41

Юнги не помнил, когда впервые увидел Чон Хосока. Может, это произошло в тот день, когда он, пятилетний, прятался за спиной отца в золочёном зале, а навстречу им бежал мальчик в длинной тунике, спотыкаясь о подол и громко смеялся. Или, может, чуть позже — когда Хосок вдруг поманил его к себе и заявил, что покажет ему лучшее место во всём дворце и Юнги пошел за ним. Мин не помнил. Потому что с того самого дня, как появился Хосок, он будто всегда там и был — как свет, пробивающийся сквозь ставни, как рябь на воде, как неизменный ритм, к которому привык и уже не замечаешь. Их отцы были друзьями. Император Чон Хенджин и советник Мин Чжеин — два титана, два бастиона старого мира, которые видели друг в друге единственное настоящее равенство. Их разговоры всегда были лаконичны, но в этих коротких фразах таилось больше доверия, чем в тысяче речей. Из этого доверия и родилась дружба между их сыновьями — почти неизбежная, как сезон дождей. Юнги рос в тени свитков, под шум пергамента, в полутемных залах с запахом сургуча и пыли. Мальчика воспитывали в строгости — отец был немногословным, но справедливым. Каждое его слово ложилось, как гравировка на металле. А вот воспитание Хосока было… совершенно иным. Его отец-император не позволял себе слабости. Он растил наследника так, как кузнец куёт меч: методично, безжалостно, с проверкой на изгиб и прочность. Но в раннем детстве этого ещё не было видно. Тогда несмотря на запреты отца, Хосок бегал по длинным коридорам босиком, с залихватски перевязанной лентой на голове, изображая полководца древности. Он мог нацепить императорскую мантию, отцовскую, и, сделав из неё плащ до пола, провозглашать: — Мин Юнги! Ваш будущий император требует, чтобы вы построили крепость из подушек! И Юнги покорно строил из подушек бастионы, под полушутливые приказы Хосока, а после оба падали на ковер, распластанные, счастливые, как щенки, уставшие от солнца. У них были свои игры, свои тайники. Под старой сливой они хоронили секреты в стеклянных пузырьках, и каждый пузырёк означал обет: «ты мой друг». Но с годами… многое изменилось. Сначала игры становились тише. Затем — реже. Хосок начал опаздывать на встречи. Потом вовсе перестал приходить. Когда Юнги всё же видел его в коридорах дворца, Хосока всегда сопровождали мужчины в строгих одеждах — наставники с книгами, учителя с сухими голосами. Будущий император стал говорить медленнее, обдумывая каждое слово. Не было больше той живой, необузданной энергии, что хлестала в нём. Ответы Хосока всё чаще становились короткими. Равнодушными. Отстранёнными. В голосе Хосока поселилось что-то чужое. Сначала — лёгкая строгость. Потом — усталость. А потом — тишина. Холодная. Властная. Отцовская. Это был фасад будущего повелителя, натянутый, как шелковый кафтан на тело, которое ещё не привыкло к его тяжести, но уже подчинилось. Тогда Юнги и понял: вес трона — это не венец. Это плита. И Хосок принял её без единого слова.

***

Прошли годы. Юнги и Хосок уже не проводили время вместе, как прежде. Прошлое замуровали в пыльных сундуках детства, как одежду, из которой оба выросли. Они пошли разными путями. Хосок — по выстланной золочёными шагами дороге наследника, той, где каждое движение выверено, каждое слово имеет вес, каждое молчание может быть истолковано. Он учился быть принцем. Императором. Фигурой, уже вырезанной из дерева власти. А Юнги вступил в ряды дворцовой стражи. Ему нужно было ощутить, каково это — стоять на ветру, дежурить по ночам, получать раны от тренировок и от чужого высокомерия. Он хотел быть не сыном советника, а тем, кто сам кует свою репутацию. И за годы в строю Мин закалился — в теле, в характере, в терпении. Юнги знал, что Хосок, будучи единственным сыном императора, тоже пройдет через многое. Знал, что однажды всё — абсолютно всё — рухнет ему на плечи. Это случилось, когда император Чон Хенджин внезапно скончался от тяжелой болезни. Хосоку только исполнилось двадцать лет. Переход власти от отца к сыну был почти незаметным для двора. Чон Хенджин продолжал жить в облике собственного сына. Чиновники шептались о преемственности. Советники вздыхали с облегчением. Стража отдавала честь с привычной точностью. А Юнги видел то, что не видел никто. Хосок скорбел по отцу. По тому, кто был не только суровым правителем, но и — как бы это ни отрицали при дворе — единственным, кто по-настоящему понимал бремя, которое Хосоку суждено было нести. Однажды поздним вечером, когда дворец укутался в бархатную тишину, Юнги случайно забрёл в сад. Тот самый. Их тайный. С высокими травами и каменной скамьёй под древней сливой. Где лепестки сыпались, как снег, даже летом. Где они когда-то строили замки из веток и верили, что там никто не найдёт их. Именно там Юнги нашёл Хосока. Сидящего на земле, с опущенной головой. Плечи его дрожали. Юнги сел рядом. А потом — осторожно, не нарушая тишину, обнял Хосока за плечи. Хосок заплакал. Казалось, из самой груди вытекала соль всех лет, всех ожиданий, всех чужих надежд, навязанных с рождения. Спустя какое-то время он прошептал: — Прости меня, Юнги. За всё. За то, что отдалился. За то, что… Юнги кивнул. На губах появилась невесомая улыбка. — Всё в порядке, Ваше Величество. Хосок посмотрел на него. Его губы приоткрылись, будто он хотел что-то сказать, возразить, упрекнуть. Но он промолчал. Ведь его имя больше не должно звучать вслух. Теперь он император. И между ними, в том саду, сквозь пролитые слёзы, окончательно выросла стена из титулов, протоколов и обязанностей. Хосок опустил глаза. И грустно, почти горько… улыбнулся.

