямо пробурчал Чонгук, всё так же не глядя на него. — Гу-у-у, — протянул Тэхён с дразнящей интонацией, — давай, ну скажи. Мне теперь не уснуть, пока не узнаю! Чонгук закатил глаза и выдохнул с мученическим видом. — Двадцать пять, — выдал он наконец. — Доволен? Тэхён заулыбался. На лице засверкала довольная, почти торжествующая улыбка. — Значит, я старше тебя! — Нашел повод радоваться, — проворчал Чонгук, но губы его тоже дёрнулись — сдержать ухмылку было невозможно. Тэхён снова откинулся на спину, сцепив руки за головой и уставившись в потолок. Тренировочный зал, насквозь пропахший потом, железом и феромонами, вдруг показался бесконечно тихим — как будто весь его объём выжидал, затаив дыхание. — Мы провели вместе мой гон, — заключил Тэхён, — но ничего не знаем друг о друге. Имя, возраст.. Даже информацию про то, как ты проводишь свой гон пришлось вытаскивать клещами. Чонгук, тяжело вздохнув, сдавленно пробормотал: — Что ты хочешь узнать? Тэхён повернулся к нему и посмотрел в упор. — Почему ты стал наемником? Чонгук долго молчал, будто решая — говорить или нет. Тэхён не торопил. Он просто ждал. — Я родился в одной из северных деревень, — начал Чонгук, глядя в потолок тренировочного зала. — Папа умер при родах, отца я никогда не знал. Меня приютили в храме в горах — там жили старые монахи, не слишком разговорчивые, но кормили, учили грамоте, заставляли молиться и учиться искусству боя. Холодному оружию, кулачному бою. Как будто с рождения готовили меня к жизни, в которой не будет ни тепла, ни права на слабость. Чонгук замолчал. Казалось, прошлое отзывалось болью прямо в теле. — Я был хорош в этом. Но однажды… всё изменилось. Чонгук глубоко вдохнул, и тень проскользнула по его лицу. — Мне было семнадцать. Ночью я проснулся от странных звуков. Шороха. Сдавленных всхлипываний. Я пошел на звук и увидел как один из старших монахов принуждал младшего на близость. Против его воли. Чонгук вздохнул. — Я не помню, как встал. Не помню, как схватил каменную чашу. Но отлично помню, как бил. Снова. И снова. Пока лицо этого ублюдка не стало кровавым месивом. Пока из-под его тела не начала вытекать кровь. Чонгук сделал вдох. — Тот кусок дерьма умер. А мне сказали, что я нарушил святое правило неприкосновенности жизни. Что я — убийца. Сказали, что я должен уйти из монастыря. — Что?! — воскликнул Тэхён. — Они... серьёзно? — Да, — кивнул Чонгук. — Вдобавок мне сказали, что я должен быть благодарен за то, что меня не посадят за решетку за содеянное. Единственным, кто сказал мне спасибо — был тот самый мальчишка. А потом я ушёл. Чонгук отвел взгляд. — Чем я только не занимался за эти годы. Брался за любую черную работу, бился за еду на задворках. Ночевал в хлеву. Было время, когда я даже дрался, а богатые купцы ставили на меня деньги. Чонгук тихо усмехнулся — будто не верил, что рассказывает это вслух. — А потом… в одной харчевне, за полусгнившим столом, я услышал, как двое пьяниц говорили о гильдии. О том, что там хорошо платят и берут умелых бойцов. Я подумал — а почему бы и нет? Он перевёл взгляд на Тэхёна. — Так я оказался здесь. Тэхён смотрел на Чонгука, и в груди что-то странно сжималось. Даже не сжималось — тянуло, глухо и глубоко, как от старого шрама, о котором давно забыл, но вдруг снова почувствовал в ненастье. И вдруг в памяти всплыл самый первый их разговор. Тогда, на крыше, под хмурым небом и эхом звона металла, когда Чонгук спросил, что он думает о том, что им, как наемникам, приходится убивать. Тэхён тогда отмахнулся. А теперь он понял: с тех пор, как Чонгук убил того монаха, он, скорее всего, не убивал больше никого — до тех пор, пока не пришёл в гильдию. Здесь всё иначе. Здесь смерть — не выбор, а часть профессии. Сопровождение, защита, выкуп, спасение — задания на грани. Но когда