38

Сегодняшняя ночь казалась вычищенной до хруста. Словно кто-то взял её за шиворот и вытряхнул из неё всё — шум, пыль, лишние мысли. Луна висела высоко, звёзды разлеглись на небе, будто рассыпанные перья света. Чонгук вернулся с задания ближе к полуночи. Измотанный, но не раненый. Просто… выжатый. Как всегда. Он прошёл мимо зала, мимо кухни, проигнорировал душ и почти машинально свернул на лестницу, ведущую на крышу. Он знал: Тэхён будет там. Потому что он всегда там, в такие вечера. И если честно, мысль об этом была единственным, что согревало его по пути домой. Не чай. Не постель. А просто — возможность сесть рядом с этим занудным, приставучим, слишком громким альфой… и, черт побери, выдохнуть. Толкнув дверь, ведущую на крышу, Чонгук сразу увидел знакомую фигуру, раскинувшуюся на пледе. Тэхён лежал на спине, глядя в небо с видом человека, которому принадлежит весь мир. Чонгук подошел ближе. На лице Тэхёна тут же расцвела его обычная, до отвращения яркая, наглая улыбка. Та самая, от которой у Чонгука почему-то всегда внутри становилось спокойнее. — Долго ж тебя не было, Гу, — прозвучало ласково. Чонгук пробормотал «привет» и лёг на плед, прикрыв глаза. Впервые за весь день — по-настоящему — он с облегчением перевел дух. Глубоко, протяжно. Он чувствовал: Тэхён смотрит. Ну и пусть. — Хм. Вижу, ты не умер, — лениво произнёс Тэхён. — Я думал, ты на задании, — пробормотал Чонгук. — А ты валяешься на крыше и бездельничаешь. Слышал от дежурного, что ты отказался от новых заданий. Слова вырвались резко, но в них был не упрёк, а тревога. Он не сказал, что волновался, когда Тэхёна не было в списках. Он не сказал, что искал глазами имя Тэхёна. И не скажет. — Это всё гон. Не хочу, знаешь ли, кому-нибудь вонзить меч в глотку только потому, что на меня косо посмотрели. Чонгук приоткрыл один глаз. — Так это от тебя несёт сандалом? И сразу пожалел. Потому что запах действительно стал заметнее, как только он это осознал. Тёплый, вкрадчивый, влажный. Пахло жаром. Пахло близостью. Пахло так, будто внутри кто-то шептал: подойди ближе. — Приятно, да? Натуральный аромат, высший сорт, — усмехнулся Тэхён. — Такое ощущение, будто рядом сгорела лавка благовоний. — Ты просто не хочешь признать, что мой запах сводит тебя с ума. С ума сводишь, да. Только дело не в запахе. — Тяжело сдержаться от желания столкнуть тебя с крыши. Но даже этот язвительный ответ не звучал остро. — Ты бы знал, как мне тебя не хватало, — внезапно признался Тэхён. Чонгук напрягся. Слишком честно. Слишком просто. Слишком... тепло. — Я тут уже от скуки чуть не начал флиртовать с дежурным. Но ты же знаешь — он не мой типаж. Никто не сравнится с тобой. Чёрт бы тебя побрал, Тэхён.. Чонгук длинно вздохнул. — Не делай вид, что тебе неприятно. И вообще-то ты сам сюда лёг, так что не жалуйся, — проворчал Тэхён. А потом, после короткой паузы, добавил чуть тише: — Слышь, Гу… может, как-нибудь переждёшь мой гон со мной, а? Чтобы я точно никого не прибил? В груди Чонгука что-то кольнуло. Потому что часть его — та, которую он изо всех сил старался душить — даже не против. Часть его хотела сказать: давай. Я не боюсь. Он стиснул зубы. А Тэхён рассмеялся. — А я ведь просто хотел полежать в тишине, — пробормотал Чонгук, глядя в небо. — А вместо этого наткнулся на разгорячённого альфу в преддверии гона. Повезло, блин. — Признай: тебя это волнует. Ещё чего. — Меня волнует только перспектива внезапной гибели от удушья твоим сандалом, — огрызнулся Чонгук, сбрасывая напряжение шуткой. — Кстати… а как ты обычно справляешься с гонoм? С омегами? Вопрос вырвался прежде, чем он успел подумать. Идиот. Теперь слушай. До конца. — Я... романтик. Я хочу не просто утоления инстинкта, не животной разрядки. Я жажду не тела, а глубокой связи, что связывает тебя с кем-то не только на уровне запахов и кожи… а глубже. Душа к душе. Эти слова, казалось, оставили царапину. Где-то под рёбрами. — Гон — это же не просто химия, — продолжал Тэхён. — Это уязвимость, раскалённая добела. Это когда ты перестаёшь быть непобедимым, перестаёшь быть надёжным, собранным, острым… и становишься просто живым. Горячим. Жаждущим. Чонгук слушал. И вдруг осознал: он понимает, о чём говорит Тэхён, поскольку рядом с ним