***

После того вечера в саду всё изменилось — и в то же время, почти ничего не изменилось. Они больше не прятались в тени слив, но порой — когда ночь ложилась на дворец особенно глухо, и луна освещала дорожки сада, будто искала кого-то среди воспоминаний — они всё же встречались. Тихие разговоры под шелест ветра. Паузы, в которых звучала не неловкость, а память. Хосок не говорил слишком много — но и этого было достаточно, чтобы Юнги слышал: этот человек несёт на плечах не только империю, но и сомнения, которые та же империя ему не позволяет иметь. — Эти советники, — как-то пожаловался Хосок, — они всегда уверены в том, что знают, как лучше. Что от меня требуется лишь утвердить их мнение, как печать. Иногда мне хочется… — он замолчал, покачав головой, — нет, прости. Ты не обязан это слушать. Но Юнги слушал. И Хосок был благодарен.

***

Юнги постепенно поднимался по ступеням своей службы, продолжая кропотливо выполнять своё дело. Он не стремился к званиям — он стремился к результату. В его работе не было блеска, но была точность, и она неизменно приводила к доверию. А Хосок… привыкал к весу трона. К холоду дворцовых интриг. К одиночеству, которое приходит с властью. Но в нём не исчезало главное — та тёплая, светлая часть, что когда-то пряталась за клёном в саду. Однако.. всё чаще на его губах появлялась улыбка. Настоящая. Та самая, как в детстве. Юнги не знал, что повлияло на это сильнее — их редкие беседы в тени старых деревьев или… омега, с которым Хосок вступил в брак. Ынбэ происходил из уважаемого, древнего рода — союз с ним укреплял авторитет императора и во дворце, и за его пределами. Но когда Хосок рассказывал о нём, он не говорил ни слова о политике. — Ынбэ любит смотреть, как я читаю, — признался как-то Хосок, сидя на парапете, перекинув ноги через край. — Сначала я думал, что он притворяется. Ну, знаешь… играет роль идеального омеги. А потом поймал себя на том, что читаю ему вслух, даже когда он спит. Просто потому что рядом с ним — тише. Юнги бросил на него взгляд из-под бровей. — Тише? — В голове, — пояснил Хосок и улыбнулся. — Когда я с ним, исчезает это бесконечное давление. Я просто… дышу. Он говорил не как император. Скорее, как человек, влюблённый до костей. — Иногда Ынбэ смотрит на меня, как будто я не сижу на троне, а стою под дождём, промокший до нитки, — продолжил Хосок. — И тогда он просто берёт мою руку и прижимает к своей щеке. Юнги посмотрел на друга. В этом взгляде не было ни зависти, ни боли. Только искренняя радость и уважение к тем чувствам, что обнажались перед ним. — Он засыпает, держась за мой рукав, — продолжал Хосок. — А по утрам первым делом зовёт меня по имени. "Хосок", — с лёгкой хрипотцой после сна. И я думаю… если бы вся моя жизнь сжалась до одного звука — я хотел бы, чтобы это было именно это. Он вдруг улыбнулся. — Я люблю его, Юнги. Юнги мягко улыбнулся в ответ.

