49

Минён рос в доме, где окна выходили не на сад, а на высокие стены из чёрного камня. Тени ложились на лицо раньше улыбок. Их там, впрочем, и не бывало — не прижились, как не приживается зелень в безводной земле. С ранних лет ему объясняли: — Счастье — это не чувство, а положение. Состояние счета, вес ткани, блеск фамильного знака. А любовь? Любовь — это слабость, которую позволительно испытывать только победителям. Остальным — строго воспрещено. Когда Минёну исполнилось восемнадцать, его отправили в гарем императора, как товар к высокому заказчику. Минёну предельно четко дали понять, что он должен сделать: — Забеременеть от императора. — Стать папой наследного принца. — Укрепить своё место навсегда. Омега знал: если тебе улыбнётся кровь трона — больше никогда не придётся беспокоиться о плесени в углах, о холодных зимних ночах, об отсутствии еды на завтра. Роскошь не переживать о завтрашнем дне. Покой. Гарантированный покой. Золочёный, обеспеченный, навсегда.

***

Во дворце Минён первым делом начал наблюдать. Он запоминал расстановку — кто с кем говорит, как двигаются слуги, кто из омег старше, кто моложе, кто пытается добиться расположения императора, а кто — нет. Император был молод. Император был красив. Но император не был свободен. Почти сразу Минён узнал о Ынбэ — главном омеге в жизни императора, законном супруге, вынашивающего его ребёнка. Минён впервые увидел их на одной из террас. Он смотрел на них, как на шахматную доску, где кто-то уже поставил короля — и объявил «шах», пока ты только едва успел выбрать фигуру. «Император не зовёт других омег.» «Гарем пустеет.» «Всё из-за Ынбэ.» Император не просто привязан к Ынбэ, — понимал Минён. — он любит. Но со временем любовь угасает, а чувства тускнеют. Так говорили Минёну. Нужно просто ждать. Наблюдать. И однажды, когда удача ему улыбнется, он будет идти по ступеням к золочённому покою. С будущим наследным принцем в утробе.

***

Минён терпеливо ждал. Словно птица, затаившаяся в густой листве. Император по прежнему не выказывал ни малейшего интереса ни к нему, ни к другим омегам гарема. Все внимание его было сосредоточено на одном лишь Ынбэ. Молчаливом, величественном, словно вышитом из тумана утреннего леса. Пожалуй, именно так бы его описал Минён. Минён наблюдал не только за императором и Ынбэ. Он запоминал ритм дворцовой жизни, привычки стражников, маршруты слуг, нюансы, которые другие не считали достойными внимания. Пока другие омеги старались заполучить внимание Его Величества, наряжаясь и надеясь на невозможное, Минён изучал дворец. Слуги — вот кто был настоящей кровеносной системой дворца. По залам и коридорам, в шепоте за ширмами, в наклоне спины и взгляде исподлобья — текла информация. Слуги знали всё. С золотом, которое дал ему клан на украшения и духи для соблазнения императора, Минён поступил иначе. Он покупал верность слуг. Сначала — он одарил золотом слугу, что приносил ему вечерний чай. Неприметного. Бедного. Голодного до власти так же, как Минён до выживания. И спустя несколько месяцев слуга принес ему первую весть. В тот день тень вошла в покои Минёна ещё до того, как стемнело. Слуга опустился на колени, прошептал: — Лекарь посетил покои Ынбэ. Говорят, его состояние ухудшилось на поздних сроках беременности. Ынбэ может не выжить. Лекарь запретил императору заходить в его покои и Его Величество ушел в свои покои. Минён замер. Хищная тишина расправила крылья у него за спиной. Это мой шанс. Первый и, возможно, последний. Шанс на лучшую жизнь — ту самую, о которой говорили в клане: где золото заменяет тепло, а статус — любовь. — Принеси мне одежду Ынбэ, — сказал Минён. — И придумай, как отвлечь стражу у дверей императора. Если справишься, получишь ещё больше золота. Когда слуга ушёл, Минён подошёл к зеркалу. Шелковые волосы он собрал в низкий хвост. Как у Ынбэ. Несколько прядей упали на лицо. Как у Ынбэ. Синие одеяния, пропитанные запахом гвоздик. Как у Ынбэ. Душистый запах роз был надежно запечатан под пластырем. Наконец из зеркала на Минёна смотрел призрак Ынбэ. Та же прическа, та же одежда, тот же запах гвоздик, та же походка. Но это был не он. Не Минён. Минён должен был исчезнуть. Потому что, если император любит только Ынбэ, то другого выхода нет. Чтобы быть замеченным, нужно исчезнуть в чьей-то тени. Чтобы выжить — стать другим. Соблазн — это маска. Любовь — это иллюзия. И иногда… чтобы победить, нужно перестать быть собой.