сам чувствует себя… живым. И от этого становилось страшно. Потому что Тэхён говорил так, как будто уже знал, что Чонгук — именно тот, перед кем не страшно быть слабым. — Это состояние нужно разделить не с кем попало, а с тем, перед кем не страшно быть слабым. С кем-то особенным. «Кто-то особенный...» Слова Тэхёна обжигали. Чонгук не понял сразу, почему. Может, потому что где-то внутри себя уже догадывался: именно таким Тэхён видел его. Именно с ним хотел делить это своё раскалённое до дрожи состояние. Чонгук скосил на него взгляд. — Тогда какого хрена ты только что предлагал мне переждать гон с тобой? Скажи, что это была просто шутка. Или... что ты не имел в виду ничего лишнего. Потому что если ты скажешь, что всё всерьёз — я, наверное, не смогу сказать «нет». Тэхён повернулся к нему и щёлкнул по подбородку. — Так это же ты. Это другое. Другое?.. — А-а, понятно. Я, значит, исключение из твоего великого романтического свода правил? Это прозвучало насмешливо, почти лениво. Но в глубине души Чонгук хотел быть его исключением. Хотел быть тем, с кем можно быть неидеальным. Тем, перед кем можно стонать от жара и не стыдиться этого. — Абсолютное, — кивнул Тэхён. — Почётное и не подлежащее обжалованию. Он засмеялся. Смех хриплый, глубокий, дрожащий — будто вынырнул откуда-то из жара, о котором он только что говорил. И Чонгук услышал в этом смехе усталость. И надежду. И, чёрт подери, что-то нежное. — Ладно, если отбросить всю эту поэзию… — Тэхён заговорил серьёзнее. — Я провожу гон один. Запираюсь в зале, тренируюсь, пока ноги не подгибаются. Изматываю себя до последней капли. А потом валяюсь в поту и синяках ещё дня три. Вот и весь мой гон. Один. Каждый раз — один. И почему-то это знание стало неожиданно невыносимым. Не должно быть так. Никто не должен гореть в одиночку. Чонгук почувствовал, как внутри что-то шевельнулось. Не жалость. Что-то глубже. Густое. Щемящее. Горькое. Значит Тэхён не проводит гон с кем-то. Он никого не касается в это время. Пустота в груди на миг отозвалась глухим эхом. Прежде незаметная, но теперь — явственная. Как будто всё это время Чонгук чего-то ждал. Чего-то опасался. Но опасения не оправдались. — Это будет нечестно. Если я продолжу брать задания, пока ты в гоне. Мы же соревнуемся. Слова прозвучали как констатация. Спокойно и упрямо. Я просто… не хочу оставлять тебя одного в этом. И пусть я не могу — не должен — быть тем, кто облегчит тебе жар, но я могу быть рядом. И не позволить тебе сгореть полностью. — Подожди… — Тэхён приподнялся. — Ты что, намекаешь, что тоже временно откажешься от заданий? Чонгук пожал плечами. — На пару дней. Пока ты не придёшь в норму. Не хочу выслушивать твои оправдания, что проиграл только потому, что был не в форме. — Какой же ты, оказывается, благородный, Чонгук. Прямо рыцарь в потёртой броне. Чонгук усмехнулся. Некоторое время они молчали. Это молчание, полное чего-то… большего… висело между ними — тёплое, насыщенное, звёздное. — Значит, проведём твой гон вместе. Чонгук сам не ожидал, насколько громко это прозвучит. Как будто выстрел. Как будто предложение. Причем, очень серьёзное. Тэхён замер. — Подожди… Ты это сейчас серьёзно? Ты правда хочешь переждать со мной мой гон? И тут Чонгук допустил ошибку. Он представил это. А мозг — предатель — тут же подкинул запрещенные образы. Горячую кожу. Разгоряченный сандал. Запах. Тэхён над ним — тяжело дышащий, дрожащий. Его голос. Его тело. Его... Чёрт. Всё это длилось секунду, но сердце бухнуло, будто кто-то ударил изнутри. Он резко повернулся к Тэхёну. Луна попала прямо в лицо, как на грех. Щёки горели. — Не в том смысле, идиот, — буркнул он, глотая дрожь в голосе. — Я про тренировки. Помогу тебе не сорваться. Не в том смысле, не в том смысле, не в том смысле… — повторял Чонгук, как заклинание. Но всё внутри дрожало. Тэхён не сказал ни слова. И от этого внутри Чонгука стало ещё теснее. — Ага, ага, всё, понял, — улыбнулся Тэхён. — Извини. Я просто… не ожидал, что ты правда согласишься. Спасибо, Гу. — Придурок, — смущенно пробормотал Чонгук. — Ты это уже говорил, — усмехнулся Тэхён. А сандал в воздухе потяжелел. Как будто всё, что происходило, было не разговором, а ритуалом сближения. Медленным. И необратимым.