*

Несколько месяцев спустя, в короткой передышке между советами и рапортами, они снова встретились в саду. Клён всё ещё стоял, как прежде. Лишь ветви стали шире. Как будто и он наблюдал за временем, растущим в их лицах. — Я скоро стану отцом, — сказал Хосок, сев рядом. — Ынбэ носит под сердцем моего ребёнка. Хосок не сдерживал нежности в голосе. — Ты бы видел, как он спит. Заворачивается в плед, как в кокон. Лбом всегда утыкается в подушку, а руки кладёт на живот. Я… я иногда просто сижу и смотрю. Часами. И боюсь дышать. Юнги горячо поздравил друга. — Не это ли счастье? — Да, — не стал скрывать Хосок. — Оно самое. Но это счастье не задержалось надолго. Их последующий разговор произошёл тоже в саду. Но уже не в полумраке. А в полусумраке туч, с рваными порывами ветра. Хосок стоял, вжавшись плечами в каменную арку, словно хотел исчезнуть в ней. Его пальцы дрожали. — Лекарь говорит… — прошептал он, будто каждое слово рвало ему горло, — говорит, что это будет, возможно, последняя беременность Ынбэ. Что тело Ынбэ слабеет. Что есть риски. Много рисков. Юнги шагнул ближе. Хосок всхлипнул. Отчаянно, хрипло. — Я не… я не знаю, что делать. Мне хочется выпить. Как в юности. Просто исчезнуть. Хоть на ночь. На день. — Он оттолкнулся от стены, пошатнулся и резко зашагал прочь. — Прости, Юнги. Юнги не успел сказать ни слова.

***

Прошли дни. И когда они, наконец, пересеклись, Юнги сразу заметил: Хосок стал иным. Молчаливым. Суровым. Замкнутым. Что-то в нём стало… жёстче. Юнги не сразу понял, в чём дело. Пока не услышал слухи. Потом — подтверждение. Омега по имени Минён ожидает ребёнка от императора. Юнги не знал, что именно вызывало у него тошнотворное чувство беспомощности. — Зачем ты это сделал? — тихо спросил Юнги. Хосок молчал. — Когда Ынбэ нуждался в тебе сильнее всего. Когда каждый день держался за твой рукав, как за спасение. Ты… — Юнги стиснул челюсть. Хосок съёжился, плечи его поникли. Юнги шагнул ближе. И ладонь его резко, с сухим звуком, коснулась щеки императора. Пощёчина. Хосок не отшатнулся. Не рассердился. Просто стоял. И в его глазах не было ни гнева, ни горечи. Только усталость. Как будто в ту ночь, когда он лёг с Минёном, внутри него что-то умерло. Юнги сжал кулаки. Он знал, что за подобное — руку следовало бы отрубить. Но мысль об этом даже не мелькнула. Потому что в тот миг… он не видел перед собой императора. Он видел Хосока — того самого мальчика, с которым они прятались в тени клёна, читали вслух древние стихи, спорили о глупостях, смеялись до слёз. И теперь этого мальчика больше не было. — Ты потерял его доверие, — пробормотал Юнги. — Доволен? Хосок задрожал. — Я не хотел, — прошептал он. — Юнги, я.. Голос его дрожал, будто он собирался упасть на колени. Юнги отвёл взгляд. Он чувствовал, как в горле встаёт ком. Он не знал, сможет ли снова смотреть на Хосока так же, как раньше. Но знал точно: в ту ночь, Хосок потерял не одного, а двух самых близких ему людей.

***

Юнги сосредоточился на службе. Он всегда был таким — упрямо собранным, точным, цепким. Он не просил о повышениях, не рвался вперёд, но каждый, кто работал рядом, рано или поздно понимал: если что-то должно быть сделано — это сделает Мин Юнги. Шаг за шагом — вверх по лестнице Императорской стражи. От рядового — до ответственного за внешний периметр, затем — за внутренний. Потом — за охрану в тронном зале. Ему доверяли. Его уважали. А значит, всё было правильно. С Хосоком он больше не общался. Не звал. Не писал. Не смотрел в глаза. Но продолжал — всё равно, как бы ни пытался отрицать это — наблюдать за ним. Издалека. Он видел, как годы изменили Хосока. Властный и холодный император. Вот кем он стал. Иногда Юнги ловил себя на мысли, что не знает, откуда Хосок черпает силы. И тогда же — почти всегда — вспоминал Ынбэ. Сын Хосока от Ынбэ — Сокджин — был копией своего папы. Всё в нём было от омеги: такие же нежные черты лица, спокойная улыбка, упрямо-ласковый взгляд. Упрямство у него, конечно, от Хосока, но походка — как у Ынбэ. И манера поправлять волосы со лба, и даже то, как он склоняет голову, когда вежливо слушает старших. А вот в Намджуне, сыне Хосока от Минёна, Юнги видел до боли знакомые черты. Мальчик был почти зеркальным отражением Хосока в детстве. Как будто сама судьба решила вырезать из него нового человека — похожего, но не такого. Юнги знал, откуда взялся этот ребёнок. Знал, как и почему. Знал, сколько боли, вины и утрат стояло за этим его появлением на свет. Но глядя на то, как Намджун весело смеётся, когда его подбрасывают, как потом — с годами — в нём прорастают книга за книгой, жест за жестом — Юнги невольно думал: возможно, вселенная всё же знает, что делает. Он часто задумывался об этом. Возможно, для того, чтобы один мальчик появился на свет, другой человек должен был пройти через предательство, пустоту, прощение. Возможно, чтобы что-то новое выросло — что-то старое должно умереть.

