39

Лунный свет, просачивающийся сквозь занавески, окрашивает кожу Тэхёна в тёплое золото. Взгляд тянет к себе, как омут — глубокий, прозрачный, но дна всё равно не видно. И в этой тишине, в этом затишье, наполненном теплом и странным, сладким ожиданием, Чонгук вдруг понимает: может, всё это действительно было неизбежным. То, что произошло между ними во дворце — их поцелуй, их сплетённые тела, жар дыхания, растворённого в поцелуях, — всё это не вспышка, не ошибка, не случайность. А логичное, словно кем-то заранее написанное, продолжение всего, что зародилось между ними до этого момента. Всех их спаррингов, всех «давай ещё раз» и «возвращайся поскорее». Всех сорванных улыбок. Всех ночей на крыше. Всех едких слов, за которыми пряталось — всё это. Чонгук снова целует Тэхёна. Но теперь уже иначе. Никакой спешки, никакой жажды — только трепет. И то бессловесное, что давно копилось в груди. Тэхён отвечает тем же. Пальцы, что секунду назад сжимали талию Чонгука с чувством, теперь касаются бережно. Он наклоняет голову, углубляя поцелуй. Чонгук прерывает поцелуй первым. Губы Тэхёна остаются чуть приоткрытыми, словно он не успел насладиться Чонгуком до конца. — Что такое, Гу?.. Чонгук улыбается. Мягко. Так, как улыбаются только тем, кому уже давно позволил прикоснуться к себе ближе всех. Он качает головой и, не говоря ни слова, тянется к Тэхёну, чтобы обнять. Затем прячет лицо у него на плече, утыкаясь носом в тёплую кожу. — Просто… Просто.. мне кажется, я люблю тебя, Тэхён. Но слова застревают в горле. Слишком многое впереди. Слишком многое не решено. Расследование всё ещё давит грузом — отравитель не найден, следы тонут в тенях. И сейчас — не подходящее время. Тэхён целует Чонгука в шею. Бархатная кожа покрывается мурашками. — Просто… что? — шепчет Тэхён между поцелуями. Он улыбается, чувствуя то, как Чонгук вздрагивает, когда губы накрывают его чувствительное ушко. — Просто что, Гу?.. — Тэхён продолжает дразнить его, опускаясь губами ниже. Чонгук невольно ёрзает на его коленях, а из груди срывается приглушённый стон. Однако он всё равно предпочитает упрямо молчать. Чонгук не может. Не сейчас. Не так. А Тэхён смотрит на него так влюбленно, что в груди становится тесно до боли. Вот бы мы уже нашли отравителя… Вот бы я мог поскорее признаться, что люблю тебя. Тэхён вновь прижимается к любимым губам. Никто ещё не произнес «люблю». Но каждый взгляд, каждое прикосновение, каждый тёплый выдох уже сказали это вместо них.