***

В полумраке тренировочного зала воздух значительно сгустился — тяжёлый, влажный, будто тянулся за кожей. Чонгук знал это место наизусть, каждую трещину в плитке, каждый заношенный мат. Но сейчас всё было по-другому. Потому что в центре стоял Тэхён. И выглядел, как грёбаное искушение. Грудь у него тяжело поднималась и опускалась. Волосы тёмными прядями налипли на шею. И всё это — в обволакивающем аромате сандала, пряного и влажного, как тропики под дождём. Чонгук хотел сосредоточиться на дыхании. На стойке. На оружии. Но не мог. Потому что всё, что он видел — это Тэхён. И не тот, обычный, болтливый, громкий, А другой. Разгорячённый. Дикий. Как будто с него содрали всю броню, и осталась только — обнаженная кожа. Дыхание. Желание. Сандал обжигал. Он не просто витал — он полз по телу. Скользил по внутренностям, вгрызался в память, в чувства, в нервы. Пахло жаром. Жаром, в котором можно сгореть. Тэхён резко дёрнул ворот. Рубашка липла к телу — и он сорвал её одним движением. Она шлёпнулась на пол. А Чонгук… застыл. Словно кто-то врубил в голове стоп-кадр. Тэхён — с обнажённой грудью, лоснящейся от влаги, с играющими под кожей мышцами, с этими каплями пота, что медленно, предательски ползли по животу — выглядел как воплощение… непонятно чего. Но что-то в этом было невыносимо привлекательным. Чёрт. Что вообще происходит со мной?.. — Нравится, Гу? — усмехнулся Тэхён, бросив на него взгляд из-под ресниц. Чонгук дёрнулся. Сандал накрыл его новой волной. Плотной. Как туман в горах. Почти липкой. — Нападай уже, озабоченный ты альфа. И это прозвучало тише, чем хотелось. Почти срывающимся шёпотом. А Тэхён снова улыбнулся. — Слушаюсь. Феромоны Тэхёна проникали под кожу. Они били в виски, в сердце, в низ живота. Ощущения стали гуще. Каждый шаг, каждое движение плеч, каждый укол стали — Чонгук чувствовал в теле. Он должен был быть собранным. Но каждый раз, когда Тэхён подходил ближе, Чонгук ловил себя на том, что задерживает дыхание. Ведь запах — Господи, этот запах — был теперь везде. Тэхён в гоне бился иначе. Резко. Рвано. Как будто не просто сражался — а выплёскивал всё, что копилось внутри: жар, нетерпение, раздражение на себя, на тело, на этот сандаловый туман, что душил изнутри. Чонгук ощущал это каждым мускулом. Если раньше Тэхён двигался гибко, легко, почти завораживающе, то теперь он напоминал огонь. Дикий, живой, расползающийся. Горячий до зуда под кожей. И сандал. Сандал стал невыносим. Он не витал — впивался. Оседал в лёгких, будто густой дым. В нём было всё: жар, соль, сырость, возбуждение, напряжение. Чонгук пытался не дышать глубоко — но тело предавало. — Ты думаешь о том, что я сражаюсь агрессивнее, чем обычно, не так ли? — проговорил Тэхён. — Говорят, гон делает нас злее. Хотел бы я увидеть, как тебя накрывает. Чонгук отразил удар, отступая в сторону. Он чувствовал, как начинает плавиться. Изнутри. — Не вижу разницы, — фыркнул он. — Что в гоне, что вне — ты одинаково раздражаешь. Только потеешь вдвое больше и несёшь втрое больше чепухи. Тэхён рассмеялся. — Признайся, ты ведь нарочно говоришь так, чтобы я завёлся ещё сильнее? — бросил он, смахнув пот с виска тыльной стороной руки. — Осторожней, Чонгук… Один неправильный взгляд — и ты можешь стать жертвой моего безрассудства. Чонгук не ответил. Всё в Тэхёне действовало на него слишком сильно. То, как он говорил. То, как он смотрел — с прищуром, почти лукаво, и в то же время жадно, как будто видел в Чонгуке что-то.. желанное. Как будто я — ответ. Или утешение. Или оба сразу. Плечи у Чонгука напряглись. Он опустил подбородок, выстраивая новую оборону. Но сердце билось чаще. Гораздо чаще, чем нужно. И тут Тэхён резко отступил, одной рукой сжимая живот. Лицо побледнело, но глаза, наоборот, потемнели. На лбу выступили свежие капли пота. — Чёрт… Эти приливы — худшее, что есть в гоне. Чонгук тут же остановился. Меч бессильно опустился. — Понимаю, — тихо промолвил Чонгук, затем добавил: — Продолжим? — Да. Только… давай без меча. — Ладно, — согласился Чонгук и отбросил оружие в сторону. Тэхён выпрямился. Его тело словно растягивалось под собственным весом — грудь, плечи, тёплая кожа, лоснящаяся потом. Он расправился полностью, тяжело выдохнул — и на лице появилась бесстыдная, жаркая лёгкость. — Ну. Иди ко мне, Гу. Зачем ты так говоришь? Зачем ты смотришь на меня так, будто ждёшь, что я тебя… Чонгук поджал губы. И напал первым. Кулак со свистом рассёк воздух. Тэхён едва отшатнулся — и тут же поймал Чонгука за запястье. Чонгук почти потерял равновесие, но среагировал — поставил ногу, перехватил корпус — и в следующее мгновение оказался опасно близко. Слишком близко. Их груди почти соприкасались. Горячее дыхание Тэхёна щекотало его шею. Чонгук смотрел — на губы, на мокрые ресницы, на блестящую шею, напряжённую от прилива гона. Он ощущал, как пульсирует воздух между ними. Как тело Тэхёна буквально отдаёт жар волнами. И как этот чёртов, грёбаный сандал бил в виски, стучал в паху, пробегал мурашками по спине. Это просто реакция. Просто феромоны. Просто гон. Это всё он. Не ты. Не ты. — А ты как проводишь гон, Гу? — выдохнул Тэхён, уходя от удара с плавностью кошки. — Один? Или с кем-то? Омеги? Альфы? Чонгук резко отшатнулся. Словно его окатили ледяной водой. — Ты что, совсем перегрелся? С какими ещё альфами? Фу. Даже думать противно. — Я же провожу сейчас свой гон с альфой, — хрипло усмехнулся Тэхён, и подошёл ближе, дыша прямо ему в шею. Он специально наклонился к пахучей железе. Горячо. Намеренно. Опасно. — Или ты не альфа, Чонгук-и? Чонгуку казалось, что под кожу влили кипяток. Дыхание Тэхёна тёрлось о него, как тепло руки по оголённому нерву. Он почти слышал его пульс. Почти чувствовал отчаянную, животную пульсацию его желания. И всё это — на расстоянии одного вдоха. — Это… другое. — Ага, — протянул Тэхён, и звук в его голосе был, как прикосновение языком к губам: ленивый, липкий, обволакивающий. Пальцы сомкнулись на запястье Чонгука. — Ответь на вопрос, Гу, — шепнул он, и в этом голосе дрожали не слова, а жар и голод. — С кем ты проводишь свой гон? Чонгук резко перехватил его руку. — Ты когда-нибудь заткнёшься? — прошипел он. Но в голосе не было злости. Только натяжение. Скрытая дрожь. Желание сбросить маску и… — Один я его провожу. Один! Доволен? И, сказав это, сам вдруг понял — как же они похожи. Ведь Чонгук тоже выматывал себя. До дрожи в мышцах. До судорог. До пустоты. Просто чтобы не чувствовать. Не думать. Не хотеть. Тэхён улыбнулся. Но это была уже не дерзкая ухмылка, а опасная, хищная улыбка. Как у зверя, что понял: жертве некуда бежать. — Значит, я буду первым, кто проведёт твой гон с тобой? Слова выстрелили прямо в то место, которое он заколотил, забаррикадировал, закрыл на сто замков. — Ты свой-то гон нормально пережить не можешь, а уже лезешь в чужие? — Но это же честно, не так ли? — в глазах Тэхёна плескался жар. — Ты со мной проводишь мой гон… значит, я и твой с тобой проведу. — Придумал тоже. Тэхён выскользнул из захвата. — Знаешь, если подумать, — выдохнул Тэхён нарочито невинно, — со стороны мы с тобой выглядим подозрительно. Оба вдруг перестали брать задания. И именно после того, как я уведомил дежурного, что у меня гон. Он стоял, будто ни в чём не бывало. Как будто вся эта жара под кожей, вся эта слабость в ногах, фантомные приливы — не имели к нему никакого отношения. — Так мы же просто дерёмся, — буркнул Чонгук, чуть отводя взгляд. — А не… это самое. — «Это самое»? — переспросил Тэхён с прищуром. — Скажи прямо, Гу. Скажи, что мы просто дерёмся, а не… занимаемся любовью. Фраза прошла прямо по нервной системе, хлёстко, как плеть. — Это точно не любовь, если подобное происходит в гоне, — отрезал он, и сам испугался того, как звучит его голос. Слова сорвались автоматически, как щит — быстро, резко, громче, чем нужно. Он не успел отследить, как внутри что-то дёрнулось: неприятно, больно, остро, как будто он отсек от себя нечто важное — прежде чем успел на это взглянуть. Чонгук смотрел на Тэхёна. И всё, что он не хотел видеть, выскакивало наружу: Дорожки влажного мерцающего пота. Прядь, прилипшая к виску. Грудь, что вздымается с каждым дыханием. Припухшие губы, влажные и чуть приоткрытые. Шея, на которой блестит капля. В следующее мгновенье Тэхён скрутил Чонгука, ловко, резко, словно изнутри толкала сама природа. И вот Чонгук уже лежит на полу, а Тэхён вжимает его в мат. Бёдра вжались в чужое тело. Воздуха стало меньше. Мысли — тише. Чувства — вопиющими. — Ты прав, — голос Тэхёна был низким, глухим, напряжённым, как канат перед срывом. — Близость во время гона вряд ли будет похожа на нежное занятие любовью. Чонгук моргнул. Один раз. Второй. Мозг будто завис. Потому что Тэхён наклонился ближе. — Это нечто необузданное. Горячее, как раскалённый металл под кожей. Всё тело пульсирует одним желанием — касаться, вгрызаться, владеть. Это жажда, от которой сохнет горло. От которой трясёт. Которая срывает голос и превращает каждый взгляд в прикосновение. Каждое слово — в стоны. С каждым словом Чонгуку становилось жарче, ниже живота ныло, в шее билось пульсирующее желание, а мышцы подёргивались, как будто он уже на пределе. И вот в этом