***

Юнги не искал слухов. Но иногда они находили его сами. Он возвращался через восточную галерею, когда услышал сдержанный хихот и шепот двух омег, выходивших из оранжереи. — …он был вчера, — произнес один. — Сегодня, наверное, позовут Кёнху. Император же никогда не зовёт кого-то дважды. — Да уж, — второй склонил голову. — И правда говорят, он добр, но… не позволяет никому ночевать в его покоях. Наверное, он храпит во сне и стесняется этого! Омеги захихикали. Юнги чувствовал, как изнутри начинает накапливаться глухая злость. После той ночи с Минёном… что с тобой произошло, Хосок?! Юнги развернулся и направился в сад. Именно туда. Потому что знал — Хосок всё ещё возвращается туда. В их прошлое. В ту часть себя, которую, возможно, ещё не растоптали. Мин нашёл его у старого дерева. Того самого, где Хосок когда-то прятал засушенные лепестки в шкатулке, думая, что никто не найдёт. Сейчас Хосок стоял, уставившись в траву, как будто там можно было найти что-то важное. На нём был лёгкая накидка, но даже она не скрывал его сгорбленную спину. Как будто тяжесть, которую он нес, давила на каждый позвонок. Юнги не выдержал. Он шагнул ближе и рывком схватил друга за ворот. — Ты сошёл с ума?! — прошипел он. — Новые омеги. Каждую ночь?! — Юнги… — Не смей оправдываться! Ты говорил, что любишь Ынбэ. Что он твоя жизнь! Это твоя любовь?! Хосок отшатнулся, но Юнги толкнул его в плечо. — Ты отвратителен. Ты не заслуживаешь ни его, ни любви вообще! Хосок резко поднял голову, и в его голосе зазвенело: — Я знаю, Юнги! Он шагнул вперёд, дернувшись, словно хотел ударить в ответ — но опустил руки. — Я знаю, что не заслуживаю Ынбэ! — его голос сорвался. — Поэтому я и не зову его больше. Но он всё равно приходит! — выкрикнул Хосок, а затем, будто слова вырвали у него что-то последнее, — …потому что он всё ещё любит меня. Говорит, что любит. Что я всё ещё его дом. Что он.. простил. Последнее он произнёс тихо. Почти беззвучно. Будто исповедался перед небом. Потом разжал губы — судорожно, отчаянно — и закрыл лицо руками. Он прислонился к дереву и медленно сполз вниз. Юнги смотрел на него. Ему хотелось ударить его снова. Хотелось кричать, что Хосок сам всё разрушил. Но в итоге он молча обнял Хосока за плечи. А императора словно прорвало. Он вцепился в рукав Юнги, как в спасательный якорь, уткнулся в грудь, и зарыдал. Юнги молчал. Он не простил. Но ненавидеть больше не мог.

*

Когда рыдания стихли, наступила тишина. — Знаешь, Юнги… Мне кажется, я не умею быть отцом. Хосок не просил совета. Он просто признался. Голосом того мальчика, что когда-то водил Юнги по потайным тропинкам сада. — Я… Я воспитываю их, как отец воспитывал меня. — Хосок тихо усмехнулся. — Наверное, я просто не умею иначе. Юнги молчал с минуту. Смотрел, как руки Хосока дрожат, как в плечах застыла тяжесть, от которой не так-то просто избавиться. — Может… стоит попробовать быть мягче, — произнёс он наконец. — Говорить, что гордишься ими. Обнимать. Слушать. Они ведь ещё дети. — Они почти достигли совершеннолетия, — ответил Хосок. — Думаю, уже поздно что-то менять. Юнги покачал головой. В голосе у него не было ни упрёка, ни злости. Только усталость и печаль, как у человека, который всё ещё хочет верить в перемены. — Никогда не поздно меняться в лучшую сторону. Никогда. Если ты сможешь стать для них кем-то… настоящим — не просто императором, а отцом — они потянутся к тебе. Хосок слабо засмеялся. Смех дрожал, будто и он сейчас развалится на части. — Вот ты умеешь, конечно, наставления раздавать… А сам, между прочим, до сих пор холост. Юнги пожал плечами. — Я просто ещё не встретил своего человека, — сказал он тихо, глядя на листья, шевелящиеся под ветром. — Или боишься, что полюбишь — и потеряешь, — пробормотал Хосок. И тут же насупился. — Прости. Не мне судить. Он посмотрел на Мина со слабой тенью прежней улыбки. — Знаешь… раз уж ты такой знаток в воспитании.. присмотришь за Намджуном? Юнги моргнул. — В каком смысле? — Я поставил его курировать младшую стражу. Он сам попросил. Хочет «набраться опыта». Хочет быть полезным. — Хосок чуть склонил голову. — А я… Я боюсь, что наломаю дров и там тоже. Юнги устало кивнул. — Ладно. Пригляжу. — Спасибо.

