47

Когда Юнги схватил его за ворот, Хосок даже не испугался. — Ты сошёл с ума?! Новые омеги. Каждую ночь?! Да. Я сошёл. Но я уже там, где возврата нет, Юнги. — Ты говорил, что любишь Ынбэ… Люблю. Больше всего на свете. До сих пор. — Ты отвратителен. Ты не заслуживаешь ни его, ни любви вообще! — Я знаю, Юнги! Поэтому я и не зову его больше. Но он всё равно приходит! Хосок чувствовал, что сейчас сломается окончательно. Потому что он всё ещё любит меня… Потому что… он простил. Прощение. Слово, от которого хотелось выть. Он сполз вдоль ствола дерева. Почему Ынбэ не кричит на меня? Почему, чёрт возьми, он всё ещё меня любит?! Юнги больше не сказал ничего. Просто обнял. Хосок разрыдался.

*

— Мне кажется, я не умею быть отцом. — Наверное, я просто не умею иначе. Хосок не ожидал, что Юнги ответит. — Может… стоит попробовать быть мягче. — Они почти достигли совершеннолетия… Думаю, уже поздно что-то менять. Юнги посмотрел на него. — Никогда не поздно меняться в лучшую сторону. Уже слишком поздно для меня, Юнги. Любовь уже отравлена, а отец из меня вышел такой же никудышный, как и муж. Хосок слабо рассмеялся: — Вот ты умеешь, конечно, наставления раздавать… А сам, между прочим, до сих пор холост. — Я просто ещё не встретил своего человека, — Юнги тихо смотрел в небо. — Или боишься, что полюбишь и потеряешь, — прошептал Хосок. — Прости… Не мне судить. Он устало провёл рукой по лицу. — Присмотришь за Намджуном? — Пригляжу. И в этом простом «пригляжу» было больше доверия, чем Хосок заслуживал.

***

День клонился к закату. Воздух пах пыльцой и дорогими чернилами. В тронном зале стояла тишина — такая, какая бывает только после долгого труда. Хосок стоял у высокого окна, сложив руки за спиной. Он слышал, как вошли Намджун и Сокджин. Они оба только что завершили отчёты по своим участкам — один по тренировкам младшей стражи, второй по архивам и переписке. — Подойдите. Шаги зазвучали синхронно, как будто заранее отрепетированные. Хосок повернулся, взглянув на сыновей. — Вы оба хорошо справляетесь со своими обязанностями. Молодцы. — Благодарю, Ваше Величество, — Намджун вежливо кивнул. Спокойный, отчуждённый второй принц. Хосок знал, что это не просто характер. Это — воспитание Минёна, которое скрывает раны под бронёй. И всё равно.. он гордился им. — Спасибо, Ваше Величество, — прозвучал голос Сокджина. Весь, как дыхание после долгой боли. Хосок никак не мог понять — что это за боль, что живёт в мальчике? Это отголосок той, что однажды сломала Ынбэ? Или… это его собственная боль, рождённая в стенах дворца, в тени безмолвного отца? Я не знаю, как подступиться к ним. Хосок хотел сказать, что любит их. Но губы не слушались. Страх сковал горло. — Продолжайте в том же духе, — пробормотал он. — Оба. Я… рад видеть ваш прогресс. Он отвернулся к окну. И когда шаги принцев удалились, и двери закрылись… Хосок тяжело вздохнул. Я не умею быть отцом. Но я хочу научиться. Он посмотрел на отражение в стекле. В этот раз он не отвернулся от собственного взгляда.

***

Хосок сидел в тени личной беседки, склонившись над бумагами. Его пальцы медленно листали один свиток за другим, и чем дальше он углублялся, тем явственнее ощущал странную закономерность. Слишком мелко, чтобы разглядеть сразу. Но достаточно, чтобы почувствовать: кто-то крадет из казны деньги. На пару золотых здесь, на несколько десятков серебряных там. Он поднял взгляд на горизонт. Солнце клонилось к западу, и тёплый свет ложился на стены дворца, окутывая их мягкой позолотой. Именно в эту минуту в его голове появилась мысль — а что, если проверить не только бюджет, но и сыновей? Чтобы не разобщить их… троном. Я не хочу, чтобы между ними была борьба. Я не хочу видеть, как один из них поднимается по лестнице власти, а второй медленно уходит в тень. Это проклятие преемственности. Я хочу, чтобы они научились работать как союзники. Он позвал писца и велел немедленно подготовить документы. Вечером, когда Намджун и Сокджин вошли в кабинет, Хосок встретил их с лёгкой улыбкой. — У меня есть для вас задание. Мы построим новый павильон в восточном саду. Его будут использовать для приёмов, аудиенций, иногда — как библиотеку под открытым небом. Я хочу, чтобы этим проектом вы занялись вместе. Принцы переглянулись. — Сокджин, ты создашь чертёж. Дизайн, планировку, особенности конструкции. Намджун, ты возглавишь стройку. Найм рабочих, распределение бюджета, контроль сроков. Сокджин медленно кивнул, взглянув на брата. — Мы справимся, — сказал он. А Намджун улыбнулся Сокджину: — И даже не поссоримся, — добавил он, подмигнув старшему брату. Хосок слабо улыбнулся. Если бы вы знали, как много для меня значит ваши улыбки.