моменте, в этом почти гипнотическом наваждении, мысль вспыхивает, как искра: …Стоп. Но ведь Тэхён всегда проводил гон один. Он — ни с кем. Никогда. И сейчас… Чонгук почти слышит щелчок. Как если бы пазл в голове собрался слишком внезапно. Что-то в нём не выдерживает. Накопившееся напряжение — и от близости, и от жара, и от мыслей, которые он не может назвать — высвобождается в смех. Сначала хриплый. Сдавленный. А потом — громкий и яркий. — Ты... ты же грёбаный девственник! А преподнес это так, будто только вчера закончил очередной марафон страсти и знаешь, как альфы выживают после гона в страстных тисках! Господи. Прости меня. Он правда говорил это так серьёзно. Смех становится почти спасением. Потому что иначе он бы не выдержал. Не выдержал бы тяжести взгляда Тэхёна. Его запаха. Его слов, что пульсировали в висках, как удары. Если я не рассмеюсь сейчас — я сорвусь. Я забуду, кто я. Где я. Что я не должен… хотеть. Чонгук почти задыхался от собственной реакции. Потому что смеяться — было легче, чем признать, что каждое слово Тэхёна пронзало, будоражило, вело к краю. — Заткнись! — покраснев до ушей, выпалил Ким. Чон только рассмеялся громче. — Да пошёл ты, — пробормотал Тэхён, и Чонгук снова содрогнулся от новой волны смеха. — Что, от стыда хочешь провалиться под землю? — Немного. И в то же время... нет. Чонгук не моргал. — Знаешь, — прошептал Тэхён, — если этот смех был ценой моего позора… Может, оно того стоило. Зачем ты это сказал? Что-то — горячее, глубокое — прокатилось внутри, от копчика к шее, от позвоночника к груди. Почти электричество. Почти трепет. Чонгук вдруг понял: Тэхён видит его насквозь. Смотрит самое ядро, туда, куда сам Чонгук никогда никого не пускал. Чёрт... не смотри так. Не прикасайся глазами там, где всё дрожит. И тем не менее.. Чонгук так и не отводит взгляд.

***

Чонгук лежал, словно выжатый до капли. Не просто уставший — опустошённый и залитый чем-то странным, тёплым, вязким. Чем-то, что не отпускало даже теперь, когда жара стало меньше. Когда Тэхён больше не смотрел на него, как на добычу. Но и это почему-то не облегчало. Сандал всё ещё витал в воздухе. Уже не волной, а пеплом после пожара. Его больше не хотелось выкашливать из лёгких. Наоборот — Чонгук вдруг ловил себя на том, что дышит им медленнее. Глубже. Почти бережно. Чонгук бы поклялся, что ещё немного — и он пропитается сандалом на уровне ДНК. Три дня… Три чёртовых дня они сражались — против жара, против инстинктов, против самих себя. — Твой сандал уже не благоухает на весь зал. Можно дышать, не рискуя потерять сознание. Тэхён повернул голову на бок. — О, так теперь он для тебя благоухает? Не воняет? Интересный поворот. Чонгук фыркнул, не поворачивая головы: — За три дня мой мозг адаптировался к твоей благовонной катастрофе. Затем добавил с ленивой насмешкой: — Хотя, если честно, в какой-то момент я стал думать, что тренируюсь с ходячим куском ароматизированного угля. Чонгук не смог сдержать усмешку. Ведь как можно не смеяться, когда этот человек — невыносимый и живой — валяется рядом и продолжает сыпать подначками, будто три дня гона ничего не значат? Тэхён ткнул Чонгука в бок. — Как жестоко, Гу! Я, между прочим, страдал, истекая феромонами, а ты сравнивал меня с углём? — Да. Он даже не чувствовал, как растекается ухмылка по лицу. — Великолепно. Потрясающе. — Тэхён закатил глаза. — Когда наступит следующий гон, просто свалю в горы, подальше от тебя и твоих «комплиментов». — Подальше от меня? — усмехнулся Чонгук. — И кто же тогда будет терпеть твои «ну иди ко мне, Гу, потренируй меня, Гу, я умираю, но всё равно давай махаться мечами»? Да куда ты вообще денешься... если сам всё время тянешься обратно. Чонгук не сказал этого вслух. Но ощущал это всей кожей. Каждой минутой этих трёх дней, когда Тэхён то ныл, то рвался в бой и всё равно.. всё равно смотрел на Чонгука так, будто он был его последней точкой опоры. — Манипулятор, — буркнул Чонгук, но в голосе не было злости. Ни капли. Скорее... привычная обречённость. Потому что ты знаешь, как мною управлять, Тэхён. Даже если сам не понимаешь этого. Даже если я не понимаю, почему не сопротивляюсь. Чонгук слушал, как Тэхён щебечет дальше, выпытывая информацию про возраст. — Двадцать пять, — выдал Чонгук наконец, и почти пожалел. Тэхён засиял, как будто это был лучший подарок за три дня ада. Чонгук мельком глянул на него, потом быстро отвёл взгляд. И почему мне так спокойно с тобой рядом? Почему я вообще… не ушёл? Он не знал. Но знал одно точно: В следующий твой гон — даже если ты сбежишь в горы — я всё равно приду за тобой.