***

На следующее утро Чонгук проснулся не от солнца, не от постороннего шума, а от размеренного стука в створки его дверей. — Господин Хираи, — раздался голос слуги. — Господин Ынбэ приглашает вас позавтракать с ним в его покоях. — Хорошо, сейчас, — бросил Чонгук слуге, подскакивая с кровати. Он провёл рукой по лицу, медленно выдохнул и уже через пятнадцать минут стоял у покоев Ынбэ, облачённый в светлые парадные одежды, идеально приглаженный и собранный. Чонгук дважды постучал в дверь. — Входите, — донёсся голос изнутри. Чонгук вошёл. За низким столом, окружённым подушками, сидел сам Ынбэ. Величественный и безмятежный. — Присаживайся, Хираи, — Ынбэ кивнул на подушку рядом. Чонгук почтительно склонился, сел и только тогда заметил, что на столике три сервиза. Один для Ынбэ. Один для меня. А третий? — Ты же пьёшь сладкий чай с молоком? — осведомился Ынбэ, уже наполняя чашки. — Да. Спасибо, — вежливо ответил Чонгук, приняв чашку двумя руками. Молочно-лавандовый вкус чая был особенно освежающим, обволакивая нутро. — У тебя уже произошла сцепка с моим сыном? Чонгук поперхнулся так, будто чай внезапно превратился в кипящий раскалённый металл. Он закашлялся. — Сцеп-что? — выдавил Чонгук между приступами. Ынбэ, ни капли не смутившись, похлопал его по плечу: — Прости. Не стоило так прямо спрашивать тебя о подобном. Ты не смущайся, Хираи. В гареме это вполне достойная тема для обсуждения. Особенно за чаем. Достойная?? Особенно за чаем?! — Н-нет, — прохрипел Чонгук, опуская взгляд, — не… не было сцепки. Он пытался вложить в эти слова скромную омежью растерянность, но внутри… Внутри его сознание издавало протяжный мат. Никогда. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. И уж точно не с твоим сыном, с которым я на деле вчера чуть не сцепился в другом смысле этого слова. — Не страшно, — Ынбэ, казалось, ожидал именно такой ответ. — Первый раз всегда волнительный. Ты, наверное, переживаешь, что не смог настроиться? Не страшно, многие омеги проходят через это. Я в своё время тоже волновался. И если ты позволишь, я поделюсь кое-какими методами, которые сделают вашу с Джином первую сцепку — не только успешной, но и запоминающейся. — Если вам так угодно, — Чонгук натянуто улыбнулся. — Вот и славно, — обрадовался Ынбэ и грациозно подлил чаю. — Во-первых, всё начинается задолго до самого момента. Подготовка — искусство, не меньшее, чем сам акт. Чтобы принять в себя узел альфы, необходимо чтобы ты был достаточно растянут и разогрет. Иногда стоит использовать дыхательные практики. Или особые масла. Чонгук сцепил руки под столом, чтобы случайно не раздавить чашку. — Всё начинается с дыхания. Омега должен дышать глубоко, как будто убаюкивает собственную энергию. Альфы чувствуют ритм не только через запах, но и через воздух, вибрацию рядом. Поэтому — никакой спешки. Чонгук сделал вид, что внимательно слушает. В действительности… он пытался понять, идёт ли речь о соблазнении альфы или призыве духа. — И не забывай про прикосновения. К шее, к загривку, к низу поясницы. Это очаги отклика. Если омега направляет туда тепло и дыхание, альфа начинает терять почву. Но не это самое главное. Да неужели... — Самое главное это тазовые движения. Восьмеркой. На вдохе. Со смещением центра тяжести вперёд и с акцентом в основании позвоночника. Это движение запускает в альфе механизм бессознательного отклика. Особенно если оно сопровождается «закрытым» положением бедер и колен. Ты не должен бояться потерять устойчивость — наоборот, это делает тебя уязвимым, а значит, притягательным. Чонгук кивнул, изображая благодарного ученика, и сдержал истеричный смешок. — Ты должен следить за положением бёдер. Правильный угол — это уже половина успеха. Под небольшим наклоном, слегка отведя колени, но не теряя упругости в мышцах — так ты лучше ощущаешь, когда он начинает сцепку, и можешь чуть податься вперёд... Это стимулирует глубину, понимаешь? Нет, — подумал Чонгук, глядя на тонкие пальцы Ынбэ, которые, для наглядности, описывали траекторию бедра в воздухе. — ...