тебя нанимают, чтобы защитить чью-то жизнь, иногда приходится отнимать другую. Тэхён понял, с каким грузом Чонгук каждый раз сжимает рукоять меча. И что-то в нём… оборвалось. Или, наоборот, срослось. Он не был уверен. Взгляд Тэхёна потеплел. В нём было всё сразу: уважение, нежность, смятение. Жгучее чувство благодарности за доверие. Сожаление — о том, через что Чонгуку пришлось пройти. И ещё — тихое, едва осознанное восхищение. Тэхён не заметил, как эти эмоции проявились у него на лице, но Чонгук вдруг повернул голову и, подловив его взгляд, хмыкнул: — Только кто бы знал, что, вступив в эту гильдию, придётся проводить гон с каким-то альфой. — С каким-то?! — голос Тэхёна взвился, соскользнув с насмешки на нечто почти обиженное. — Хочешь сказать, ты бы провел гон… с любым другим альфой? — Фу, нет, конечно. Уж лучше помереть, — процедил Чонгук с таким отвращением, что Тэхёну стало смешно. — Ага, конечно, — Тэхён ткнул Чонгука в бок подушечками пальцев. — Но мой гон ты же провёл со мной. Лицемер. Чонгук даже не повернул головы. Его голос прозвучал ровно, без эмоций, как удар рукояткой по дереву: — Это другое. Тэхён замер. Он не знал, что хотел услышать. Это другое. Сколько раз он уже слышал это от Чонгука? Сколько раз он сам говорил это Чонгуку? Тэхён пытался вспомнить момент, когда грубые комментарии стали неотъемлемой частью утреннего распорядка. Когда тяжёлые тренировки стали… нет, не «приятными». А необходимыми. Стали ли они друзьями? Соперниками? Альфами, вынужденными мириться друг с другом в тесном мире гильдии? Всё это было верно. Но в то же время.. недостаточно. Тэхён вдруг осознал. Именно в этой расплывчатости, в этой необъяснимой смеси подколок, злости, молчаливой поддержки и внезапных, почти трогательных жестов и заключается суть их связи. С Чонгуком не было как с другими. Ни с альфами, ни с омегами, ни с кем. «Это другое.» Да, — подумал Тэхён. — С Чонгуком всё иначе. — А про меня ты ничего не хочешь узнать? — вдруг спросил Тэхён, стараясь звучать непринужденно, но в голос всё равно просочилась нота обиды. — Совсем не интересен, что ли? Чонгук перевёл взгляд на него — и безо всякой интонации бросил: — Нет надобности. Тэхён замер. — Чего?! Как это — «нет надобности»? — Именно так, — пожал плечами Чонгук. — Мне уже рассказали. — Кто?! — возмутился Тэхён. — Когда?! Кто тебе мог… — Глава, — нехотя выдал Чонгук, поджав губу. — Давно ещё. Почти сразу, как я пришёл. Тэхён растерянно заморгал. Он пытался вспомнить — был ли момент, когда Чонгук смотрел на него как-то особенно? Как будто знал больше, чем должен? Но нет. Он всегда был с ним одинаково раздражённым, колким, равнодушным. Почти. — И что он тебе сказал? — спросил Тэхён. — Рассказал, какой я непослушный и несносный? Или что таскал у него пряники из ящика и всё отрицал? Чонгук выдохнул. Почти с досадой. Но всё же ответил: — Сказал, что нашёл тебя под дождём, в каком-то поганом переулке, и подобрал. Чонгук замолчал на секунду, будто собираясь с мыслями. — И ещё он сказал, что ты был упрямый до безумия. Что подошёл к нему лет в тринадцать и заявил, что станешь наёмником. И ты не отступал. День за днём, неделя за неделей. Он сказал… что ты был как упрямый баран, который вечно ломится в закрытую дверь, пока не сломает или себе лоб, или саму дверь. Тэхён тихо усмехнулся. — Ну что ж… так и было, — прошептал он. — Один в один. Он хотел добавить ещё что-то — поддразнить, как обычно, или бросить очередную колкость. Но слова словно застряли в горле, исчезнув ещё до того, как успели родиться. Потому что в ту секунду, когда его мысли скользнули по воспоминаниям, пришло нечто новое. Странное. Тягучее. Запоздалое осознание. Чонгук знал о моём прошлом все это время. И провёл со мной мой гон. Почему-то от этой мысли в груди потеплело.