*

— Мы провели вместе мой гон, — заключил Тэхён, — но ничего не знаем друг о друге. Имя, возраст... Даже информацию про то, как ты проводишь свой гон пришлось вытаскивать клещами. Казалось, каждая фраза Тэхёна царапала под рёбрами. Чонгук, тяжело вздохнув, сдавленно пробормотал: — Что ты хочешь узнать? Тэхён повернулся к нему и посмотрел в упор. — Почему ты стал наемником? Чонгук молчал долго, решая — говорить или нет. Тэхён не торопил. Он просто ждал. — Я родился в одной из северных деревень, — начал Чонгук, глядя в потолок тренировочного зала. — Папа умер при родах, отца я никогда не знал. Меня приютили в храме в горах — там жили старые монахи, не слишком разговорчивые, но кормили, учили грамоте, заставляли молиться и учиться искусству боя. Холодному оружию, кулачному бою. Как будто с рождения готовили меня к жизни, в которой не будет ни тепла, ни права на слабость. Слова вылетали с непривычной сухостью. Не потому, что ему было всё равно — как раз наоборот. Просто он давно не произносил это вслух. Прошлое сидело в теле, в руках, в шрамах. Но не в голосе. Чонгук замолчал. Что-то в груди тянулось, как старое сухожилие, снова попавшее под натяжение. — Я был хорош в этом. Но однажды… всё изменилось. Чонгук глубоко вдохнул, и тень проскользнула по его лицу. — Мне было семнадцать. Ночью я проснулся от странных звуков. Шороха. Сдавленных всхлипываний. Я пошел на звук и увидел, как один из старших монахов принуждал младшего на близость. Против его воли. Сердце билось слишком быстро — будто тело вновь вспомнило тот момент и среагировало первым, раньше мысли. — Я не помню, как встал. Не помню, как схватил каменную чашу. Но отлично помню, как бил. Снова. И снова. Пока лицо этого ублюдка не стало кровавым месивом. Пока из-под его тела не начала вытекать кровь. Чонгук снова чувствовал этот липкий, горячий ужас на ладонях. — Тот кусок дерьма умер. А мне сказали, что я нарушил святое правило неприкосновенности жизни. Что я — убийца. Сказали, что я должен уйти из монастыря. — Что?! — воскликнул Тэхён. — Они... серьёзно? — Да, — кивнул Чонгук. — Вдобавок мне сказали, что я должен быть благодарен за то, что меня не посадят за решётку за содеянное. Единственным, кто сказал мне спасибо — был тот самый мальчишка. А потом я ушёл. На секунду в горле встал ком, который Чонгук привычно проглотил. Он научился не думать об этом. Почти. — Чем я только не занимался за эти годы. Брался за любую чёрную работу, бился за еду на задворках. Ночевал в хлеву. Было время, когда я даже дрался, а богатые купцы ставили на меня деньги. Чонгуку вдруг стало неловко. Оттого, что о его прошлом знает теперь не только чужой человек. Нет… уже не совсем чужой. Он тихо усмехнулся — словно не верил, что рассказывает это вслух. — А потом… в одной харчевне, за полусгнившим столом, я услышал, как двое пьяниц говорили о гильдии. О том, что там хорошо платят и берут умелых бойцов. Я подумал — а почему бы и нет? Он перевёл взгляд на Тэхёна. — Так я оказался здесь. Именно тогда он заметил — Тэхён смотрит на него так, как раньше никто не смотрел. В этом взгляде не было жалости. Ни страха. Ни отвращения. Только… тёплая тишина. И что-то ещё. — Только кто бы знал, что, вступив в эту гильдию, придётся проводить гон с каким-то альфой. — С каким-то?! — голос Тэхёна взвился, соскользнув с насмешки на нечто почти обиженное. — Хочешь сказать, ты бы провел гон… с любым другим альфой? — Фу, нет, конечно. Уж лучше помереть, — процедил Чонгук с таким отвращением, что Тэхёну стало смешно. Чонгук и правда скривился, вспомнив раздражающе-сильные запахи других альф во время гона, которые когда-то доводилось чувствовать во время боев за деньги. Терпеть не мог. Ни этот липкий жар. Ни хищную дикую агрессию, что шла от них. — Ага, конечно, — Тэхён ткнул Чонгука в бок подушечками пальцев. — Но мой гон ты же провёл со мной. Лицемер. Чонгук даже не повернул головы. — Это другое. Чонгук сам не знал, почему именно эти слова — простые, глухие, почти безликие — так часто всплывали в его голове, когда речь заходила о Тэхёне. Он альфа. Тэхён — тоже альфа. С детства Чонгук знал, как это бывает, когда сталкиваются два одинаковых по статусу, по рангу, по силе. Это не приводит к близости. Это не сближает. Это приводит к драке. К доминированию. К борьбе. Альфы не терпят запах гона друг друга. Их инстинкты кричат о территориальности, о превосходстве, об угрозе. Если один в комнате излучает феромоны — второй взрывается. Это закон. Биологический, дикий, безапелляционный. Так было всегда. От феромонов чужих Чонгука мутило. От близости — тошнило. Но с Тэхёном… не было ни тошноты. Ни злости. Было напряжение. Была борьба. Но не та, звериная, жгущая, как отравленный укус. А… живая. Чистая. Ровная. Будто их тела говорили на одном языке, а схватки между ними были не вызовом, а формой общения, коснувшейся сути. Бой с Тэхёном не вызывал в Чонгуке ярости. Он вызывал — жар. Инстинктивный. Глубокий. И даже его феромоны… Чонгук вспомнил этот запах. Густой, как вечерний лес. Тёплый, как ладони у виска. Чонгук думал, что будет задыхаться от этого аромата. Но вместо удушья — чувствовал ясность. Будто именно в этом запахе он мог свободно дышать. Но альфа не должен чувствовать спокойствие рядом с другим альфой в гоне. Он не должен чувствовать желание касаться, быть рядом, ловить каждый взгляд. Но это ведь не было желанием, как в учебниках. Не было «возбуждением» или «влечением». Ведь так?.. Он.. другой. Тэхён — исключение. Это другое.