и если ты почувствуешь, что альфа близок к пику, — продолжал Ынбэ с мягкой интонацией, — тогда стоит сменить ритм. Не слишком резко, но уверенно, как волна, что накрывает берег. Это не только усилит сцепку, но и укрепит ваше взаимодействие в целом. Альфы очень отзывчивы к тонким сигналам тела. Чонгук снова кивнул, внутренне ощущая, как мозг понемногу отказывается принимать информацию. Как отказывается верить, что этот разговор с папой принца о том, как правильно зачать от него ребёнка, действительно происходит. — А ещё, — с лёгкой мечтательностью добавил Ынбэ, — попробуй позу «дракон, льнущий к лотосу». Очень эффективна, особенно если хочешь, чтобы альфа расслабился и доверился тебе полностью. Чонгук понятия не имел, что там должен делать этот дракон. Куда он должен льнуть. И, если быть честным, не хотел знать. — Эта поза требует гибкости, — серьёзно уточнил Ынбэ, — но ты выглядишь ловким. Думаю, у тебя всё получится. Главное — не бояться своей природы, Хираи. Не сдерживай себя. Омеги — существа текучие, созданные, чтобы направлять. Чонгук отпил ещё один глоток чая, молясь, чтобы тот был крепче вина. — Если тебе не нравится быть сверху, то попробуй позу «распустившийся пион», — посоветовал Ынбэ, подливая Чонгуку чай. — Очень изящная, почти ритуальная позиция соединения душ. Требует полной открытости. Чонгук пытался сохранить на лице выражение умеренного почтения, пока уголок левого глаза подергивался в такт внутреннему крику. — Или вот, — продолжил Ынбэ с воодушевлением знатока, — техника «лепесток в тени твы». Потрясающе работает, если альфа подвержен стрессу. Ты ложишься на спину, скрещиваешь ноги в воздухе, спину выгибаешь в обратную арку и дышишь глубоко. В этот момент — когда твои пятки чуть касаются лопаток альфы — ты произносишь: «я принимаю тебя». Чонгук моргнул. Омеги в гареме действительно практикуют такое?! — …и если ты хочешь не просто сцепку, — задумчиво добавил Ынбэ, поправляя складки рукава, — а зачатие с благословением, стоит использовать «ступенчатый заход феникса». Очень редкая техника. Ты изящно прогибаешь таз, — продолжал Ынбэ, даже не замечая бледности Чонгука, — при этом поддерживая себя только на локтях. Альфа в это время должен входить ритмично, по технике «три коротких толчка — один глубокий». Главное — не сбиться, тогда и сцепка, и удовольствие будут как по нотам. Чонгук молча глядел в одну точку. Смотрел прямо сквозь свою чашку чая и видел там всю свою жизнь — от первых тренировок до этого дня, где он сидит, маскируясь под омегу, и получает мастер-класс по эротическому соблазнению Сокджина от... папы Сокджина. — Но больше всего альфы ценят — нежность в завершении. В таком случае альфа отключается не потому, что ты его вымотал. А потому что ты — последнее, что он хочет чувствовать перед тьмой. Кто-нибудь дайте этому человеку звание свёкр года. Может, где-то глубоко внутри, часть Чонгука даже уважала такую преданность делу и искреннее желание помочь. Но в целом... Чонгуку очень, очень хотелось забыть этот разговор навсегда. — …есть, конечно, классические техники, — не унимался Ынбэ, подливая себе чая, словно речь шла о погоде, — «гармония журавля и персика» или «танец пяти аистов». Но они слишком базовые. Я предпочитаю подход с выдумкой. Вот, скажем, «дракон, льнущий к лотосу» — чудо как хороша, но если хочешь настоящей глубины сцепки — стоит попробовать «медовое