***

После разговора Юнги вышел на свежий воздух. Во дворе стояла тишина, тёплая и глухая, как после шторма. Солнечный свет падал косыми линиями, чертя длинные тени от резных карнизов. Где-то звенела вода в фонтане, но даже она звучала словно издалека, будто не из его реальности. Он свернул в сторону, где не было ни стражи, ни шумных разговоров, и присел у небольшого крыльца, почти скрытого виноградной лозой. Из внутреннего кармана он достал сложенную вдвое, чуть помятую стопку бумаги. Бумага была тонкой, матовой, почти прозрачной. Пальцы начали складывать её по привычке. Бумага послушно принимала форму. Первый журавль — потом второй. Третий. Юнги задумчиво поворачивал палочку между пальцами, наблюдая, как птицы медленно кружатся. Ветер шевелил бумажные крылья. Словно они действительно собирались взлететь. — Я думал, здесь никого не будет, — раздался голос за спиной. Юнги медленно обернулся. Перед ним стоял омега. Лёгкий шелк его одежды играл на ветру, подол был слегка испачкан землёй — видно, бежал. Взгляд был немного растерянный. Но не пугливый. Юнги изучал его несколько секунд. Что-то в нём было… странно притягательное. Спокойное. — Хотите, я уйду? — спокойно спросил Юнги. — Нет. Взгляд омеги упал на журавлей. — Это вы вырезали? Юнги кивнул, поворачивая палочку, чтобы птицы закружились. — Хотите попробовать? Омега замялся. — У меня, наверное, не получится… Это выглядит… сложно. — Тогда я покажу ещё раз, — ответил Юнги, протягивая ему чистый лист. — А если и после этого не получится? — Ничего страшного. Я покажу ещё раз. Всегда можно попробовать снова. Руки омеги приняли лист. Его пальцы дрожали. Бумага сложилась неловко, не под теми углами, не в тех изгибах: журавль напоминал скорее комок мыслей, чем птицу. — Простите… — пробормотал омега. — Я такой неумелый. — Всё в порядке, — повторил Юнги, мягко улыбаясь. — Я покажу ещё раз. На этот раз он складывал медленно. Плавно. Как будто это было дыхание. Неторопливое. Живое. И в какой-то момент — всё получилось. — Получилось, — прошептал омега, держа в ладонях крошечную птицу. — Правда получилось! Он рассмеялся — звонко, искренне, как смеются только те, кто ещё не разучился чувствовать счастье в мелочах. Юнги тоже улыбнулся. Он даже не заметил, как напряжение отпустило его. А потом — вдруг, почти как солнечный порыв — омега обнял его. Юнги вздрогнул. Он не знал, от чего именно — от неожиданности, от касания, от аромата… потому что в тот момент его окутал запах. Лилии. Пронзительные, прохладные. Как шёлк скользящий по коже. Омега резко отшатнулся. — Я… ой… простите. Это было… странно. Простите! — почти поклонившись, он скрылся за кустами. Мин растерянно смотрел ему вслед. Он не знал его имени. Не знал, кто он. Не знал, откуда. Но Юнги поймал себя на том, что ему хочется узнать. Он посмотрел на журавлика в своих пальцах. И подумал, что, возможно, в мире ещё остались вещи, не запятнанные политикой, болью и виной. Возможно, остались люди, которые просто смеются. И улыбаются так тепло, что хочется улыбаться им в ответ.

***

Воздух на тренировочной площадке был тёплым, тяжёлым. Он пах раскалённым камнем, оружейным маслом, потом, влажной травой за оградой и лёгким дыханием весны, которое начало пробиваться сквозь пыль и формальности дворцовой жизни. Сегодня рядом с Юнги стоял Намджун — прямой, собранный, с решительным лицом, легким румянцем на щеках и уверенностью, слегка опережающей возраст. — Хочешь поспорить, через сколько минут он начнёт давать указания всем вокруг, даже капитану? — раздался насмешливый голос Сокджина чуть поодаль. Юнги не отвёл взгляда от тренировочного строя. — Не спорю с теми, у кого всегда оказывается больше аргументов. Юнги замер. Этот голос он узнал сразу. Мин знал, что обернётся и увидит его. Так и произошло. — Капитан, позвольте представить, — вежливо сказал Намджун. — Первый принц Сокджин и омега гарема Чимин. Юнги медленно повернулся. И на какую-то короткую, искристую долю мгновения забыл, как дышать. Перед ним стоял тот самый омега, сотканный из тени листвы, запаха лилий и бумажных журавлей. Чимин тоже узнал его. — Мин Юнги, капитан младшей стражи, — сдержанно представился Юнги, отвешивая вежливый поклон. А внутри — пульсировал свет. Он поднял глаза и встретился с Чимином взглядом. И в этих глазах, распахнутых, немного смущённых, он увидел не просто вежливость. Там было нечто трепетное. И Юнги невольно подумал: если бы музыка могла смотреть, она смотрела бы так.

