34

Тэхён моргнул, возвращаясь из зыбкой дремы, где время текло иначе, как вода сквозь пальцы. Мир будто дрожал между прошлым и настоящим. А между этими слоями — он сам. Не здесь, не там. В подвешенном мгновении, где всё ещё пахло потом, железом и сандалом. Где сердце отзывалось на призрачную память: на чьи-то тёплые руки, на чужой голос, шепчущий «это другое», на желание — острое и необъяснимое — быть рядом. Где Чонгук ему впервые улыбнулся. Где жар чужой кожи был ближе, чем холод меча. В вечерах на крыше. В затяжных, вязких тренировках, где с каждой каплей пота между ними растворялась грань. Сквозь напоённый вином воздух покоев, сквозь сладковатый шлейф перегоревших свечей и сонную тяжесть дорогих тканей, Тэхёну мерещилось его дыхание — ровное, уверенное, будто якорь в бушующем море. Но в комнате дышал не Чонгук. А Намджун. Его дыхание было другим — сбивчивым, глухим. Как у человека, который давно не спал по-настоящему. Не потому, что не мог. А потому что больно. Тэхён смотрел на него. И думал: сколько боли может вынести человек, прежде чем сломаться окончательно? Он перевёл взгляд на пустую чашу в руке Намджуна и на опущенные ресницы. На дрожащие пальцы, не нашедшие опоры. «Давно ты его любишь?» Тэхён запоздало вспомнил, что Намджун задал ему вопрос. Когда я полюбил его? Когда это началось? Тэхён искал точку отсчёта, как стрелу, вонзившуюся в его сердце. Но стрел не было. Были только нитки — тонкие, почти невидимые — связывающие его с Чонгуком с тех пор, как он впервые вздохнул рядом с ним. Может быть, тогда — в жару гона, когда собственное тело казалось клеткой, сознание плавилось от желания, а Чонгук находился рядом. «Это другое». А может… ещё раньше. В ту ночь, когда Тэхён потерял сознание после задания и проснулся в комнате Чонгука. Может, всё началось на крыше, когда небо было усыпано звёздами, а голос Чонгука скользнул сквозь тишину, обжигая мягче пламени: «Через три месяца узнаешь. Когда придет мой гон.» Может быть я люблю его уже давно. И здесь, в этом проклятом дворце чувства обрели очертания. Расцвели и сорвались вниз, срывая кожу до самой сути. Здесь Тэхён целовал Чонгука. Здесь касался его, как не осмеливался раньше. Здесь ревновал — впервые по-настоящему. К чужим взглядам. К рукам, что скользили по плечам Чонгука слишком дерзко. К его роли, к его маске, к этой вымышленной оболочке, за которую боролись принцы. «Разберёмся после». Поскорее бы наступило это «после», — пронеслось в голове Тэхёна. — Но для этого нужно завершить это расследование. Тэхён и сам понимал, что не имел права отвлекаться. И Чонгук тоже не имел. Сначала задание. Потом — всё остальное. Но… как же невыносимо было думать, что сегодня, этим вечером, Чонгук отправится в покои Сокджина. Под личиной Хираи. Ревность вспыхнула коротким, острым уколом — как игла, проткнувшая что-то важное. Но прежде чем она успела разрастись, Тэхён снова посмотрел на Намджуна. И вдруг стало больно не за себя. А за Намджуна. За принца, у которого не было даже этого многообещающего «после». — Ваше Высочество, — тихо сказал Тэхён, мягко касаясь его плеча. — Ложитесь спать. Завтра всё будет иначе. Намного лучше, чем сегодня. Вот увидите. Намджун медленно поднял на него взгляд — уставший, хмельной, затуманенный тоской. — Хотел бы я тебе поверить, Кан, — выдохнул он. Но послушался. Встал. Позволил себя уложить. Тэхён поправил подушки, накрыл одеялом. Принц отвернулся к стене и больше не проронил ни слова. Тэхён бросил последний взгляд — на опустевшие чаши алкоголя, на Намджуна, на вечер, что уже начал сгущаться за окнами. И, тихо прикрыв за собой дверь, направился к покоям первого принца.