ложе ветра». Чонгук даже не шелохнулся. Медовое ложе… чего, простите? Зачем ветру ложе? И почему оно медовое? Это как вообще? — Суть в том, — продолжал Ынбэ, — чтобы в момент наивысшей близости твоя поясница была приподнята под углом сорока пяти градусов, а мышцы постарайся расслабить. Тогда вы сольётесь как инь и янь. Это очень красиво. И очень эффективно, особенно если хочешь ребёнка с сильной энергетикой. Сорок пять градусов?! — Ты выглядишь смущённым, — Ынбэ доброжелательно улыбнулся. — Это нормально. Многие омеги сначала пугаются сложности, но на самом деле тело само знает, как двигаться. Главное — не думать, а чувствовать. Чонгук сделал глоток чая. Он больше не чувствовал вкуса. Только тонкий металлический привкус отчаяния на языке. Он пытался не встречаться взглядом с Ынбэ, чтобы не выдать себя. Но тот был неумолим — вдохновлённый, увлечённый, как истинный мастер, наконец нашедший достойного ученика. — …а теперь, дорогой, давай поговорим о позиции, которую в старых свитках называют «тень тигра, склонившегося к луне». Чонгук вежливо кивнул, медленно поднося чашку с остывшим чаем к губам. В мыслях же стоял вопль. Тень кого, простите?.. — В этой позиции, — пояснил Ынбэ, ни капли не смутившись, — омега стоит на коленях, а руки опираются на низкую подушку или сложенные кисти, спина выгнута, словно лук в натяжении. Это подчёркивает естественный изгиб бёдер, позволяя альфе достичь нужного угла для максимального соединения феромонов. Сцепка в таком положении может длиться особенно долго, а при определённой практике… ещё и сопровождаться несколькими пиками удовольствия. Чонгук, который к этому моменту уже мысленно рассыпался на стеклянные осколки, всё ещё сохранял внешнее спокойствие. Он кивал, улыбался, даже поддерживал зрительный контакт. Но внутри... И в этот момент дверь отворилась. — Папа, ты уже... — начал было Сокджин, но замер на пороге. Бледный, с мятой причёской и красными глазами. Похмелье всё ещё обвивало его, как шаль. Но его глаза широко распахнулись, когда он услышал последние слова Ынбэ. — …а если в момент пика ты положишь ладонь альфе на солнечное сплетение — он либо воспылает, либо отключится от блаженства. Сокджин застыл. Затем медленно перевёл взгляд на Чонгука. А Чонгук — с идеальным выражением внутренней мольбы и отчаяния — смотрел прямо на него. СПАСИ. МЕНЯ. ПРЯМО. СЕЙЧАС. — Папа… — начал Сокджин, осторожно присаживаясь рядом с Чонгуком. — О чём это вы беседуете? — Учу твоего омегу, как выносить тебе ребёнка. Тишина, нависшая над столом, могла бы соперничать с молнией по разряду поражающей силы. Сокджин поперхнулся так резко, что пришлось прикрыться рукавом. — У тебя похмелье? — Ынбэ принюхался, глядя на сына с искренней озабоченностью. — В свою первую ночь с Хираи? Вот тебе и отсутствие сцепки! А я-то на него уже грешным делом подумал… Мысленно Чонгук уже валялся на полу в приступе истерического смеха, хватаясь за живот и умоляя судьбу остановить это безумие. Сокджин, между тем, замер на долю секунды, прежде чем на его щеках проступил цвет. Розовый, как лепестки сакуры в чайной заварке. И чем тише он говорил, тем тяжелее был его голос: — Папа… — он выдохнул. — Нет. Мы… просто разговаривали. Ынбэ прищурился. — Разговаривали, значит? Разговорами детей не делают, Сокджин. Вам стоит стараться больше, — пожурил сына Ынбэ, потягивая чай. — Проводите время вдвоём. Чаще обнимайтесь. Смотрите друг другу в глаза. Омеги раскрываются при эмоциональной связи, а альфы — в телесной. Баланс между этими двумя — основа идеального зачатия. — Хорошо, — Сокджин, наконец, обрёл дар речи. — Если это заставит тебя перестать говорить такие вещи за завтраком… мы постараемся. Папа. — Вот это уже другое дело!

