44

Тепло ночи не приносило облегчения. Воздух во дворце стоял тяжёлый, особенно сейчас — затянутый тонкой дымкой магнолий, уже уходящей из памяти. Сокджин шёл медленно, взвешивая каждый шаг. Под полой широких одежд у него были спрятаны два кувшина вина — красное, выдержанное, с горьким привкусом черемухи. Любимое вино Намджуна. И всё же… рука дрожала. Страх внутри тянул его назад. Но сердце толкало вперёд. Сквозь сумрак, сквозь сомнения, сквозь эхо собственной трусости. Он вспомнил, как ещё утром попрощался с Хираи. «Расскажите ему о своих чувствах. Перестаньте бежать от правды и позвольте себе быть счастливым.» Сокджин пообещал подумать. И думал. Целый день он набирался смелости. Целый день он избегал Намджуна, гадая какой была реакция брата на новость о том, что Хираи уехал из дворца и нет больше у Сокджина омеги в личном гареме. Обрадовался ли он? Сокджин надеется, что да. Ведь это значило бы, что Намджуну не все равно. Что чувства взаимны. — Чувства... Слово вырвалось легко, с горькой усмешкой. Но какой же это на самом деле груз. Камень, который Сокджин нёс на спине годами. Намджун наверняка всё это время верил, что я выбрал другого. Что я отдал сердце тому, кто никогда его не держал в руках. Знал бы ты, что я прятал своё сердце, потому что оно принадлежало лишь тебе, Намджун. Сокджин остановился на повороте. Мягкий свет фонаря дрожал в углу коридора. Принц смотрел на него, как на последнее предостережение. Как на вопрос: Ты уверен? Нет. Он не был уверен. Но если я не признаюсь в чувствах сейчас, то потом.. уже никогда. Сокджин остановился у двери. Стража стояла поодаль. По приказу Намджуна — не подходить близко. «Ненавижу, когда вечно дышат в спину.» Сокджин провёл пальцами по дверной раме. Кожа на кончиках пальцев была холодной. Но сердце пылало. Глубокий вдох. Медленный выдох. Я не знаю, простишь ли ты меня. Не знаю, поверишь ли. Но я пришёл. Я здесь. И я больше не хочу быть немым героем этой трагедии. Сокджин постучал в дверь.

*

— Джин?.. Голос Намджуна звучит хрипло, словно он только что проснулся, хотя, скорее всего, не спал вовсе. Он стоит босиком, в полурасстегнутом хаори. В темноте его глаза кажутся особенно глубокими. И в них Сокджин читает вопрос. «Почему ты пришел?» Он молча заходит внутрь и ставит кувшины на низкий столик. — Выпьешь со мной, Джун-а?

*

— Хираи… уехал сегодня. Вино обжигает горло, когда Сокджин залпом выпивает первую чашу. Он чувствует на себе взгляд Намджуна. — Император разрешил ему вернуться домой в Прибрежное. К младшему брату. Молчание падает между ними, как чаша, треснувшая посередине. — И тебе… грустно из-за этого? Сокджину захотелось рассмеяться. Очередная чаша с вином опустошается в один миг. Вот так это выглядит, да? Будто я страдаю, потому что потерял Хираи? Сокджин не успевает оправдаться, заговорить, рассыпаться в словах. Потому что Намджун опережает его. — Я рад, что он уехал. Намджун молча наливает себе ещё вина. Слишком щедро — до самых краёв. Тёмная жидкость проливается, оставив алые пятна на дереве. Один жадный, отчаянный глоток. Второй. Плотина треснула. — Знаешь… я не просто рад, Джин. Я чертовски счастлив. До омерзения. Потому что я больше не могу… не могу, слышишь? Дрожащие пальцы на чаше сжимаются добела. И даже в тени ресниц мелькает что-то слишком яркое, чтобы быть просто раздражением. — Скажи… ты пришёл ко мне, потому что скучаешь по нему? Потому что хочешь вылить вино и горе