***

Коридоры дворца были тише обычного — будто они знали: грядёт вечер, от которого может измениться многое. Свет ламп мягко ложился на стены, отсвечивал в отполированном до зеркальности мраморе, скользил по позолоченным наличникам, рисуя на полу зыбкие дорожки, ведущие к нему. К Чонгуку. Тэхён притаился в тени, за одним из поворотов. Внутри всё пульсировало, как струна, натянутая до предела. Он ждал. Вскоре послышались шаги. Мгновенно узнаваемые даже по звуку. Тэхён сделал шаг вперёд — решительный, быстрый — и, прежде чем сам себе успел сказать «осторожнее», протянул руку, обхватывая запястье и притягивая Чонгука к себе, за угол. Чонгук резко дёрнулся, но тут же замер, увидев Тэхёна. — Тэхён?! — прошипел он. — Ты с ума сошёл? Я чуть не… — Прости, — перебил Тэхён с той сдержанной хрипотцой в голосе, от которой у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. — Я просто хотел, чтобы ты знал… Я рядом. В глазах Чонгука вспыхнула короткая искра раздражения — и тут же потухла. А Тэхён смотрел на него — и не мог отвести взгляд. Даже под тонким слоем макияжа, даже под лживой завесой магнолий, даже под маской чужой роли.. Чонгук был красив. Безусловно. Обжигающе. Эта мягкость губ. Излом бровей. Лёгкая тень под глазами. Такой красивый. Боже, как же я его люблю. — Красиво выглядишь. — Это всё макияж и наряд, — пробурчал Чонгук, отводя взгляд. — Нет, — Тэхён покачал головой, а в глазах его сверкнуло бесконечно нежное. — Это всё ты. Он притянул Чонгука ближе, обвивая рукой талию и почувствовал через тонкую ткань тепло его тела. Чонгук хотел было что-то сказать — но не успел. Тэхён поцеловал его, спрятав в этом прикосновении всё: и благодарность, и ревность, и тоску, и тёплое, обжигающее «я люблю тебя» — то, что ещё не было сказано вслух. Чонгук замер. А потом... он сдался. Ответил — жадно, с каким-то тихим отчаянием. Так целуются, когда долго сдерживались. Так целуются, когда.. любят? Тэхён улыбнулся — прямо в этот поцелуй. Вечность, стиснутая в одно мгновение. Потом — короткий вдох. Наконец, Чонгук медленно отстранился. — Свистни, если всё-таки грохнешь принца. Чонгук тихо рассмеялся. — Ладно. — За тобой никто не следил? — Тэхён перешёл к делу. — Слуга Ынбэ? — Нет. Сегодня его не видно. Тэхён кивнул. Он чувствовал: что-то в воздухе сгущается. Всё слишком тихо. Слишком гладко. Это напрягает. — Мы должны поговорить. Сегодня. — Да. У меня тоже есть новости. Насчёт лекаря. — А у меня — насчёт Намджуна. — Тогда жди меня этой ночью. Тэхён кивнул. Он бы не отпустил его ни на шаг, если бы мог. Но знал: нельзя. Не сейчас. И всё же, он спросил: — А если Сокджин захочет, чтобы ты остался у него? Сердце, как назло, сжалось. Вместо ответа Чонгука поцеловал Тэхёна снова — коротко, резко, с жаром, от которого ноги будто провалились сквозь пол. И прошептал, всё ещё касаясь его губ: — Тогда мы скоро встретимся здесь, чтобы вместе спрятать его тело. Тэхён хрипло рассмеялся.