*

Вино во дворце всегда пахло терпко и сладко, с привкусом тайны, которую нес в себе каждый бокал. Когда Минён переступил порог императорских покоев, запах был почти удушающим — тяжелый, пьянящий, пропитанный одиночеством. Император не поднял головы, даже когда Минён опустился рядом, как будто его присутствие было привычным, долгожданным. Император не увидел в нём Минёна. Он увидел того, кого хотел видеть. Минён протянул ему чашу. Император взял её без колебаний. Он не позвал дегустатора. Не спросил, кто перед ним. Не спросил, почему он выглядит иначе. Просто сделал глоток — и это стало началом конца. Минён смотрел, как вино окрашивает губы императора, и не мог отвести взгляд. В нём росло дикое, необъяснимое любопытство. Каково это — быть любимым? Он наклонился и коснулся губ императора. Не так представлял себе Минён свой первый поцелуй. Не таким пустым, как глиняная чаша без воды. Не таким несвоевременным, как весна, что приходит посреди зимы. Не таким горьким, как отрава, которую глотаешь добровольно. Император потерял сознание.

*

То, что произошло потом, Минён едва ли мог назвать занятием любовью. Омега не чувствовал ничего, кроме боли. С силой насаживаясь на твердое, истекающее, не предназначенное для него, естество императора, Минён всё сильнее сдерживал подступающие слезы. Боль была не только телесной, а душевной: вязкой, липкой, выламывающей. Он делал то, ради чего его и отправили в гарем. То, за что похвалил бы его клан. То, что должно было сделать его счастливым. Только почему от самого слова счастье начинает тошнить? Когда император очнулся и назвал его другим именем, Минён даже не удивился. Не удивился, когда теплая вязкая жидкость наполнила его изнутри. Не удивился, когда пальцы императора отодвинули прядь с его лба, и в глазах императора проступил ужас. И… отвращение. Минён слез с бёдер императора. Поправил одежду. Привёл в порядок волосы. — Благодарю, Ваше Величество. Взгляд императора обжигал. — Убирайся. Минён ушёл.

*

Той ночью Минён долго не мог заснуть. Он лежал, обнимая себя руками, пока по щекам стекали слёзы. Он представлял, как внутри него уже зарождается новая жизнь. Может быть, этой ночью он получил билет в ту жизнь, которую его клан приравнивал к счастью. Но Минёну было холодно. Мерзко. Тошно. Невыносимо одиноко. Пусто. Ему хотелось вымыться изнутри. Стереть с себя все следы прошедшей ночи. Но он не мог. Минён сильнее сжал ягодицы, не позволяя ни одной драгоценной капле вытечь наружу. Глаза застилали слёзы. Первый поцелуй и первый раз Минёна прошел совершенно не так, как он надеялся в глубине души. Но если цена счастья — разрушение себя, он всё равно заплатит. Ведь ему не оставили другого выбора.