в меня, как в старую чашу, которую не жалко разбить? Намджун больше не фильтрует свои слова. Он жмурится, обнажая перед ним свои мысли, свою боль и свое израненное сердце. Но взглянуть на выражение лица Сокджина все равно не хватает смелости. — А что насчет меня? Кто я для тебя, Джин? Всего лишь глупый младший брат, которому можно поплакаться об ушедшей любви? Стена, об которую ты можешь оттолкнуться, чтобы падать дальше в объятия омег? Намджуну хочется плакать. Сокджин до сих пор не произнес ни слова и от этого только хуже. А может и нет. Ведь Намджун ещё не все высказал. Даже если он позже обязательно пожалеет, когда это признание разрушит их взаимоотношения. Он больше не может делать вид, что не любит Сокджина. И если брат его отвергнет, Намджун просто утопится в вине и сожалениях. Но сейчас он намерен донести всё то, что скрывал все эти годы. — Это так глупо, но я ненавижу Хираи. Именно его ты впустил в свое сердце. Именно ему ты позволил прикоснуться к тебе. Намджун замолчал, глядя в чашу, как будто всерьёз собирался утонуть в её багряной глади. Вино в ней дрожит, отражая мерцающий свет и нестерпимую боль. — Я возненавижу любого, кто удостоится этой чести. Если это буду не я — я сойду с ума. Слова с силой вырываются из уст, как рваная лента боли — резкие, горькие, вырванные из самого сердца. Намджун выпивает залпом уже неизвестную по счету чашу вина. Он облокачивается о стену, пряча лицо в тени, и только по его прерывистому дыханию можно понять, что внутри него разливается невыносимая горечь. А потом Намджун глухо смеется. Он не смотрит на Сокджина. Потому что знает — если поймает взгляд, в котором даже на миг отразится жалость, он не переживёт этого. — И знаешь, что самое обидное? По щекам стекают слезы. Намджун прикрывает глаза. — Всё это не имеет смысла. Ведь завтра ты всё равно забудешь о моих словах. Сокджин смотрит на Намджуна. На его мокрые щёки. На плечи, что подрагивают от невыносимой тяжести чувств. На глаза, в которых полыхают и гнев, и отчаяние, что сердце Сокджина болезненно сжимается. Я делал ему больно. Годами. Молчанием. Трусостью. Слепотой. Сокджин проводит ладонью по лицу, желая сбросить с себя кожу прошлого. Но вина не уходит. А вино отказывается давать ему обещанное притупление. Напротив — он чувствует каждый отголосок боли, каждый нерв. Сокджин касается щёки Намджуна губами. Там, где бежат солёные дорожки горячих слёз. Один лёгкий поцелуй. Тихий, как покаяние. — Не забуду. И не забывал. Растерянный, ослеплённый надеждой взгляд драконьих глаз впивается в Сокджина. А Сокджин уже целует другую щёку. — Я помню ту ночь, где ты целовал меня, Джун. Помню, как замер воздух, когда ты дотронулся до моих губ. Я солгал, когда сказал, что забываю всё, будучи пьяным. На самом деле я вспоминал каждую деталь. Я просто не знал, как жить с этим. Мне было страшно. Если бы я признал, что это всё было взаправду… — он глухо усмехнулся, — я бы не смог жить, и дальше притворяясь, что мне достаточно быть тебе всего лишь братом. Сокджин смотрит на Намджуна. — Ты не просто моя любовь. Ты мой дом. Ты весь мой мир. Я задыхаюсь без тебя, Джун. Я существую, только когда ты рядом. Он огладил ладонью щеку Намджуна, и на миг оба замерли в тишине. — Я не пришёл сюда из-за Хираи. Ты правда считаешь, что я принёс твоё любимое вино, думая о другом мужчине? Я пришёл… потому что ты моя боль и моя надежда. Моя потеря и моё спасение. Я пришёл, потому