*

— А про меня ты ничего не хочешь узнать? — Нет надобности. Чонгук и правда всё знал. Он узнал это тогда, в первые дни в гильдии, когда глава сам рассказал об одном мальчишке, которого нашёл под дождём и приютил. Но теперь, лёжа рядом с этим самым мальчишкой, он понимал: именно это упрямство — в его голосе, в каждом движении, даже в том, как он держался в гоне — цепляло. Такой же альфа, как он сам, — но с Тэхёном не было отвращения. Не было желания сорваться, ударить, подавить. С ним всё было..иначе. Чонгук чувствовал это особенно остро, когда Тэхён заговорил о феромонах. — Ну мы ж постоянно на блокаторах. С моим гоном ты мой сандал уже учуял, а я твой нет. Несправедливо. Ты действительно хочешь узнать, как я пахну? Ты правда хочешь быть рядом, когда меня разорвёт изнутри? Чонгук моргнул, отгоняя непрошенные мысли. Он не хотел быть уязвимым. Он не позволял себе быть уязвимым. Когда все маски сорваны, когда тело подчиняется зверю, а глаза не узнают отражение. Но почему-то рядом с Тэхёном… это не пугало. Скорее пугало само отсутствие страха. — Через три месяца узнаешь. Когда придёт мой гон. Эти слова слетели с губ до того, как Чонгук успел их обдумать. Но даже так.. Чонгук хотел, чтобы Тэхён был рядом в его гоне. Он хотел… Чёрт, он хотел этого так, как не позволял себе хотеть вообще ничего. Тэхён… улыбнулся. И выглядел так, будто ему подарили то, о чём он даже не мечтал. Как ребёнку, который вдруг нашёл старую игрушку — свою, забытую, любимую. Как будто он услышал обещание. Приглашение. Признание. У Чонгука перехватило дыхание. — То есть… ты хочешь провести свой гон с альфой? Со мной? Нет. Я хочу провести его не просто с альфой. Я хочу провести его с тобой. Но сказать это вслух было всё равно, что вывернуть душу наизнанку. Оголить рану, которая ещё даже не кровоточит, потому что он сам не решался до неё дотронуться. — Я сейчас передумаю, клянусь. Ложь. Чонгук знал — он не передумает. — Прошу, не отнимай у меня эту честь! Честь… Чонгук чуть не усмехнулся. Если бы он знал, каким чувством отзывается в нём этот взгляд — не стал бы называть это честью. Это было проклятьем. Сладким, обволакивающим, разрушающим. — Какой же ты мазохист, раз так хочешь пережить мою версию этого ада, — вздохнул Чонгук. Тэхён улыбнулся. — Если этот ад пахнет тобой, я совершенно не против. Сердце вдруг дало осечку, на секунду сбившись с ритма. И только потом — ударило сильнее, как будто споткнувшись, забилось с новой силой. Чонгук не сразу понял, что именно в этих словах так ударило по нему. Может, спокойствие, с которым они были сказаны. Может, честность. Может, то, как легко Тэхён произнёс их, будто ничего не ждал в ответ, а просто выложил то, что было внутри. Чонгук почти рассмеялся — тихо, хрипло, сам не зная, от чего именно. От облегчения? От растерянности? От чего-то нового и пугающего, что медленно начинало в нём расти? Чонгук хотел фыркнуть. Хотел отмахнуться, бросить очередную колкость, как делал всегда. Но не смог. Потому что внутри что-то — мягкое, робкое, испуганное — подняло голову. Потому что фраза, вроде брошенная в шутку, прозвучала как обещание. Как нежность. Как… принятие. Ты правда не боишься? Ты правда хочешь быть рядом — когда я перестану быть собой? Когда моё тело начнёт требовать, звать, рвать — и я не смогу себя контролировать? Чонгук почти засмеялся. Ты даже не представляешь на что ты подписываешься, Тэхён. Но где-то глубоко внутри — под слоями осторожности и страха билась одна простая, безумная мысль: Если ты не против… то, может быть… может быть, я тоже.