***

Юнги продолжал жить в отточенном годами ритме: подъём, тренировка, обход, приказы, отчёты, наблюдение. День за днём. Всё шло своим чередом. Только теперь, с некоторых пор, в этот ритм вплелось что-то иное. Он не знал, с какого момента стал ждать этого. Может, с того самого утра, когда, придя на плац раньше всех, услышал лёгкие шаги за спиной — и, обернувшись, увидел Чимина. — Я… просто пришёл посмотреть, — пробормотал омега, слегка поникнув, будто сам не знал, зачем пришёл. Но второго принца здесь всё равно нет, — хотел сказать Юнги. Но в итоге просто кивнул. Слишком сильно билось сердце. И с тех пор Чимин начал появляться на тренировочном поле всё чаще. Иногда он оставался в тени деревьев, иногда стоял у самой ограды. Он не мешал. Просто смотрел. Юнги не знал, в какой день Чимин появится. Но однажды понял: каждый раз, выходя на площадку, он в первую очередь скользит взглядом в ту сторону, где раскидывались кусты жасмина. И когда Чимин был там — сердце сжималось странно и глупо. А когда его не было… день казался тише. Иногда Чимин смотрел на него. Как если бы пытался угадать, о чём думает капитан. Юнги чувствовал его взгляд на себе — и каждый раз, поворачиваясь, ловил, как тот резко отводит глаза. Иногда прятал лицо за веером. Иногда — просто отступал в тень. Юнги не знал, как реагировать. Часть его, самая рациональная, велела отстраниться. Забыть. Не замечать. Но другая.. та, что хранила аромат лилий и помнила, как тёплые руки держали первого бумажного журавля, тянулась к этой хрупкой, зыбкой гармонии между взглядами. Иногда он хотел: подойти. Просто заговорить. Спросить: почему ты здесь, Чимин? Или, может: почему ты отводишь взгляд, когда я смотрю в ответ? Но каждый раз он выбирал молчать. А Чимин продолжал приходить.

***

Юнги стал капитаном в двадцать восемь. Он помнил тот день до мелочей. Жара плавила дворцовые стены, и даже тени в коридорах казались измождёнными. Придворные смотрели на него с лёгким прищуром — не злобным, но и не благосклонным. Словно на что-то несвоевременное.

*

— Ты хмуришься, Мин, — произнес Хосок, даже не взглянув на Юнги. Юнги кашлянул. — Я думаю…это было поспешное решение. — Что именно? — Назначение меня капитаном Императорской стражи. Хосок обернулся. Юнги отвёл взгляд, чувствуя, как губы сами сжимаются в тонкую линию. — Просто… я не знаю, правильно ли это. Так не принято. Чиновники будут… — он запнулся. — Сомневаться. — Пусть сомневаются. Юнги выдохнул. И подумал, не в первый раз: что же это за человек — тот, кто стоит перед ним? Иногда в Хосоке проглядывал Чон Хенджин — властный, холодный, как выточенный из гранита силуэт. Иногда — тот мальчишка из сада, тот, что смеялся до икоты. Будто два лица — две тени, наложенные друг на друга, и сам Хосок ещё не знал, какой из них подходит ему по-настоящему. И всё же — именно в тот день Юнги вдруг почувствовал: Хосок, возможно, впервые пытается не быть ни тем, ни другим.

***

Вечер в императорском дворце опускался неспешно, не желая потревожить устоявшийся порядок вещей. Свет от фонарей отражался в полированных мраморных плитах, и редкий ветерок едва шелестел в садах, где клёны начали сбрасывать свои алые листья. Западная зала была неофициальной территорией императора. Здесь не заседали советники, не собирались послы. Это был полутёмный кабинет с высоким сводом потолка и запахом сухого пергамента, где велись дела, о которых не писали в дневниках летописцев. Хосок не обернулся, когда Юнги вошёл. — Запри дверь. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в этой тишине. — У меня есть задание для тебя. Хосок прошёл к столу и достал из шкатулки несколько листов бумаги. Одни были наполовину исписаны, другие содержали сухие, кодовые строки: “Запрос на поставку зерна”, “финансовый отчёт за третий лунный цикл”, “согласование распределения руды”. — Я подозреваю, что в казне дыра. Цифры не сходятся. Несколько поставок оформлены задним числом. Некоторые выплаты — прошли мимо казначея. — Хосок бросил взгляд на бумаги. — Я хочу знать: кто. Когда. Сколько. Он взглянул на Юнги. — Мне нужен человек, которому я могу доверять. Мин склонил голову. — Я должен провести секретное расследование? Хосок кивнул.