что больше не могу жить, делая вид, что тебя нет в каждом моём вдохе. Сокджин целует его в скулу, ближе к губам. Он замечает, как дыхание Намджуна учащается. — Я люблю тебя. Чёрт возьми, я люблю тебя, Намджун. Не как брата. Не как принца. А как моего возлюбленного, которого хочу держать за руку и больше никогда не отпускать. Кого хочу будить по утрам. С кем хочу злиться, спорить, целоваться, дышать, жить. И наконец… он вновь чувствует сладкий вкус таких любимых губ. Намджун не шевелится. Это всё правда?.. Сердце бьётся с болезненной яростью. Намджун не верит, что больше не нужно защищаться. Что боль, которую он носил как броню, больше не спасение, а тяжесть. Что он… может быть счастлив. Когда губы Сокджина накрывают его губы — нежно, с трепетом, будто он был священен — Намджун взрывается изнутри. Он задыхается от любви, что наконец прорвалась наружу и сожгла его заживо. — Я… я думал, — Намджуну до сих пор трудно поверить в происходящее, — что буду тебя любить, пока не умру. Что никогда не скажу этого вслух. Что это будет моя пытка, моя тайна, моя песня, которую никто не услышит... Он касается пальцами губы Сокджина, которую столько раз хотел поцеловать ещё раз, но не смел. — Люблю тебя. Я люблю тебя, Сокджин. Я хочу злиться на тебя за то, что ты молчал. Хочу тебя ругать и одновременно целовать, пока не заболит сердце. Губы Намджуна жадно целуют Сокджина вновь, как утопающий хватается за воздух — отчаянно, горячо, глубоко. И между каждым поцелуем — слова. Разорванные, с надрывом, с огнём: — Джин, ты… ты мой грех и моя молитва. Моё благословение. Моя проклятая слабость. Моё солнце. Моё спасение. Моя душа. Моё сердце. Намджун вплетает эти слова в губы Сокджина и сам дрожит от того, как легко, как безумно правильно это звучит. Сокджин гладит его лицо, пальцами следуя за мокрыми дорожками слёз. — Мне не нужны омеги, Джун. Только ты. И только ты. Я хочу быть твоим. Хочу быть телом в твоих объятиях. Днём в твоём рассвете. Сном в твоих ладонях. Губы находят друг друга снова и снова. Пока оба принца не забывают, где ночь, где стены, где когда-то так долго жила боль, которую ныне заменяют жар тел и это неистовое, такое запретное и сладкое, взаимное «люблю».

***

Лежать на груди Намджуна приятно. Сокджин убеждается в этом по собственному равномерному, почти сонному дыханию и спокойствию в душе, но каждый раз, когда Намджун нежно гладит его по спине — вдоль позвоночника, выше, до самого загривка — он покрывается мурашками от переизбытка чувств. Как будто этого мало, Намджун то и дело опускает голову, чтобы поцеловать Сокджина в висок, в макушку, в лоб. А Сокджин поднимает голову и тянется к нему, чтобы получить бесконечно нежный поцелуй в губы. Намджун смотрит на него, словно Сокджин не просто мужчина, а вся его жизнь, воплощённая в теле, которое он хотел не просто целовать, а почитать, оберегать, защищать и любить до последнего вздоха. — Я вдруг подумал, — тихо бормочет Намджун, запуская пальцы в мягкие волосы Сокджина, — если бы кто-нибудь несколько лет назад, сказал мне, что однажды я буду лежать в собственной постели, целуя тебя, зная, что ты мой… — он усмехнулся, — я бы обозлился на этого человека за то, что посмел дать мне ложную надежду. — То есть… ты влюблён в меня уже несколько лет? — Если быть точным, это началось ещё в детстве, — отвечает Намджун, вглядываясь в лицо Сокджина. — Но по-настоящему понял я это в тот день, когда папа заявил, что