***

Прошёл месяц. Гон Тэхёна растворился, как пар над утренней рекой. Оставив лишь лёгкий осадок в воздухе — будто его запах всё ещё витал где-то рядом. Сейчас всё вернулось на круги своя: сменяющиеся задания, рукопашка в зале, язвительные перепалки. Они снова соревновались — в упрямстве, в выносливости, в количестве выполненных заданий. Но для Чонгука всё уже ощущалось иначе. Как будто кто-то сдвинул привычную ось. Слишком тихим стало их молчание. Слишком долгими — взгляды. И как бы он ни пытался удержать всё в рамках привычной язвительности — в сердце уже трещало. Этим вечером, как и прежде, они лежали на крыше, под раскидистым небом столицы. Ветер трепал волосы, тянул за собой запахи кухни, дерева и нагретой черепицы. Сегодня Тэхён снова начал с привычной подначки: — Вот бы нас вдвоём отправили на задание в пустыню. Хочу видеть, как ты плавишься под солнцем. — Скорее хочешь увидеть, как я закапываю тебя в песок. Чонгук ответил автоматически. Но взгляд всё равно невольно скользнул в сторону — к чёрным прядям, развеваемым ветром. К руке, небрежно лежащей на пледе. Тэхён звонко рассмеялся. Этот смех пробрался под кожу, поселившись под рёбрами. Ты смеёшься и внутри становится светло. Будто в тебе живёт солнце. Будто мне холодно без него, когда ты не рядом. И каждый раз, когда уходишь на задание — будто исчезаешь на целую жизнь. — Завтра возьмусь за новое задание. — Уже выбрал? — Ага. Освобождение заложника. А ты? — Сопровождение и охрана сына министра. Снова врозь. Снова дни без твоего голоса. Почему это… раздражает? — Что ж… Удачи, Йан. Желаю тебе вернуться целым и невредимым. — Вот вроде бы говоришь приятные вещи… но почему это звучит как оскорбление? Ты правда хочешь, чтобы я вернулся? Ты беспокоишься обо мне, Тэхён? Ты и правда… ждёшь меня? Чонгуку стало жарко. Как будто не ночной воздух обдувал с крыши, а пламя — изнутри, тихое, обволакивающее. — Эй, что плохого в том, что я искренне переживаю за тебя? Если тебя грохнут, с кем я буду проводить свой следующий гон? Снова эта привычная пикировка, безобидные подколы. Но Чонгук чувствует: за этой шуткой что-то… дрожит. Как будто в голосе Тэхёна что-то срывается на полуслове, не доходя до опасной откровенности. Он хочет, чтобы я вернулся. Это звучит в каждом слове, и всё же не сказано прямо. И — почему-то — это знание греет изнутри. — Это звучит ещё хуже, — буркнул он. — Будто мы с тобой не соперники, а… любовники какие-то. Он сказал это легко — как всегда. На автомате. Но едва слово «любовники» сорвалось с губ, оно оказалось слишком… личным. Слишком близким. — Ну… а что, звучит неплохо. Если бы мы были любовниками… может, ты тогда великодушно уступил бы мне титул лучшего? Разговор стал зыбкой тропой. Одно неосторожное слово — и он соскользнёт с неё в нечто другое. Неизвестное. Но странно манящее. — Ха. Мечтай. Я и так щедро позволяю тебе верить в иллюзию прогресса. — Как трогательно. Прямо-таки альфа мечты. Суровый, но заботливый. Всё как я люблю. Ты опять сыплешь колкостями. Но почему мне хочется слушать больше подобных слов? Почему твой голос — как хриплая скрипка, обтянутая золотой нитью? — Сила небесная, за что мне всё это? — За хорошие дела в прошлой жизни. Если ты моя карма, Тэхён… Я, похоже, ничего хорошего в той жизни не сделал. Потому что это наказание. Ты — моё наказание. И моё единственное спасение. — Крепись. Нам ведь ещё предстоит пережить вместе твой гон, помнишь? Так что выполни своё задание и возвращайся поскорее. — Ты тоже. Он говорит это, не глядя. Потому что боялся, что если посмотрит, то потеряется. Потому что Тэхён умел заглядывать под кожу. Потому что с ним всё рушилось: равнодушие, выдержка, осторожность. — И давай без твоего обычного пафоса. — Не могу, это мой фирменный почерк. — Театральщина и пафос. Люди ждут спасения, а ты представление устраиваешь. — Ну хоть кто-то делает это красиво. А не как ты — в крови по локоть и с выражением «все вы мне надоели». — Прелюдия в нашей работе ни к чему. — Ты невыносим. Я уже не уверен, сработались бы мы с тобой, если бы нас отправили на совместное задание. — Кто знает… как раз потому что мы такие разные… может, именно поэтому смогли бы сработаться. Ты отвлекаешь — я добиваю. Ты отвлекаешь — я добиваю. Ты — шум, я — тишина. Ты лезешь под кожу, я прячусь за неё. Тэхён усмехнулся. — Звучит как сбалансированное партнёрство. Даже захотелось отправиться с тобой на какое-нибудь задание. Уверен, это будет нечто. Будь это кто-то другой, я бы просто отмахнулся. Пожал плечами. Может, оттолкнул бы. С кем-то другим — всё было бы ясно, предсказуемо, холодно. Но с Тэхёном — всё иначе. Всегда было иначе. Чонгук так ничего и не ответил. Потому что всё, что действительно рвалось наружу, не укладывается в слова. Потому что с Тэхёном — даже собственные мысли звучат иначе.