*

Тэхён устроился в тени густого каменного выступа, рядом с глухой колонной, за которой редко проходили слуги. Место было надёжное — его не было видно ни с террас, ни из окон, ни с нижнего сада. Он подтянул колени, оперся на стену и медленно закрыл глаза, позволив памяти разворачиваться перед ним как тугой свиток, слой за слоем. Четыре дня. Всего четыре дня во дворце. И столько нитей. Тэхён начал с самого начала. Император проснулся на рассвете. Сказал, что не спал всю ночь. Уже в восемь утра к нему пришёл Ынбэ. Именно он первым посеял зерно: предложил отвар, намекнул на усталость. Император отказался, но мысль осталась. «Посеяли зерно», — повторил про себя Тэхён. Затем пришёл омега Чимин. И император, уже под влиянием утреннего разговора, сам велит передать лекарю, чтобы приготовил отвар. В час дня приходит Намджун. Замечает, что император плохо выглядит. Как и Сокджин, который приходит чуть позже — в полдень. Все, без исключения, подчеркивают: император уставший, ему нужен отдых. Один за другим. Словно кто-то написал для них реплики. В три часа дня — советник Ён. Обсуждает дела казны. Тоже замечает слабость императора. В пять — Минён. Говорит, что слышал в гареме о болезни. Вероятно, слух распространил Ынбэ. Слишком быстро. Гарем — не улица, там слухи фильтруются. За полдня — и омеги, и советник, и сыновья — все в курсе. Слишком слаженно. Тэхён нахмурился. И наконец в семь вечера император плотно ужинает. А потом выпивает отвар. В девять начинаются симптомы. Капитан Мин оказался рядом, и только его вмешательство спасло жизнь. Слишком удачно. Слишком вовремя. Тэхён сжал пальцы на колене. А если бы капитан не пришёл? Если бы не почувствовал неладное? Тэхён мысленно вернулся к ужину. С кем ужинал император? Был ли он один? Кто подавал блюда? Кто был рядом? Кто видел, что отвар подан? Необходимо узнать, как провел день император до непосредственно самого дня покушения. После первого дня во дворце многое оставалось неясным — как будто в огромной картине не хватало самых важных штрихов. Вопросы касались не только деталей, но и самой сути: кто был рядом с императором в момент отравления, и кто мог извлечь из этого выгоду. Тэхён чувствовал, что круг начинает сужаться, но настоящие зацепки появились лишь на второй день — когда ему удалось стать частью личной стражи второго принца. Он закрыл глаза и, как по схеме, начал раскладывать всё по полкам. В тот день капитан Мин оказался настроен благожелательно. Или, по крайней мере, достаточно спокойно, чтобы позволить мне покопаться в старых журналах. А именно там, под слоем официальных отметок, подслеповато написанных строк и сухих подписей, таились важные подсказки. Во-первых, смены. Во-вторых, подносы. В-третьих, показания. Слуга Ки Ёнхун утверждал, что только передал отвар. Спешил, его позвали. Поднос ушёл вместе с Со Ильсу. Со заявил, что это Ки подавал. В записях лекарского крыла — Ки. В журнале коридорной стражи — только Со. Его видели дважды: при входе и при выходе. Ки — нигде. Если Ки — пешка, а Со — исполнитель, то где фигура, что двигает их по доске? Кто-то, кто мог заранее подправить записи. Кто был уверен, что капитан не станет вглядываться в каждую строчку. Тэхён сделал мысленную пометку в голове. Выяснить, кто из придворных покровительствует Со. Придется ускользнуть от поручений Намджуна или заняться этим ночью. Мысли в голове двигались, как фигуры на шахматной доске — одна за другой, без права на ошибку. Тэхён вспомнил одну несостыковку из разговора с Чонгуком ночью второго дня во дворце, когда речь зашла о лекаре. Чимин не видел отвара. Он только передал просьбу. Помощнику. Не лекарю. Не лично. Не в руки. И вот тут всё и начиналось. Лекарь сказал, что отдал флакон лично Чимину. А Чимин утверждал, что не прикасался к нему вовсе. Он, лекарь, помощник, слуга — вся цепочка сдвинута на полшага, словно кто-то нарочно перепутал порядок действий, зная, что это вызовет путаницу. Тэхён выдохнул. Ощущение чужой воли — направляющей, беспощадной, не оставляющей шансов на случайность — крепло внутри, как тень за спиной. И эта тень уже дышала в затылок. «Я вспомнил… кое-что важное». Именно с этой фразы Чонгук вчера начал их обсуждение о зацепках третьего дня во дворце. Ынбэ знал, где Чонгук хранил блокаторы. Сам завёл разговор о течке. Никто не обсуждает подобные темы между делом, уж тем более, не прикасаясь к вещам другого без повода. Тэхён покачал головой. Нет. Это была не просто осведомлённость — это было участие. Участие в чьём-то плане. Если блокаторы украдены — кому это было выгодно? Кто хотел, чтобы Хираи лишился контроля над своим телом? Сокджин? Тэхён не исключал эту мысль. Если Ынбэ и Сокджин действовали заодно, значит, игра велась на высоком уровне. Следующее воспоминание из вчерашнего разговора вынырнуло следом. Далее важная деталь о лекаре: самого лекаря не было на месте в день покушения. Его заменил помощник. И он же приготовил снотворный отвар. Но лекарь сказал императору, что отвар готовил он сам. Прикрывает помощника? В любом случае, налицо — несостыковка. Тэхён закрыл глаза. А потом в голове возникла ещё одна деталь, вставшая на своё место в череде головоломки. Чонгук упомянул слугу, который следил за ним. Тот человек был незнаком, но запомнился ему своими заострёнными чертами, тонкими бровями. Кто-то из тех, кто имел доступ к покоям. К лекарскому крылу. К отвару? Если этот человек следил за Чонгуком после визита к лекарю, значит, его задача — контролировать, кто и что узнаёт. Человек Ынбэ? Или Сокджина? Тэхён сделал внутреннюю пометку — выследить этого слугу. Проверить его прикрепление, поговорить с коридорными. Возможно, даже устроить случайную встречу. Мысли в голове начали выстраиваться, как струны на гуслях — туго и последовательно. Тэхён начал примерять на каждого из подозреваемых роль отравителя. Чимин. Омега из гарема. Молод, красив, исходя из рассказа Чонгука — безобидный. Но не это ли и делает его удобным оружием? К тому же у него близкие взаимоотношения с Намджуном и Сокджином. Он может быть замешан в покушении. Пешка. Связующее звено. Из преданности? Из страха? По чьей-то воле? А чей приказ он исполнил бы без колебаний? Ынбэ. Папа первого принца, возможного будущего наследника. Ынбэ первым заговорил об отваре. И именно от него пошли слова, которые стали зерном сомнения в голове императора. Ынбэ прожил в гареме чуть ли не дольше всех остальных омег, значит.. он один из самых опытных в придворной игре. И если кто-то знал, как незаметно изменить ход мысли императора — это он. К тому же у Ынбэ есть мотив. Ынбэ ревнует императора к другим омегам. Могло ли это подтолкнуть Ынбэ к убийству из ревности? Более того со смертью императора, его сын, Сокджин мог бы стать следующим императором. Но пошёл бы он на риск? Или — использовал бы кого-то другого? Чимина? Лекаря? Помощника? Именно у Ынбэ достаточно ресурсов, чтобы подкупить любого из них. Сокджин. Первый принц. Гармония, изящество, свет. Если кто-то отдавал приказ влить яд в отвар императора, именно голос Сокджина, обволакивающий, нежный, мог прозвучать в темноте. Мог ли он устранить отца, чтобы приблизить час своей коронации? А может ему трон и не нужен, но кто-то хотел подготовить для него трон, даже без его ведома. Тогда — Сокджин не преступник. Он — инструмент. Или жертва. Намджун. Второй принц. Рассудительный, молчаливый. Хранит внутри себя целые библиотеки слов и поступков. Он умеет ждать, умеет скрывать свои желания. И умеет действовать. Он может убить, если сочтёт, что так лучше. Для страны. Для трона. Для кого-то, кого любит. А любит он Сокджина. И вот тут — самая тёмная трещина. Любовь может быть и созиданием, и разрушением. Если кто-то угрожал Сокджину — даже сам император... Возможно, яд был не акт вражды, а защиты? Мог ли Намджун… отравить отца, чтобы расчистить дорогу брату, которого любит? Минён. Папа Намджуна. О нём мало, что известно. Если он действовал, то лишь чтобы обеспечить сыну