однажды у меня будет гарем из омег. Я тогда лежал на этой самой кровати и пытался представить омег дворца. Ни один образ не задерживался. Ни одно лицо не казалось правильным. Ни одно тело — желанным. А потом… я подумал о тебе. Сокджин покраснел. — Подумал и.. всё? Намджун смотрит на него в упор. — Не только. Я касался себя, думая о тебе. Сокджин чувствует, как под ним в теле Намджуна пробегает дрожь. Чувствует, как между ними нарастает пульсирующее напряжение. Жар. Что-то очень древнее и очень настоящее. И он ощущает возбуждение Намджуна, обнажающее его желание без слов. Сокджин сглатывает, слегка ёрзая на Намджуне. — Расскажи… — просит он. — Что ты делал, когда думал обо мне? Намджун задыхается. Возбуждение Сокджина упирается ему прямо в бедро и, чёрт, это сводит Намджуна с ума. — Ты правда хочешь услышать? — голос шелестит подобно шелку, натянутому до предела. — Потому что если я начну, то не остановлюсь. Сокджин кивает. — Я представлял, как твои пальцы гладят моё тело и опускаются ниже… — его дыхание становится тяжелее, — а потом.. ты наклоняешься, и твои губы касаются моего естества. Воздух словно раскалён от феромонов — горечавка и ладан сплетаются в невыносимо сладкий, дурманящий шлейф. Намджун выдыхает слова прямо в кожу Сокджина. — Я представлял то, как ты кладёшь ладонь мне на живот и давишь, приказывая мне не двигаться. Представлял как ты мучаешь меня — как медленно облизываешь головку, а потом замираешь, глядя на меня. А я умолял бы тебя, Джин. Я клялся бы тебе всем, что у меня есть, лишь бы ты продолжал. Сокджин с шумным выдохом прижимается ближе. Он чувствует, как сердце Намджуна бьётся прямо под его щекой — быстро, неровно, так же как и его собственное. Как будто два мотора работают в унисон, разогревая воздух до предела. Намджун закрывает глаза и прижимается лбом к макушке Джина, стараясь не потерять себя в нарастающем жаре. — Я едва дышал, представляя, как толкаюсь тебе в рот… как твои пальцы сжимаются на моих бёдрах… как я сгораю под тобой. Сокджин медленно поднимает голову. И целует Намджуна так, будто всё сказанное переплавилось в желание. Их губы находят друг друга легко. Намджун тихо стонет в его губы. Тела двигаются навстречу, тепло, которое разгорелось между ними, уже не остановить. — Я хочу это сделать, — шепчет Сокджин, опускаясь ниже, — так, как ты представлял. Он проводит пальцами по телу Намджуна, переписывая его воспоминания своим теплом и превращая грёзы в реальные прикосновения. Намджун запрокидывает голову. Из его горла вырывается глухой, сдавленный стон. — Джин… И в этом звуке вся его мольба, благодарность, благоговение, разгорающееся желание. Сокджин улыбается, чувствуя, как живот Намджуна напрягается под его пальцами. — Не двигайся, — приказывает он почти игриво. Его ладони ложатся на бёдра Намджуна, обрамляя его, как оберег. Сокджин вглядывается в него снизу вверх и это взгляд того, кто не просто любит, а знает: сейчас он дарит другому часть своей души. Затем он касается головки такого желанного члена губами. А Намджун теряет дар речи. — Вот так?.. — Сокджин спрашивает, продолжая кружить языком вокруг влажной головки. — Да… Чёрт, Джин-и… именно так… — Намджун весь дрожит, как натянутая струна. — Всё, о чём я мечтал… ты воплощаешь… сейчас… Каждая ласка горячего языка и мягких губ кажутся Намджуну пыткой и раем одновременно. Стоны Намджуна становятся для ушей Сокджина музыкой этой ночи. Он ощущает, как