***

Помимо задания для сыновей, Хосок поручил Юнги отдельное тайное расследование. Советники. Казначеи. Придворные. Чиновники. Все те, кого император лично выдвинул. Или те, кого знал с юности. Все пали под подозрения императора. Спустя несколько лун Юнги наконец развернул первый список. Советник Шин. Казначей Ан. Связи, покровители, брачные узы, подставные счета. Это… паутина. И я в её центре. Что ж.. Если я не могу быть хорошим отцом, по крайней мере, должен быть хорошим правителем.

***

Хосок по-прежнему звал к себе омег — каждый раз новых, всегда разных — но теперь искал в них не сходство с Ынбэ, а информацию. Он задавал простые вопросы. Как живется в гареме? О чём шепчутся слуги? Кто с кем ссорится? Кто кому завидует? Есть ли какие-нибудь новости за пределами гарема? А омеги болтали. Даже самые благоразумные. Особенно, когда император проявлял интерес к их словам. Особенно, когда он говорил с ними не как с частью гарема, а как с живыми существами. Некоторые даже пытались сблизиться с ним, ухватившись за этот интерес. Но Хосок не позволял.

***

Каждое полнолуние Хосок ужинал с Юнги. Точнее.. ел Хосок. А Юнги пил креплёное вино, пока они перелистывали пергаменты, сверяли даты, обсуждали списки имён. Всё больше звеньев. Всё больше нитей. Но конца пока не было. Вместе с Юнги, уставал и сам Хосок. Начал выглядеть хуже. Бледнее. Под глазами залегли тени. Он почти не спал. Ему казалось, что если он заснёт, если он на минуту закроет глаза, дворец уже не проснётся прежним. В тот роковой день, когда яд уже был на пути к его венам, императора мучала липкая бессонница, оседающая в костях. В восемь утра к нему пришёл Ынбэ. Прохладная ладонь огладила впалую щёку. — Ты опять не спал. Хосок не отвечал. — Попроси у лекаря снотворный отвар. Хосок кивнул. Может быть. Потом. Позже заглянул Чимин. Омега, попавший в гарем, будучи ребёнком. Глядя на этого яркого, доброго, подросшего омегу, Хосок до сих пор видел то самое дитя с большими испуганными глазами. Казалось, Чимин хочет о чем-то попросить. Спросить. Но так ничего и не сказал. Император вдруг подумал о Юнги. О том, как его друг в последнее время пил снотворное чуть ли не каждую ночь. Говорил, что иначе мозг не отключается, продолжает считать шаги, имена, расчёты, улики. Может, и мне стоит. В итоге Хосок попросил Чимина передать лекарю, чтобы тот приготовил снотворный отвар. Прошёл час. В покои императора пришёл Намджун, чтобы обсудить тренировку младшей стражи. Он тоже заметил, что с отцом что-то не так. — Вы неважно выглядите. Хосок снова солгал. — Просто устал. И всё повторялось. В полдень его навестил Сокджин. Приносил чертежи, говорил о павильоне. — Вы не заболели? — Нет, — снова соврал Хосок. Хотя, наверное, уже тогда что-то начало умирать. К трём пришёл советник Ён. С бумагами по казне. — Ваше Величество, может быть, стоит отдохнуть. Вы выглядите… — Неважно. Я знаю, — оборвал его Хосок. — Просто говорите о делах. В пять пришел Минён. — Я услышал, что вы больны, — промолвил он с натянутой мягкостью. — Хотел навестить. Хосок не ответил. Было почти трогательно то, как Минён притворялся, что его волнует здоровье императора. Впрочем.. я не могу судить, кто здесь искренен. Я сам себя уже не понимаю. В семь вечера ему передали записку от Юнги, где он написал, что задержится. Задержался и дегустатор императора. Как позже выяснил Хосок, в этот день он тоже отравился. В итоге Хосок поужинал в одиночестве. Привычное мясо, соусы, немного сладостей. И снотворный отвар. Поначалу всё было в порядке. Но ближе к девяти всё и началось. Сначала тупая тяжесть. Потом жар. Потом удушье. Вязкое. Липкое. Как будто воздух превратился в мёд. Хосок не смог крикнуть. Всё, что он годами пытался удержать, казалось, рухнуло в один миг. И страх смерти сжал горло. Я могу умереть. Прямо сейчас. Сыновья останутся без отца. А Ынбэ так и не узнает, что я… всё ещё люблю его. И тогда в покои императора ворвался Юнги. Почти по воле судьбы. — Лекаря! Немедленно! Если бы он опоздал на пять минут, в эту ночь оплакивали бы смерть императора. В тот день во дворце не было чужаков. Только свои. Измождённый, но живой Хосок лежал в постели и смотрел в потолок. Наверное, я заслужил. После всего. Это даже... закономерно. Юнги стоял у окна, сжав злополучный флакон с ядом так, что стекло хрустело под пальцами. — Я найду его, — процедил Юнги. — Я сам вытащу эту гниль из стен дворца. Ответ Хосока прозвучал слабо, но не потерял ни капли власти. — Нет. Ты продолжай заниматься тем, что я тебе поручил. — Что? Хосок с трудом приподнял голову, как будто одно это движение отнимало остатки сил. — Поиском отравителя займётся гильдия наёмников. В глазах Юнги промелькнуло непонимание, граничащее с отчаянием. — Какая ещё гильдия? Это покушение на жизнь императора! Это не политическая возня и не случайная подмена! Расследовать это преступление — моя прямая обязанность! — Твоя прямая обязанность — выполнять приказ императора, — интонация Хосока стала холоднее. — И я приказываю тебе: отправить запрос в гильдию. Пусть пришлют лучших. Юнги стиснул челюсть. Казалось, он видел перед собой человека, потерявшего всякое чувство самосохранения. Так и было. На лице Хосока не было страха. Только усталость. Только чёрная, вязкая пустота.