***

Каждое полнолуние стало для Юнги не только меткой времени, но и неофициальным днём отчёта. Дворец засыпал, мерцая в лунном свете, а в покоях императора, под тяжелыми резными балками и среди теней, двое мужчин сидели друг напротив друга. За их совместными ужинами Юнги почти не ел. Вместо этого он пил вино, чтобы смочить горло перед следующими словами. А слов у него всегда было немало. Расследование Мин начал с малого — с росписей. Он поднял отчёты из архивов на пятилетие назад и начал сравнивать даты, подписи, разницу в расходах. Копии из казначейства он сверял с записями из логистической службы, а потом — с тем, что отмечали поставщики на въездах во дворец. Почти сразу он понял: в документах — десятки несостыковок. Но ни одной слишком явной. Кто-то работал умно. Системно. С запасом на ошибки. Юнги начал выстраивать список лиц, имеющих доступ к казне. Он записывал каждое имя, связанное с управлением двора: от старших распорядителей и казначеев до слуг, способных подделывать подписи на пропусках. Он смотрел не только на их посты, но и на их личную жизнь. Кто, откуда. Какие расходы. У кого новый дом. Он не раз ловил себя на мысли: это не расследование. Это — тончайшая хирургия, где каждый неверный надрез может вызвать лихорадку. Иногда Юнги сидел ночами, с бумагами, свечами и планами императорских кладовых, выискивая, кто куда входил, кто выходил, кто мог сказать «я всего лишь перепутал печать», — и остаться безнаказанным. Сон перестал быть частью жизни. Даже когда Юнги ложился в постель, закрывая глаза, разум продолжал работать: он представлял себе коридоры, имена, лица, цифры. Его тело просыпалось в три, в четыре утра, как по тревоге. Вскоре Мин начал пить снотворный отвар. — Ты плохо выглядишь, — заметил однажды Хосок, подливая ему вина во время одного из ужинов. — Ты совсем не спишь? — Сплю. Иногда. — Юнги пожал плечами. — Когда могу позволить себе не думать. Хосок не стал дальше давить. — Что у тебя? Юнги развернул небольшой лист, на котором были пометки мелким почерком. — Советник Шин. Слишком стабильный рост расходов за последние три года, не соответствующий его официальному жалованию. Его сын замужем за племянником замминистра снабжения. Брак заключён через два месяца после назначения замминистра. Хосок напрягся. — Доказательства? — Прямых нет. Но он выдал разрешение на списание поставок двух партий шелка с «утерей в пути», хотя склад получал их в полном объёме. Есть копии грузовых записей. Император молчал. — Кто ещё? — Казначей Ан. Его подпись стоит на всех тех поставках, где дата не совпадает с внутренними записями. Трое писарей подтвердили: он регулярно заходит в архивы один, якобы «для сверки». Хосок провёл рукой по лицу. — Ты делаешь невозможное, Юнги. Юнги устало усмехнулся.

***

Шли недели. Каждое полнолуние — новый ужин. Новый список. Новые связи. Юнги продолжал работать над секретным поручением императора. Он давал стражникам задания, которые выглядели рутинными, но на деле открывали целые сети: кто с кем говорит в коридорах. Кто покидает дворец под покровом тумана. Кто в столичных трактирах оставляет слишком щедрые чаевые, будто деньги для него — нечто лишнее. В тот день, когда всё должно было быть как всегда — вечерний ужин при полной луне и очередной список имён и связей — небо было затянуто сизыми облаками, как перед бурей. Внутри Юнги что-то зудело: сегодня что-то произойдёт. Он проснулся до рассвета. Заглянул в арсенал. Проверил расписания смен. До полудня Мин работал в архивной комнате. Сравнивал подписи в финансовых отчётах, вновь и вновь перечитывал распоряжения и накладные. Он уже научился ловить фальшь — крошечные отклонения в изгибе буквы, мелкую дрожь чернил, вызванную неуверенностью или... страхом. Затем он вернулся в свой кабинет. Именно тогда он заметил, что один из свитков пропал. Тот, где были данные о советнике Ёне, чьи подписи и приказы он связывал с хищениями средств из казны. Юнги вытащил все ячейки. Перевернул футляры. Никаких следов. В начале седьмого Юнги понял, что не успевает. Он должен был быть у императора — как всегда, в вечер полнолуния. Но вместо этого — он ползал по своему кабинету, как по полю боя. Капитан выхватил лист и быстро нацарапал короткую записку: «Ваше Величество, прошу извинить. Возникли срочные дела. Прибуду к девяти. Ужинайте без меня. — Мин Юнги». Он отдал её слуге, приказав немедленно отнести в личные покои императора. А потом вернулся к поискам. Юнги не считал времени. Только когда вечерний свет сменился глубоким сумраком, а сквозь окно начали лезть блики факелов снаружи, он почувствовал укол отчаяния. Может, советник Ён узнал? Может, он был в кабинете? Может, в тот день, когда я встречался с Хосоком в саду? Мин уже собирался всё бросить и идти к императору, когда его рука случайно задела стопку списанных черновиков. Один из них оказался толще остальных. Под ним, между слоями пергамента, выступал крошечный угол знакомой бумаги. Сердце кольнуло. Он достал её. Свиток был здесь всё это время. Юнги выдохнул. Проверил печать. Всё было на месте. Мин взглянул на часы. Было почти девять. Он поспешил к покоям императора. Императорский стражник у дверей бормотал что-то невнятное: «Он... он не откликается, господин капитан… Кажется, что-то не так…» Юнги ворвался в покои. Комната пахла жаром. Хосок лежал в постели едва дыша, пока с губ стекала пена. Пустой флакон катился по полу, отражая свет, как последняя капля вечера. Юнги бросился к нему. — Лекаря! Быстро! Немедленно!