*

Минёну следовало бы радоваться. Он добился своего — то, ради чего прошел сквозь подлость, унижение, низость, прикосновения, которые обжигали, а не ласкали. Теперь он носит под сердцем ребёнка императора. Второго принца. Он наконец урвал счастливый билет в стабильность, в неприкосновенность, в золотую клетку с замками из золота, где на дверях написано «свобода». И всё же… Минён сидел у окна, глядя в сад, где слуги подрезали сухие ветви. Листья медленно опадали с деревьев — точно так же, как в нём отваливались чувства. Одно за другим. Радости не было. Облегчения — тоже. Бесконечное эхо пустоты застилало сердце. Ладонь гладила живот. Минён не обернулся, когда дверь в его покои открылась. — Я пришёл сказать, что той ночи для меня больше не существует. Я вычеркнул её. Минён кивнул. Я тоже хочу стереть эту ночь из памяти, но её доказательство прямо сейчас внутри меня приобретает твои черты. — Я понимаю. — То, что ты сделал… — на краткий миг в голосе прорезалась сталь. — Я должен казнить тебя за это. Но я не хочу, чтобы мой сын рос без отца. «Мой сын». Словно я всего лишь сосуд. — Не вздумай приближаться ко мне. Ни сейчас, ни потом. Я никогда больше не прикоснусь к тебе. Минён опустил глаза. Он ничего не сказал. Что он мог ответить? Что хотел бы прикоснуться в ответ? Нет. Это было бы ложью. — Поскольку ты носишь моего ребёнка, — продолжил император, — ты останешься во дворце. Получишь всё необходимое. Ребёнок будет признан вторым принцем. Ни слова о самом Минёне. Только ребёнок. Император говорил, как если бы расписывал имущество. — Ты получишь всё, чего хотел, но не меня. Дверь за императором закрылась. Минён получил всё. И остался ни с чем.

***

Когда ребёнок появился на свет, Минён не хотел смотреть на свое дитя. Он боялся увидеть в этом лице свою ошибку. Свою слабость. Свой позор. Но потом… он посмотрел. Глаза малыша были ещё мутными, но форма бровей, линия губ, изгиб щёк — всё это мальчик унаследовал от императора. Но это мой сын тоже, — думал Минён, прижимая малыша к своей груди. Пусть, рожденный не из большой любви. Но это был его сын. Невиновный. Беззащитный. Не просивший быть рождённым. И его единственная слабость. То единственное, что способно разрушить его.

***

Минён был уверен, что во дворце ни одна жизнь не стоит ничего. Особенно детская. Особенно, если ребёнок — угроза. У Ынбэ тоже был сын. Сокджин. Минёну было известно, что даже если он сам и Ынбэ не соперничают открыто, их сыновьям суждено бороться за трон. Минён боялся, что однажды, ночью, его или Намджуна просто не станет. И никто не спросит: почему. Но… Ынбэ не предпринимал ничего. Ни во время беременности Минёна. Ни после родов. Словно Минёна и вовсе не существовало. Это было странно. Обидно. И… почему-то страшнее. Потому что тишина во дворце была хуже всего.

***

Минён шел шаткой походкой по коридору, пропитанный вином, горечью и немым вопросом, гниющию под кожей годами. Вопрос, от которого не спасали ни шелка дворца, ни рождение сына, ни официальная милость императора. В покоях Ынбэ было темно. Свет от угасающей лампы дрожал на стенах, как дыхание. И в этом тусклом, зыбком свете он увидел не ледяного, надменного мужа императора. А призрачное подобие прежнего Ынбэ, чьи плечи подрагивали, а из губ вырывались тихие всхлипы. — Ты… плачешь? Ынбэ обернулся. Ресницы слиплись от слёз. Он вытер щеку тыльной стороной ладони, но было уже поздно. — Что ты здесь делаешь? Голос Ынбэ не был злым. Скорее — уязвлённым. Истонченным до предела. Минён, шатаясь, прошёл внутрь и без приглашения опустился рядом. — Не знаю. Просто… подумал, может, надо поговорить. Сколько лет мы живём рядом — и ни разу толком не сказали друг другу ни слова. Минён откинулся, глядя в потолок. От вина кружилась голова, но в груди была трезвая, до крика ясная пустота. — Ты же должен меня ненавидеть. Я увёл у тебя императора, когда ты был беременным. Родил ему второго наследника. Наши сыновья — соперники. Я всё ждал, что ты попытаешься убить меня. Или хотя бы его. — Увёл? — голос Ынбэ зазвенел, стальной, будто холодное лезвие на камне. — Ты правда думаешь, что его можно увести, как блудную курицу? Он сам пошёл к тебе. Сам потом пошёл к следующему. И к следующему. Если я кого-то и должен был ненавидеть — то его. Минён ожидал всего: обвинений, ярости, слёз. Но не этой правды, горькой, как вино. Ынбэ опустил глаза: — Я с самого начала знал, что он будет брать других. Что это — нормально. Он же император. Но... Губы задрожали. Щека снова вспыхнула слезой. — …почему всё равно так больно? Минён не знал, что сказать. Он чувствовал себя… виноватым. Больше, чем когда-либо. — Ты правда его любишь, — только и сказал он. — А ты — нет? — спросил Ынбэ. — Уж точно не настолько, как ты. Не люблю. И никогда не любил. Ынбэ горько усмехнулся. — Я только начал радоваться, что он больше не зовёт тебя. А он... снова позвал кого-то нового. Минёну хотелось провалиться сквозь пол. Но вместо этого он сказал: — Знаешь что… давай выпьем вина. Ынбэ покачал головой. — Не надо… — Давай просто напьёмся. Просто… — Минёну хотелось ударить самого себя. — Как будто это может вылечить раны. — Я не люблю императора, — признался Минён, глядя в чашу. — Мне просто хочется хорошей жизни. Для себя. И для Намджуна. — А если я скажу это императору? — Расскажи. Может, впервые за много лет рассмеётся от души. Ынбэ усмехнулся. — А я… наверное, всё равно люблю. Даже если он сейчас не со мной. Это глупо? — Да, — честно сказал Минён. Ынбэ косо взглянул, губы тронула кривоватая усмешка. — А что, ты ждал, что я скажу «нет»? — спросил Минён. — Не знаю… Минён снова наполнил чаши. — Не думай об императоре сегодня. Они пили. Молчали. Потом говорили. Потом снова пили. Минён смотрел на Ынбэ. Я стал отправной точкой его боли. Отчего-то Минёну стало невыносимо больно.