***

После встречи с наемником Йаном, расследование гильдии продвигалось, как показалось Хосоку, в ускоренном темпе. Имя отравителя всплыло спустя менее, чем через неделю их пребытия во дворец. Советник Ён. Человек, который десятилетиями служил во дворце, был обвинен сразу в двух преступлениях. Именно он проник в цепочку передач, которые, казалось бы, были надёжно заперты внутри дворцового распорядка. — Если яд предназначался капитану Мину, почему ты добавил его в отвар, который принесли в мои покои? — спрашивал его Хосок. — Я думал снотворный отвар готовили… — советник отвёл взгляд, — … для капитана. — Почему ты так решил? Ён не ответил. Только покраснел до корней волос. Хосок больше не хотел в этом разбираться. Истинные мотивы теперь были не важны. Преступник был пойман. И это значило, что Хосок может наконец выдохнуть. К тому моменту и расследование казны, проведённое Мином, дало первые плоды. Советники, казначеи, придворные замешанные в хищении средств были отстранены. Кто-то ушел по-тихому, кто-то — в цепях. Потоки серебра и золота вновь стали течь по нужным руслам, без утечек и подлогов. Во дворце воцарился странный, зыбкий покой. Всё затаилось. И в этой зыбкости, среди янтарного света закатного солнца, Хосок понял: нельзя больше тянуть. Он шел по коридорам, и каждое дыхание рвалось с болью. Когда дверь в покои Ынбэ отворилась, Хосок увидел его — бледного, худого, но всё такого же прекрасного, как в ту первую встречу, когда серебряный обод обрамлял его лоб, а в глазах плескалось молчание, полное смысла. Ынбэ приподнялся с подушек, и в этот миг Хосок не выдержал. Всё в нём задрожало: руки, дыхание, сердце. Боль, стыд, любовь — всё слилось в один оглушительный порыв. Он опустился на колени. — Прости меня… Луна моя… прости. За всё. За ночь, с которой началась вся эта боль. За каждый шрам в твоём сердце. Император опустил голову. — Я… я не коснулся ни одного из тех омег. Я звал их.. потому что надеялся, что хоть в одном из них будет что-то от тебя. И не находил. И ненавидел себя за это. Хосок всхлипнул. — Я сажал их в угол и представлял, что это ты. А потом ты и правда начал приходить. И я звал их уже по другой причине. Чтобы узнать о том, что говорят во дворце. Не просочилось ли что-то о расследовании Юнги. Хосок тяжело дышал, выдирая из себя эти слова. — Я всё это делал ради дворца. Но всё, что я хотел — это тебя. — Хосок коснулся любимых ладоней губами, — Всегда тебя. Только тебя. Он замолчал. — Я… я распущу гарем. К чёрту традиции, к чёрту закон. Мне не нужны другие. Мне нужен ты. Я сделаю всё, что ты захочешь, луна моя. Только скажи, что сделать, и я сделаю. Покажи, как жить, и я пойду за тобой. Глаза Ынбэ наполнились слезами. Он смотрел на Хосока с такой нежностью, в которой скрывалась вся прожитая боль, вся выдержанная тишина, вся любовь, что не просила ни крика, ни клятвы. — Правда?.. Ты сделаешь это ради меня? Хосок кивнул, глотая слёзы, с дрожащей улыбкой. Пальцы Ынбэ коснулись щёк Хосока — осторожно, трепетно, словно он боялся, что это всё ещё мираж. — Тогда… поцелуй меня, Хосок. И Хосок поцеловал. Сначала сдержанно, будто не верил, что имеет на это право. Но Ынбэ прошептал: — Ещё. Поцелуи смешались с дыханием, со слезами, с дрожащими пальцами, что боялись отпустить. Хосок целовал Ынбэ, словно это могло стереть всё: и ту далекую ночь с Минёном, и годы молчания, и всю эту боль. Люблю тебя. Только тебя. Люблю. Любил. И буду любить всегда. Каждое касание, как дыхание жизни. Каждое прикосновение, как признание в любви. И после долгой зимы в душе императора наконец-то наступила весна.