***

К счастью, плотный ужин задержал поступление яда в кровь, что и спасло императора. Лекарь выпрямился с натужным вздохом. Его лицо блестело от пота. На полу стоял таз с мутной водой — последствие промывания. Император был бледен. Губы обветрились, а веки опустились тяжело, будто от одного взгляда на свет могла заболеть голова. Но он дышал. И это было главное. Юнги стоял у окна, сжимая в руке злополучный флакон. Холодное стекло хрустело под пальцами, как будто ещё немного, и он разлетится на тысячи осколков. Яд. Покушение. Кто-то хотел убить императора. Во дворец сегодня не заходил ни один чужак. Ни одного приглашённого посланника. Значит… Убийца — кто-то среди своих. — Я найду его. Я сам вытащу эту гниль из стен дворца. — Нет, — слабый голос Хосока не потерял ни капли власти. — Ты продолжай заниматься тем, что я тебе поручил. Юнги резко обернулся. — Что? — Поиском отравителя займётся гильдия наёмников. Юнги фыркнул. — Какая ещё гильдия? Это покушение на жизнь императора! Это не политическая возня и не случайная подмена! Расследовать это преступление — моя прямая обязанность! — Твоя прямая обязанность — выполнять приказ императора. И я приказываю тебе: отправить запрос в гильдию. Пусть пришлют лучших. Юнги сжал кулаки. Он с трудом сдерживал раздражение, страх, злость. Всё внутри требовало: самому, срочно, сейчас. Но как он мог ослушаться приказа императора? Мин шумно выдохнул. — Гильдия, значит… Хосок приподнялся на подушке. — Не переживай, Юнги. Я слышал, эта гильдия — одна из лучших. Некоторые из моих придворных пользовались их услугами. И говорят, там есть пара весьма… талантливых людей. Юнги отвернулся к окну. — Где, кстати, твой дегустатор? — Ты не поверишь, — Хосок усмехнулся. — Он тоже отравился. Но не ядом, а тухлым пирожком, что схватил до прихода ко мне. Теперь валяется в лазарете с животом, как надутый барабан. Юнги вздохнул. — Ладно. Отправлю запрос в эту грёбаную гильдию.

***

Ночь над дворцом сгустилась, как чернила в воде. Тени растекались по мрамору, шепча свои истории. Юнги шёл быстрым шагом, не замечая, как прохладный воздух обжигает лицо. Он спустился в северное крыло, в старую канцелярию, где держали зашифрованные документы и вели внешние связи. Мин взял массивную бронзовую печать с выгравированным гербом императорской стражи, приложил её к особому листу и написал:

По приказу Его Величества Императора, срочно отправить в императорский дворец лучших агентов гильдии.

Код «чёрное золото».

Он сложил письмо, запечатал сургучом и вызвал посыльного. — Отнеси гонцу. Пусть летит на чём угодно, хоть на козе, но чтобы уже к утру был ответ. — Слушаюсь, капитан.

*

Вернувшись к себе, Юнги попытался заснуть. Бесполезно. Он тихо выругался, встал и прошёлся по комнате. За окном полная луна поднималась над крышами, сияя, как глаз незримого врага. — Раз уж Хосок хочет, чтобы я продолжал своё расследование, ну и пускай. Мин сел за стол. Начал делать пометки. Соединять связи, даты, места. Открытые и тайные встречи. Финансовые пересечения. Он делал это молча, методично, со сдерживаемой яростью. Пока гильдия займётся поиском отравителя, я доберусь до корня всей этой гнили императорского двора. И в этом пламени упрямства, между строк и мыслями, он не заметил, как наступил рассвет.