***

Пруд сегодня казался особенно спокойным — поверхность воды, покрытая рябью от лёгкого ветерка, отражала утреннее небо с таким совершенством, будто сама природа затаила дыхание. Воздух был наполнен влажным ароматом лотосов, а над гладью воды плыли лепестки, словно в задумчивом вальсе. Чонгук шагал рядом с Сокджином по каменным плитам, ведущим вдоль воды. Первым нарушил молчание Сокджин. Он вздохнул, почти с улыбкой, и бросил на Чонгука косой, чуть смущённый взгляд: — Простите прямолинейность моего папы, Хираи. То, как он сегодня с утра взялся за святое дело — просветить вас в вопросах… постельных утех.. Я сам не ожидал, что он захочет с вами об этом побеседовать. Уголок губ Чонгука дёрнулся. — Я уже начал сомневаться, что мое тело функционирует как положено. Сокджин расхохотался, но тут же закрыл рот ладонью, чтобы не разбудить тишину, что всё ещё висела над садом. — Папа просто верит, что «слияние тел и душ» — это нечто святое. Основа мира в гареме, залог политической устойчивости, ключ к семейной гармонии. — Он определённо убедителен, — хмыкнул Чонгук, а затем, чуть помедлив, добавил, бросая на Сокджина ироничный взгляд: — Похоже, ваш отец-император выиграл в этой жизни, если его супруг настолько… просветлён в вопросах плотской гармонии. Сокджин хотел было рассмеяться в ответ, но вместо этого его улыбка вдруг угасла. — Возможно, для императора и этого было мало, — тихо произнёс он. — Раз он продолжает звать к себе других омег… помимо моего папы. Чонгук опустил взгляд. — Когда я был маленьким, мне просто хотелось, чтобы папа улыбался. Чаще. Иначе. Чтобы его улыбка была настоящей. Он замолчал. — С императором… — продолжил Сокджин, — у меня никогда не было настоящей близости. Он был… далёк. Занят. Холоден. Сдержан. Чонгук услышал в его голосе не злобу. Скорее — тонкую, сдержанную печаль. Усталую привязанность, которая не могла раствориться в обиде, как бы глубока она ни была. — И всё-таки.. я всегда хотел, чтобы он мной гордился, — принц горько усмехнулся. — Детская глупость. Может быть, до сих пор живёт во мне. Они остановились у изогнутого моста, покрытого тонкой вязью резьбы. Под ним лениво двигались карпы, и их движение отражалось на лице Сокджина мягкими тенями. — Недавно я показал ему план перестройки летнего павильона. Новый способ вентиляции, чтобы прохлада задерживалась дольше, — Сокджин улыбнулся почти смущённо. — Он сказал, что это… «умно». Сокджин слабо улыбнулся — так, как улыбаются те, кто не привык получать признание, но хранят каждое его слово, как редкий артефакт. — Я тогда подумал: может, он всё-таки… умеет выражать отеческую заботу. Только по-своему. Через одобрение чертежей и приёмы в зале, а не через объятия или слова любви. Через молчаливое «ты справился», вместо громкого «я горжусь тобой». Чонгук смотрел на Сокджина, прислушиваясь не только к его словам — но и к тому, что за ними скрывалось. Не было в нём той холодной отстранённости, к которой так часто скатываются наследники трона. Всё в голосе принца было пропитано… усталой нежностью. Стремлением понять. Осторожной, но глубокой лояльностью. И с каждым словом, сказанным принцем, в нём укреплялось ощущение: Сокджин мог быть кем угодно, но не убийцей собственного отца. Он бы, может, и смог обмануть, скрыться, отравить — он был умен и ловок. Но не смог бы — жить с этим. Чонгук внезапно уловил усилившийся аромат ладана. Он проследил за взглядом Сокджина. Принц, задумчиво склонив голову, смотрел не на воду. Не на небо. А чуть дальше — к тропинке, что огибала пруд. И по которой в этот момент, медленно шёл Намджун. Чонгук видел, как пальцы Сокджина прижались к ткани рукава. Как в глазах появилась та самая странная, тяжёлая, несказанная эмоция. Чонгук отвёл взгляд. Он вдруг почувствовал себя… лишним. Будто коснулся чего-то, к чему не имел права прикасаться. Как если бы случайно распахнул чужое письмо и прочитал строки, написанные от сердца к сердцу. И тут он запоздало понял. Намджун шёл один. А Тэхёна с ним не было.