***

Они не обсуждали ту ночь. Не вспоминали ту чашу вина. ⠀ Но теперь, когда по дворцу разносился слух, что император снова позвал нового омегу, Минён знал, что услышит в коридоре знакомые лёгкие шаги — и через секунду дверь распахнётся. ⠀ И Ынбэ войдёт. ⠀ — Он снова… — начинал Ынбэ. ⠀ А Минён молча наливал вино. ⠀ И Ынбэ пил, пока губы не теряли вкус, пока в глазах не начинало щипать от алкоголя. Он плакал. Иногда держась за руку Минёна, иногда прямо на его груди. Каждый раз, когда император выбирал кого-то нового, Минён становился свидетелем того, как Ынбэ ломается. И с каждой такой ночью в Минёне крепла новая, яростная ненависть. Не к Ынбэ — а к тому, кто сделал его таким. К императору. Минён знал, что сам не свят. Он помнил ту роковую ночь, когда подмешал афродизиак в вино императора. Он оберегал как мог сломанное сердце Ынбэ. Но каждый новый омега в покоях императора раскрошил это израненное сердце до праха.

***

Зря Минён боялся, что Ынбэ захочет убрать Намджуна, чтобы его сын остался единственным наследником. Этого так и не произошло. Сокджин и Намджун подружились. Их смех стал частью сада. Их разговоры — частью вечеров. Минён видел, как меняется Намджун. Как жизнь вселяется в его сердце. Как дежурные улыбки на губах Намджуна сменились искренними, широкими и яркими. Минён знал, что причиной подобных изменений стал Сокджин. Он был благодарен. И Сокджину. И Ынбэ. Хоть никогда не произнес этого вслух. И только вино знало, сколько слёз каждый из них проливал ночью. Сколько невысказанных слов висело между ними. И как больно может быть от любви — даже если она уже не твоя.

***

⠀ Так шли годы. ⠀ Минён растил сына. Ынбэ — своего. ⠀ Вино, тишина и слёзы — стали тем, что делали их ближе, чем любовь. Потому что любовь — ломает. А боль — соединяет. И, быть может, из этого тоже может вырасти что-то настоящее. ⠀