Намджун сдерживается. Как пальцы его сжимают простыни. Как грудь трясётся от перехваченного дыхания. — Не… не останавливайся, прошу, — просит Намджун охрипшим голосом. И Сокджин ускоряется. Он берёт глубже. Быстрее. Сквозь волосы, падающие на лоб, Сокджин замечает, как бёдра Намджуна напрягаются. Как его тело становится струнной арфой, готовой лопнуть от напряжения. А потом… — Джин… я… — Намджун стонет его имя, как молитву. Как рыдание. Как освобождение. Оргазм настигает его, как волна шторма. А Сокджин принимает всё. Затем облизнувшись, медленно проводит тыльной стороной ладони по губам. — Получилось так, как ты мечтал? — прошептал он с лёгкой улыбкой. Намджун кивнул. — Нет, — пьяная улыбка растягивается на губах. — Гораздо лучше. Намджун тянет его к себе и поцелуй теперь совсем другой — нежный, глубокий, благодарный. Но в следующую секунду он меняет их местами, укладывая Сокджина на спину. Сокджин думал, что Намджун накроет губами пульсирующую головку, такую набухшую, что было больно от одного взгляда. Он почти ждал этого, но Намджун опускается ниже. — Джун?.. Ответом становится лишь жаркий выдох и… поцелуй в тугое колечко мышц. Сокджин инстинктивно сводит бёдра, но Намджун крепко держит его, не давая ему закрыться. — Просто... доверься, — шепчет он, прежде чем вновь вернуться губами туда, где вся суть Сокджина сгорает от смущения и желания. Сокджин чувствует, как язык Намджуна двигается не только поверхностно. Он... входит. Плавно, глубоко. И — боже — там внутри язык касается комочка нервов, от чего весь позвоночник изгибается дугой. Губы и язык Намджуна там ощущаются так запретно, так пошло и грязно… но вскоре стоны срываются с губ Сокджина уже бессознательно. — Ах… — он сам толкается бёдрами навстречу, предаваясь наслаждению. Намджун чувствует, как Сокджин сжимает его волосы, как теряется в этих ощущениях, как смущается, но не отталкивает. И Намджун ускоряет ритм, не оставляя ему шанса на спасение. Сокджин задыхается. — Быстрее... пожалуйста… Джун, быстрее… Пальцы Намджуна ложатся на горячий, пульсирующий, безумно чувствительный член. И начинается пытка. Сразу с двух сторон. Сокджин не знает, как выжить в этом безумии. Он судорожно сжимая волосы Намджуна, буквально насаживается на его язык. Грязно, стыдно, прекрасно. — Джун... я... сейчас... Крик застревает в горле. Сокджин выгибается дугой, закатив глаза, кончает себе на живот и грудь. А Намджун слизывает всё с живота, с груди, с чувствительной головки, не оставив ни капли, словно нет ничего вкуснее. Он целует, облизывает, впитывает в себя каждую каплю, пока Сокджин дрожит под ним, осыпаясь звёздами и потом. Затем целует его в губы, и Сокджин чувствует… себя. Свой вкус. Свой стыд. Своё желание. Свою любовь. И ему.. как никогда хорошо. Пальцы Намджуна медленно скользят по бокам Джина, спускаясь ниже. А потом — он осторожно прижимается к нему бедрами, и Сокджин чувствует, как головка члена Намджуна трётся в то самое место, где всё ещё ноет сладкая чувствительность. — Джин… — шепчет Намджун, прижимаясь губами к его шее, — … я буду нежным. Обещаю. Не причиню ни боли, ни дискомфорта. Только удовольствие. Обещаю сделать тебе очень хорошо. Позволь мне.. Сокджин задерживает дыхание. Он только что кончил от языка Намджуна внутри себя и теперь мысль о том, как будет ощущаться его член там, где толкался язык.. Эта мысль будоражит и возбуждает его с новой силой. — Тогда… сдержи свои обещания.

