45

Утро было удивительно ясным. Солнечный свет мягко рассыпался по коридорам дворца, задевая гобелены и тонкими бликами скользя по мраморному полу. Из открытых окон доносились голоса омег, запахи свежей зелени и легкая прохлада, предвещающая жаркий день. Сокджин и Намджун шли бок о бок, тихо переглядываясь между собой. Их шаги гулко отдавались под сводами, но каждый шаг был лёгок, как после сна, полюбившегося снов. — Интересно, чего хочет отец? — пробормотал Намджун, расправляя плечи. Сокджин загадочно улыбнулся.

*

В тронном зале было светло, как в оранжерее. Император стоял у окна, в тени занавесей. Когда сыновья вошли, император обернулся. В его глазах тут же появилась тень волнения и… радости. — Я хотел сообщить вам эту новость первым, — голос Хосока дрожал. — У вас будет ещё один брат. Ынбэ ждёт от меня ребёнка. Молчание повисло в воздухе, хрустальное, как тонкое стекло. Сокджин заулыбался. А вот Намджун молчал. В груди у него, казалось, столкнулись два мира. Он смотрел на отца-императора, который впервые за долгие годы выглядел по-настоящему живым. Его взгляд значительно смягчился. Но в памяти всплывали другие образы — как он рос, как в комнатах витало молчание, которое всегда витает, когда любви между взрослыми нет. Намджун и так знал, что родился не из любви. Но здесь и сейчас… всё явно по-другому. — Я рад, — наконец ответил Намджун. — Поздравляю вас, отец. Хосок моргнул. Затем внезапно подошёл к нему и заключил в объятия — крепкие, живые, как у отца, которого мальчик так долго ждал, но не знал, как искать. — Спасибо, сынок, — прошептал он. — Спасибо тебе. Намджун замер в этих объятиях. Руки робко сомкнулись за спиной отца. Он не привык к таким прикосновениям. Не от императора. Не от отца. Но он может привыкнуть к этому. Сокджин смотрел на них с тёплой нежностью, и шагнул ближе. — Я тоже поздравляю вас, отец, — произнес он мягко. Хосок улыбнулся. — Ты уже знал, да? Сокджин кивнул: — Папа сказал мне сразу. Хосок засмеялся и в ту же секунду сгреб Сокджина в объятия, словно хотел прижать к сердцу всё, что когда-либо любил. За широкой спиной отца, Сокджин нащупал ладонь Намджуна. Их пальцы переплелись.

*

— Сокджин, задержись на пару минут. Намджун посмотрел на брата, на отца, и почувствовав, что это разговор не для его ушей, ушёл, оставив за собой только звук шагов, глухо отдающихся в воздухе, где плавно таяли пылинки солнца. В тронном зале осталось двое. Ветер шевелил тяжёлые занавеси, как дыхание чего-то древнего, полузабытого. Хосок стоял немного растерянно, будто не знал, как начать разговор, и, наконец, подошёл ближе. Он взглянул прямо в глаза Сокджина. — Прости меня. Сокджин моргнул. — За что? Хосок медленно вздохнул.В его глазах не было ни силы, ни величия — только сожаление. Хосок отвёл взгляд. — За боль, которую я причинил твоему папе… и тебе. За все эти годы. За молчание, которое вонзалось в него сильнее любых слов. За тех, кого он видел, входящих в мои покои, и за себя, такого глупого и слепого. Сокджин опустил взгляд, пытаясь собраться. Слова отца резонировали глубже, чем он ожидал. — И теперь я… хочу потратить всю свою оставшуюся жизнь, чтобы никогда, никогда больше не ранить его. Чтобы беречь и любить его так, как он всегда берёг и любил меня. Даже когда я этого не заслуживал. Сокджин молчал. Не слова сдавливали ему горло, а память. Внезапно в нём разверзлась внутренняя дверь, и за ней — образы, звуки, тени. Ему пять. Ночами он слышит, как его папа тихо плачет за тонкой перегородкой. Ему десять — он слышит, как кто-то из омег хвастается, что император целовал его, а папа прячет лицо в подушку. Он помнит, как рос рядом с любовью, которую изводила её собственная нежность. Глаза Сокджина затуманились. И именно сейчас вся эта горечь и боль за папу поднялась изнутри — как будто кто-то сдёрнул покрывало с детской памяти. И прежде чем Сокджин успел что-то сказать, по его щеке скатилась слеза. Хосок бережно стёр её пальцем. — Ты так похож на своего папу, — прошептал он. — Те же глаза. Та же тихая сила. Надеюсь, в твоей жизни не будет такой же боли. Надеюсь, твой избранник будет лучше. Не таким слепым идиотом, как я. Сокджину вдруг захотелось рассмеяться. Вот только мой избранник — это Намджун, отец. Тот, кого я люблю так, как будто нет начала и не будет конца. И в нашей истории слепым идиотом был именно я. Во дворце нет простых историй любви, — подумал он вдруг. Ни у отца и Ынбэ, ни у отца и Минёна, ни у него с Намджуном. Все они цветы, выросшие сквозь трещины камня. Боль вместо почвы. Молчание вместо воды. И всё же они цветут. Сокджин поднял на отца взгляд. Светлый, ясный, сияющий — унаследованный от Ынбэ. — Я не могу судить о вашем с папой прошлом, отец, — тихо произнёс Джин. — Я просто прошу… не делай ему больно больше. Сделай его счастливым. Хосок задержал дыхание. В глазах Сокджина сияло утро — ясное, чистое. Не прощение, но принятие. Он посмотрел в эти сияющие глаза, полные света, и увидел не только своё отражение, но и свою юность, свои выборы, ошибки, боль, любовь, сожаления, слёзы и напоминание о том, сколько можно потерять и сколько ещё можно обрести, если постараться. — Я обещаю.