***

— Как вообще можно продать собственного ребёнка? Это же просто бессердечно. Гнать их в шею, этих бестолковых! — Тише, Минён. Малыш может тебя услышать. Минён бросил взгляд на малыша, закутавшийся в покрывало, как котёнок. Этим утром он явно не ожидал увидеть в покоях Ынбэ маленького мальчика-омегу. — И что с того? — уже тише, но с тем же жаром, фыркнул Минён. — Пусть знает, в какой рай попал. — Он ещё дитя, — всё так же спокойно напомнил Ынбэ. — Он не обязан знать правду. Хотя бы не сейчас… Минён цокнул языком и отвёл взгляд в сторону. Его рука всё ещё лежала на подоконнике, как будто только эта точка соприкосновения с камнем могла удержать его от новой волны ярости. — Когда узнает — будет больнее, — отрезал он. — И не такой уж он и младенец. На вид… одногодка Джуна и Джина. Минён прищурился. Ему не нравилось, как близко к малышу сидит Ынбэ. Не понравилось, как мягко он улыбается. Как будто… как будто этот мальчишка, только сегодня попавший в гарем, уже что-то значит для Ынбэ. — Ты забыл, где ты? Это гарем, Ынбэ. А он — омега. — Он ребёнок, — с тихим упрямством возразил Ынбэ. Ты с ума сошёл? — мысленно одёрнул себя Минён. — Ынбэ прав. Это всего лишь ребёнок. Омега — да. Но пока что просто ребёнок. И всё равно… всё равно что-то саднило под рёбрами. Ревность? Глупость. — Пока не вырастет, — добавил Минён. — А когда вырастет… ты что, хочешь вырастить себе нового конкурента? Эти слова вылетели прежде, чем он успел подумать. И уже спустя миг Минён пожалел, что их произнёс. Но было поздно. Глупец. Ты слышишь себя?.. Ынбэ закрыл глаза, словно силой воли хотел заслонить себя от того, что говорил Минён. — Не говори так, — наконец сказал он. — Император не взглянет на него в таком ключе. — Прости, — пробормотал Минён, скосив взгляд в сторону. — Я забыл, что император у нас святой. — Он отец наших сыновей. Минёну стало тошно. Да, отец. И причина всех твоих слёз. Твоих бессонных ночей. Твоей боли. И я — часть этой боли. Я — звено в цепи, что тебя душит. — А ещё он тот, из-за кого ты три месяца ревел в подушку, — резко бросил Минён. — Ты всерьёз думаешь, что этот малыш, если вырастет красивым — останется просто подопечным? Если император захочет его — ты снова будешь винить себя? Минён сам не заметил, как повысил голос. Его глаза сверкали, но не гневом — тоской. Горечью. Неизвестно кем прожитой завистью. Мальчишка на кровати — Чимин, как вскользь назвал его Ынбэ — поёжился. Минён заметил это и прикусил губу. Идиот. Ты пугаешь ребёнка. Он тяжело вздохнул и уже мягче, с примесью горькой вины, добавил: — Я просто… не хочу, чтобы ты снова себя ломал, Ынбэ. Ты всегда всё тащишь на себе. И всегда говоришь, что всё под контролем. Но каждый раз, когда тебя предают — ты винишь только себя. А теперь вот… ещё и прижимаешь к сердцу мальчишку, который может однажды тебя же и вытеснить. — Он не угроза, — тихо проговорил Ынбэ. — Он ребёнок. Которого никто не защитил. Минён не ответил. Он отвёл глаза. Сделал вид, будто изучает подушку, вышитую золотом. Внутри всё горело. — Ты слишком добрый, Ынбэ. Это всегда было твоей самой отвратительно прекрасной чертой. — А ты слишком расчётливый, Минён, — ответил Ынбэ. — Это всегда было твоей самой очаровательной бедой. Он хотел усмехнуться — но губы не повиновались. — Ладно. Я скажу прислуге, чтобы принесли нормальный ужин. И... что-нибудь сладкое. У детей всегда портится настроение без сладкого. Он шагнул к двери и в последний момент, почти прошептал: — Ынбэ… если тебе станет тяжело — зови. Я, к несчастью, всё ещё рядом. — Я знаю, — ответил Ынбэ. И Минён почувствовал это: он действительно знал. Он всё ещё не понимал, как Ынбэ может доверять свои слёзы тому, кто стал началом всех его слёз. Но следом приходила и другая мысль. И тем не менее ты доверяешь. И я не могу больше быть равнодушным к тебе.