*

— Джин, — шепчет Намджун, целуя его в висок, — встань на колени… вот так… на четвереньки. Сокджин послушно повинуется, откидывая волосы со лба. Простыня шуршит под коленями, и матрас мягко пружинит под их движениями. Намджуна тянется к прикроватной тумбе и достаёт из ящика маленький флакон масла с чем-то благоухающим. Сокджин слышит, как пробка масла щёлкает и в следующий миг скользящие, теплые пальцы раздвигают ягодицы Сокджина и мягко смазывают вход. — Вот так… — шепчет Намджун, — чтобы тебя не растерзало оттого, как сильно я тебя хочу. Он обильно покрывает маслом себя, и Сокджин слышит это хлюпающее скольжение по твёрдому стволу. Намджун входит в него медленно, буквально миллиметр за миллиметром. Сокджин сжимает пальцы в простынях. Его анус жжёт от растяжения, тело пытается привыкнуть, но Намджун продолжает, на грани между терпением и жаждой. — Почти… — шепчет Намджун, проводя рукой по спине Сокджина, — почти… Когда он входит полностью, упирается лбом в лопатку Сокджина и сдавленно стонет. — Боже… ты такой узкий, Джин… внутри тебя так… так хорошо… Непривычное давление заставляет Сокджина зажмуриться. А потом Намджун начинает двигаться. Медленно. Терпеливо. И каждое движение подобно волне — от боли к удовольствию, от растянутости к сладости. В какой-то момент он задевает тот самый комочек нервов, и Сокджин стонет. — Да.. — шепчет он, — сделай так ещё раз… Член Намджуна продолжает задевать его изнутри там, где всё вспыхивает искрами. Он медленно ускоряется. Плавные толчки становятся мощнее. С каждым движением боль растворяется в волнах удовольствия, пока не остаётся только одно: нарастающее безумие. — Ты слышишь, как мы звучим, Джин-и? — Намджун целует его в шею, — эти шлепки, когда я в тебя вхожу. Черт.. Хочу слушать эти звуки вечно. Одной рукой он разводит правую ягодицу Сокджина и смотрит на то, как его член входит и выходит из податливой дырочки, хлюпая и сжимаясь вокруг ствола. И, возможно, вина Намджун выпил действительно слишком много. Потому что речь свою он снова перестает фильтровать. Он наклоняется, прижимаясь грудью к спине Сокджина, и шепчет прямо в ухо: — А представь, если нас застукают… Первый принц стоит на коленях, пока его младший брат жадно трахает его сзади. Какой это был бы шок. Намджун снова входит до упора. Затем подхватывает его за талию и грудь, с силой притягивая к себе. Сокджин оказывается на коленях, прижатый спиной к его груди. Одной рукой Намджун давит ему на живот, второй сжимает горошинку соска. Он продолжает вбиваться в Сокджина. Каждый толчок отдаётся глубоко внутри, отчего Сокджин стонет всё громче. — Тише, Ваше Высочество, — Сокджин уверен, что Намджун нагло ухмыляется. — Так хочется, чтобы все услышали, как ты стонешь на моём члене? Сокджин медленно оборачивается, ловя его взгляд. В глазах Намджуна — целое пламя, в котором он сам горит без остатка. Сокджин стонет ещё громче. И тогда Намджун целует — жадно, шумно, почти грубо. Язык толкается в его рот, как и его член — жадно, глубоко, не останавливаясь ни на секунду. Поцелуй глушит стон, но всё внутри пылает. Толчки становятся быстрее. Жестче. Давление на живот усиливается — так глубоко, так точно, как будто Намджун точно знает, где Сокджин сломается. Затем его рука скользит вниз. Он обхватывает член Сокджина и начинает размашисто двигать рукой. Сокджин содрогается от подступающего оргазма и вскоре, издав высокий, захлёбывающийся стон, он кончает снова. Сперма выстреливает в ладонь Намджуна. Намджун продолжает двигаться внутри, всё быстрее, всё глубже, пока Сокджин ещё дёргается от оргазма. Он выдавливает последние капли спермы из уже опадающего члена и подносит запачканные пальцы ко рту Джина. — Открой ротик, Джин-и, — от