будущее. Нужно разузнать больше о нём. Через его сына. В день покушения императора также посетил советник Ён. Старый лис. Тэхёну был знаком такой тип людей — чиновники, способные прикидываться равнодушными, пока точат ножи. К тому же он занимается делами казны. Намджун указал советнику на то, что он подменил древесину в проекте стройки летнего павильона, изменил закупки. Хитрый и алчный. Вот как можно описать советника. Но для чего ему понадобилось бы убивать императора? Хотел изменить ход истории? Или… остаться у власти, даже после смерти императора. Тэхён чувствовал: этот человек знает больше, чем говорит. Капитан Мин. Тэхён задумался. Казалось бы, он спас императора, ворвался в самый критический момент. Но… не произошло ли всё это уж больно вовремя? А если он сам всё подстроил? — мысль пришла холодной змеёй и обвилась вокруг сознания. Спланировать, подсыпать яд, дождаться реакции — а затем появиться как герой, вытащить императора из лап смерти, заслужить доверие, уважение… влияние. Власть любит маски. А страж — самая удобная из них. Тэхён вдруг задумался. Почему капитан с императорской стражей сами не занимаются расследованием? Отравление самого императора — угроза, граничащая с государственным переворотом. Страна могла лишиться монарха — и всё же этим занималась гильдия, полулегальная структура с сомнительным статусом. А императорская стража бездействует. Почему? Нужно поговорить с капитаном, — решил Тэхён. — Как только выдастся возможность улизнуть от второго принца. Тэхён прижался лбом к холодному камню. Перед глазами расплылась сеть. Нити связывали лица, слова, тени. Но кто из них главный? Кто дергает за нити? Ещё многое предстоит узнать. Внутри всплыла другая мысль. Горькая. Странная. Тяжелее яда. Разговор с Намджуном. Его признание — неожиданное, тихое, как будто вырвавшееся случайно, но на самом деле давно зревшее в нём. Любовь к Сокджину. Не просто братская привязанность — а чувство. Глубокое, запретное, болезненное. Два принца. Два альфы. Братья. Тэхён поморщился. Это было... слишком. Даже для придворной жизни, где запретный плод цветёт пышнее всех. Но кто он, чтобы судить? Ведь Тэхён сам влюблен в такого же альфу, как и он. В Чонгука. И сейчас — он с другим. С Сокджином. Мысль ударила как хлыст. Тэхён резко выпрямился. Сколько времени прошло, с тех пор как Чонгук вошёл в покои первого принца? Слишком долго. Слишком. Тэхён понимал — Чонгук не позволит принцу ничего лишнего. Но даже знание не спасает от того, что горит внутри. Ревность — вязкая, глухая, как медленно расползающееся пятно на шелке. Мозг подкидывал образы — ужасные, яркие. Сокджин касается руки Чонгука. Шепчет что-то. Склоняется ближе. Целует. Воображение рисовало всё это с мучительной четкостью, и каждый такой штрих отбрасывал Тэхёна в бездну. Туда, где он оставался один. Туда, где Чонгук — не с ним. Он стиснул пальцы. Это чувство — не слабость. Это — доказательство того, насколько сильно он любит. И как же трудно теперь просто ждать. Скорее бы он вернулся, — подумал Тэхён, закрывая глаза. — Скорее бы я снова увидел его вновь. Услышал его голос. Почувствовал, что он — всё ещё мой. Только мой. Тихий, почти неразличимый звук открывающейся двери разрезал тишину, как игла натянутую ткань. Тэхён затаил дыхание и повернул голову к источнику звука. Чонгук? — с надеждой пронеслось в мыслях. Прошло около десяти секунд — долгих, как капли воды, падающие в тишине. И вот наконец, фигура прошла мимо закоулка, в котором притаился Тэхён. Чонгук не остановился. Но, проходя мимо, слегка повернул голову и тихо прошептал: «Я скоро приду к тебе». Тэхён кивнул, и сердце в этот миг болезненно дернулось — от простого движения губ, от интонации, что звучала в его голове, будто Чонгук сказал это вслух. Его спина скрылась за поворотом, а Тэхён ещё несколько секунд стоял в тени, вслушиваясь в звенящее после молчание. Потом, медленно выдохнув, он вышел из укрытия и неспешной, ровной походкой направился к себе.