*

— Слушай… а какой у тебя феромон? — С чего это ты вдруг заинтересовался? — Ну мы ж постоянно на блокаторах, — пожал плечами Тэхён, будто это было очевидно. — С моим гоном ты мой сандал уже учуял, а я твой нет. Несправедливо. Чонгук шумно выдохнул. — Господи, какой же ты любопытный, я просто херею, — пробормотал он, потирая висок. — Кто-нибудь вообще говорил тебе, что ты невыносим? — Регулярно, — фыркнул Тэхён с самодовольной ухмылкой. — Особенно ты. — Неудивительно, — буркнул Чонгук и небрежно добавил: — Через три месяца узнаешь. Когда придёт мой гон. На лице Тэхёна сначала промелькнуло удивление, а потом… появилась улыбка. Сначала тихая, почти детская — как будто он получил тайный подарок, о котором давно мечтал. Потом — широкая, до ушей, с ямочками и блеском в глазах. Гон Чонгука. Через три месяца. Он сказал это. Он реально это сказал. Выходит… он не против, чтобы я был рядом? Чтобы я... — То есть... — осторожно, с почти священным трепетом начал Тэхён, — ты хочешь провести свой гон с альфой? Со мной? Чонгук вперил в него убийственный взгляд, полный предупреждающего раздражения. — Я сейчас передумаю, клянусь. — Нет-нет-нет, — тут же замахал руками Тэхён. — Прошу, не отнимай у меня эту честь! Чонгук усмехнулся. — Какой же ты мазохист, раз так хочешь пережить мою версию этого ада. Тэхён улыбнулся. — Если этот ад пахнет тобой, я совершенно не против.

***

Прошёл месяц. Гон Тэхёна стал лишь воспоминанием, как далёкий, зыбкий мираж. Сейчас всё снова было по-старому. Задания сыпались одно за другим: сопровождение богатых торговцев, зачистка перевала от бандитов, ночные дозоры в деревнях. Чонгук и Тэхён, как и прежде, соревновались. Кто быстрее выполнит задание. Кто получит больше благодарственных писем. Помимо этой гонки за звание лучшего наемника, они изредка тренировались вместе. Иногда Тэхён срывался в смех, когда Чонгук резко ловил его за талию в рукопашке и отбрасывал на татами. Иногда Тэхён, после очередного поражения, швырял полотенце в Чонгука. И Чонгук в ответ самодовольно улыбался. А по тем редким вечерам, когда они оба возвращались с задания в один и тот же день, они проводили время на крыше. Там, где ветер шумел в деревянных балках, где пахло дымом из кухни, мокрой черепицей и ночным воздухом. Иногда они молчали. Иногда Тэхён как обычно доставал Чонгука. Сегодня был как раз один из таких вечеров. — Вот бы нас вдвоем отправили на задание в пустыню. Хочу видеть, как ты плавишься под солнцем. — Скорее хочешь увидеть, как я закапываю тебя в песок. Тэхён рассмеялся. Его голос растворился в ночном воздухе, как будто звёзды, россыпью раскинувшиеся над столицей, отзывались на него лёгким дрожанием света. Он прикрыл глаза, вытянувшись на пледе, и глубоко вздохнул: — Завтра возьмусь за новое задание. — Уже выбрал? — спросил Чонгук, глядя в небо. — Ага, — Тэхён зевнул, лениво потянувшись. — Освобождение заложника. А ты? Чонгук пожал плечами. — Сопровождение и охрана сына министра. — Что ж… — протянул Тэхён. — Удачи, Йан. Желаю тебе вернуться целым и невредимым. Чонгук скосил на него взгляд, приподняв бровь. — Вот вроде бы говоришь приятные вещи… — медленно начал он, — но почему это звучит как оскорбление? — Эй, что плохого в том, что я искренне переживаю за тебя? — совершенно невинно поинтересовался Тэхён, обернувшись к нему боком и подперев щеку ладонью. — Если тебя грохнут, с кем я буду проводить свой следующий гон? Чонгук поморщился. — Это звучит ещё хуже, — буркнул он. — Будто