одного ласкового шепота Намджуна Сокджину хочется стонать. Сокджин покорно обхватывает его пальцы губами и липкая субстанция касается горячего языка. Намджун тут же целует его, разделяя эту сладость на двоих. — Ты извращенец, — хрипит Сокджин, облизав губы. В следующий толчок Намджун целится идеально — так, что Сокджин выгибается, не сдержав громкий стон. — Джин-и… любовь моя, — говорит Намджун с почти нежной насмешкой. — Ты и правда не умеешь быть тихим, когда я в тебе. «Любовь моя». Сокджин смущается от того, как это прозвище звучит из уст Намджуна — интимно, искренне, как будто тот давно хотел его так назвать. И, чтобы не выдать своих чувств, он упрямо бурчит: — Умею. Глаза Намджун опасно сверкают. — Да неужели? Он не даёт Сокджину опомниться — откидывает назад голову и громогласно зовёт: — Стража! Сокджин в ужасе замирает. — Намджун… ты… ты ненормальный! Он пытается отстраниться, но Намджун удерживает его, не давая соскользнуть с члена, и продолжает медленно, томительно двигаться в нём. Снаружи раздаются быстрые шаги и голос: — Мы здесь, Ваше Высочество! Намджун вгоняет член в Сокджина, задевая чувствительную точку. Сокджин едва сдерживает себя, чтобы не застонать в голос. — Принесите что-нибудь из кухни, — спокойно, с показной невозмутимостью отвечает Намджун, продолжая насаживать Сокджина на свой член. — Мы тут с моим братом немного..проголодались. Он скользит ладонью по перепачканному спермой члену Сокджина, и облизывает пальцы. При этом Намджун не перестаёт лениво двигаться внутри него. Сокджин, дрожа, закрывает ладонью рот. — Да, Ваше Высочество. — Оставьте потом еду под дверью, — добавляет Намджун, прикусывая мочку уха Сокджина. — И можете возвращаться на свои посты. Когда шаги удаляются, напряжение слегка спадает. Сокджин наконец убирает ладонь с губ. Сокджин шумно выдыхает, весь дрожащий от адреналина и удовольствия, в котором он так и не решился признаться вслух. Горячее дыхание Намджуна всё ещё щекочет его шею, а тело отзывается на каждое медленное движение внутри него. — Если бы они зашли, нас бы.. Сокджин не договаривает. Ему хочется повернуться всем телом, чтобы уставиться в лицо тому, кто только что чуть не отправил их в ад, и в то же время чуть не вознёс его на небеса. Намджун тихо смеётся у него за спиной. — Подожди. Намджун выходит из него, и Сокджин сдерживает непроизвольный стон, выдыхая сквозь зубы. Прежде чем он успевает задать хоть один вопрос, Намджун осторожно разворачивает его, укладывая на мягкие подушки. А потом скользит обратно в него, теперь в новой позе, где они могут смотреть друг другу в глаза. Сокджин резко втягивает воздух, обвив руками его шею. — Вот так, — шепчет Намджун, склонившись к его лицу и целуя в губы между словами. — Теперь можешь ругать меня сколько хочешь, любовь моя. Прозвище снова вспыхивает в груди огнём. И снова заставляет Сокджина замереть на миг, прежде чем он упрямо морщит нос. — Не смей так называть меня, когда только что чуть не подверг нас обоих огромной опасности. Сокджин хочет звучать возмущённо. Серьёзно. Но в итоге он позорно стонет, потому что Намджун снова имеет его, глубоко, размеренно, отчего Сокджин теряет нить мыслей. Намджун смотрит на то, как ежесекундно меняется выражение лица Сокджина — от гнева до наслаждения, где губы то и дело прикусываются, чтобы не застонать, а потом всё равно раскрываются в упреке. И Намджун замечает: Сокджин снова возбуждён. В диком, восхищённом взгляде Намджуна Сокджин читает голод. — Тебя это завело? — шепчет Намджун, наваливаясь на него сильнее. — Ох, Джин-и… ты всё ворчал и ругал меня, а сам… Сокджин задыхается от темпа, от слов, от того, как Намджун в нём двигается — быстрее, увереннее, сильнее. — Я