мы с тобой не соперники, а… любовники какие-то. — Ну… а что, звучит неплохо, — протянул Тэхён лениво, с нарочитым интересом. — Если бы мы были любовниками… может, ты тогда великодушно уступил бы мне титул лучшего? — Ха. Мечтай. — Чонгук усмехнулся. — Я и так щедро позволяю тебе верить в иллюзию прогресса. Ради твоего душевного спокойствия. Чтобы не пришлось утешать тебя, пока ты ревёшь в подушку. — Как трогательно, — выдохнул Тэхён с нарочитой нежностью. — Прямо-таки альфа мечты. Суровый, но заботливый. Всё как я люблю. Чонгук устало застонал, вглядываясь в небо с видом человека, который поставил под сомнение все свои жизненные решения. — Сила небесная, за что мне всё это? — За хорошие дела в прошлой жизни, — невозмутимо парировал Тэхён и, слегка улыбнувшись, добавил уже тише, спокойнее, почти ласково: — Крепись. Нам ведь ещё предстоит пережить вместе твой гон, помнишь? Так что выполни своё задание и возвращайся поскорее. — Ты тоже, — помедлив, ответил Чонгук. Тэхён игриво подмигнул ему в ответ. — И давай без твоего обычного пафоса, — добавил Чонгук с ленивой интонацией, в которой слышалась тень усмешки. — Не могу, это мой фирменный почерк. — Театральщина и пафос, — отрезал Чонгук, закатывая глаза. — Люди ждут спасения, а ты представление устраиваешь. — Ну, хоть кто-то делает это красиво, — фыркнул Тэхён. — А не как ты — в крови по локоть и с выражением «все вы мне надоели». — Прелюдия в нашей работе ни к чему, — пожал плечами Чонгук. — Ты невыносим, — проворчал Тэхён. — Я уже не уверен, сработались бы мы с тобой, если бы нас отправили на совместное задание. — Кто знает, — спокойно произнёс Чонгук, — как раз потому что мы такие разные… может, именно поэтому смогли бы сработаться. Ты отвлекаешь — я добиваю. Он произнес это с такой холодной невозмутимостью, что Тэхён невольно рассмеялся. — Звучит как сбалансированное партнёрство, — усмехнулся он. — Даже захотелось отправиться с тобой на какое-нибудь задание. Уверен, это будет нечто. Чонгук фыркнул, будто его физически тошнило от пафоса, льющегося с уст Тэхёна. Но слов возражения не последовало. Только короткий выдох — тихий, как смирение. А Тэхён улыбался — тепло, беззвучно, с той бережной нежностью, которую обычно прячут под масками дерзости и бравады. Так улыбаются тем, кого не хочется отпускать слишком далеко. Тем, чьё возвращение ждёшь заранее — ещё до того, как они успели уйти. В этой улыбке было многое: благодарность за молчаливое согласие, спокойная уверенность в том, что они ещё встретятся; и лёгкая, прозрачная как пар над рекой, надежда. Надежда на встречу, на возвращение, на то, что между строк всё ещё звучит: будь осторожен, прошу. Конечно, Тэхён хотел победить. Их вечная гонка за титул лучшего наёмника стала неотъемлемой частью его жизни. Она держала его на плаву. Заставляла двигаться. Но с каждым уходом Чонгука, с каждым заданием, что тот принимал, Тэхён всё яснее понимал: это не главное. Главное — чтобы он вернулся. С тем же упрямым прищуром, с теми же колкими фразами, с привычной усталостью в плечах — но живой. Тэхён никогда не признается — ни вслух, ни самому себе — но если Чонгук победит в этой их гонке, он не расстроится. Не станет язвить, не будет кривить губы в усмешке. Он искренне порадуется за него. Потому что это будет значить: Чонгук всё ещё жив. Всё ещё рядом. А это... почему-то важнее всего. Тэхён не мог объяснить, почему именно так. Просто знал: с Чонгуком — не так, как с остальными. С Чонгуком — всё иначе.