просто… — Сокджин пытается что-то сказать, но голос срывается в стон. Темп Намджуна становится всё яростнее, ритм — почти безумным, но в его взгляде вдруг появляется какая-то иная, глубокая сосредоточенность. Его дыхание горячим облаком растекается по щеке Сокджина, и голос вдруг становится низким, серьёзным, почти трепетным: — Я знал, что стража не войдёт. Я бы никогда, слышишь, никогда не подверг тебя настоящей опасности. Он говорил это, всё ещё двигаясь в нём — мощно, уверенно, но теперь не просто ведомый страстью, а словно доказывая каждое слово своим телом. Словно хотел, чтобы Джин чувствовал это не только сердцем, но и кожей, каждым нервом. Сокджин притянул Намджуна к себе и поцеловал — глубоко и нежно. И в этот момент, когда мышцы сократились в предоргазменной дрожи, Намджун хрипло прошептал сквозь поцелуй: — Я люблю тебя. Сокджин замер лишь на долю секунды. А потом, обхватив лицо Намджуна ладонями, тоже прошептал: — И я люблю тебя. Их тела содрогнулись почти одновременно — волной, которая началась где-то в груди, в самом центре, где горела любовь, и прокатилась вниз, в живот, в бёдра, в сплетённые пальцы, в сплетённые души. Оргазм накрыл их обоих, словно кульминация не только страсти, но и долгого пути — через страх, через сомнение, к этой истине, к этой близости, к этому вместе. Затем Намджун нежно, мягко, почти благоговейно, целует Сокджина в лоб. — Любовь моя, — влюблённая, яркая улыбка озаряет лицо Намджуна. Сокджин быстро отводит взгляд в сторону. А кончики ушей предательски краснеют.

***

— Похоже… империя останется без наследника. Раз уж мы теперь вместе, — пробормотал Намджун, лениво скользя пальцами по обнажённой спине Сокджина. — Я бы так не сказал, — ответил Сокджин, поднося ко рту дольку яблока. Намджун моргнул. — Что ты имеешь в виду? Сокджин прожевал яблочко с невозмутимым видом, и через секунду прошептал, как будто в этом заключалась великая тайна: — Узнаешь завтра. — Джин-и! — простонал Намджун. — Немедленно расскажи. Или я начну щекотать тебя прямо сейчас. Сокджин лишь пожал плечами, глядя куда-то в окно: — Щекочи, сколько влезет. Я всё равно не скажу. — Ладно уж. — Намджун обиженно взял с подноса персик, надкусил его, и сок тут же скатился по его запястью. — Храни свои секреты. Он взглянул на Сокджина чуть серьёзнее. — Наши отношения останутся секретом для всех, не так ли? Сокджин помедлил с ответом. — Я не уверен, как отреагирует император. Или наши папы. Пока… — он запнулся, глядя на кончики пальцев. — Пока лучше никому не говорить. Намджун провёл рукой по его волосам, целуя в макушку. — Что ж… не страшно. Главное — мы вместе. Никто больше не встанет между нами. — Никто, — подтвердил Сокджин. Намджун усмехнулся: — Даже Хираи? Сокджин рассмеялся. — Хираи был мне интересен только потому, было что-то неестественное в его феромонах и, как оказалось, не зря. Он альфа, Джун. И чувств между нами не было. Никаких. В ту ночь, когда он пришёл ко мне, мы просто разговаривали. Я тогда напился и рассказал ему, что влюблен в тебя. А он выслушал и посоветовал признаться тебе как можно скорее. И перед отъездом он пожелал нам с тобой счастья. Намджун замер. — Вот же… — он выдохнул, потупив взгляд. — А я ухлёстывал за ним только потому, что думал — он может увести тебя. Господи, я идиот. Сокджин взорвался смехом — звонким, настоящим, таким тёплым, что сердце Намджуна на секунду забилось в два раза быстрее. — Думаю, мы оба идиоты, — произнес он сквозь смех. А Намджун смотрел на Сокджина, такого счастливого, радостного, любимого. На мужчину, которого он любил. И понимал: прямо сейчас, здесь — среди смятых простыней, сладкого запаха персиков и яблок, рядом с любовью всей его жизни — нет никого счастливее его.