***

Намджуну уже четырнадцать. Минён вдруг ощутил странное чувство — смесь гордости и тревоги. Ребёнок, за которого он когда-то боялся, теперь стал юношей, а в его взгляде поселилась сосредоточенность, какая бывает у тех, кто многое уже понял, но многого ещё не принял. Всё чаще Минён ловил на нем взгляды омег-служанок, когда проходил с сыном по саду. В их глазах был интерес. Он знал этот взгляд. — Через несколько лет, — произнёс он между делом, — ты заведёшь свой собственный гарем. Намджун моргнул, выныривая из своих мыслей. — Гарем? — переспросил он. — Конечно, — кивнул Минён. — Принцы, как и императоры, должны иметь продолжение рода. Омеги, которые смогут понести от тебя детей. Всё как полагается. Намджун нахмурился, чуть прищурившись: — А почему ты говоришь мне это сейчас, пап? Минён усмехнулся. — Потому что тебе уже четырнадцать, и ты, возможно, начнёшь смотреть на омег иначе, чем раньше. А я, как твой папа, должен предупредить тебя об одной важной вещи. Не заделай ребёнка, будучи ребёнком. Намджун густо покраснел. — Папа!.. Я даже... я не собирался ничего такого…! Минён фыркнул. — Не собирался, но всё ещё впереди. Ты — принц. Некоторые из омег-слуг уже смотрят на тебя с интересом. Это естественно. Альфа с хорошей родословной, умный, красивый... как не мечтать? Он помолчал, а потом уже тише, без насмешки, добавил: — Держись от них подальше, Джун-а. Не попадайся в ловушки. Они могут быть кроткими, сладкими — и даже искренними. Но, когда ты альфа, и особенно когда ты сын императора, многие будут хотеть не тебя… а то, что у тебя есть. Намджун опустил взгляд. — Ты... — он прикусил губу, — ты правда думаешь, что никто не захочет меня просто так? В этом вопросе было столько неуверенности, что Минён, сам того не ожидая, почувствовал как болезненно сжалось сердце в груди. Как много ты уже успел понять, Джун-а? Он положил руку сыну на плечо. — Может, и захочет. Но сначала — научись различать. Не торопись. Ты ещё успеешь влюбиться, если этого захочешь. Но я не хочу, чтобы твою первую привязанность... вывернули наизнанку. — Тебе кто-нибудь нравится? — спросил Минён после короткой паузы. — Нет, — ответил Намджун слишком быстро. Минён заметил это. Но ничего не сказал.

*

Минён не собирался подслушивать. Всего лишь… постучать, спросить, всё ли в порядке. Или, может, поговорить ещё раз, мягче, доверительнее. Его всё ещё мучало странное чувство, что мальчик, которого он вырастил, уже не мальчик, а человек, скрывающий что-то важное. Он уже собирался постучаться — и в этот момент… — ...Джин... Минён замер. Мир внутри него распался на тысячи острых, режущих кусков. Он отпрянул от двери, как от огня. Не может быть... Намджун не мог... Во дворце не было никого по имени Джин среди омег-слуг. В гареме — тоже. Только один Джин жил под крышей императорского дворца. Сын Ынбэ. Старший брат Намджуна. Сокджин. Всю ночь Минён не мог уснуть. Это грех. Это неправильное, искажённое чувство. Это… омерзительно. Неужели я вырастил… Но всякий раз, когда Минён был готов воспылать от отвращения и страха, в его памяти всплывали его собственные поступки. Разве я имею право кого-то осуждать? Разве не я когда-то обманом получил то, что хотел? Разве не я причинил Ынбэ боль? Может, это кара. За мои грехи. Но наблюдая за сыном, Минён начал замечать не только страсть. Он видел, как Намджун искренне смеётся рядом с Сокджином. Как его глаза сияют, когда он слушает его голос. Как он становится счастливее рядом с ним. Минён, у которого были все дары дворца — лучшие ткани, самые дорогие украшения, шикарные покои, верные слуги — вдруг понял: за всё это время он так и не научился быть счастливым. А Намджун смог. И теперь, глядя на Намджуна, Минён видел не просто сына. Он видел юношу, растерянного, влюблённого, испуганного своим же счастьем. Пускай это неправильно… Пускай. Пусть проклят будет этот мир с его догмами и кровными узами, с троном, что калечит любовь, с законами, написанными теми, кто сам давно забыл, как это — чувствовать. Минён знал, как легко можно лишиться себя, гоняясь за тем, что кажется правильным. Он подошёл к Намджуну. Юноша, казалось, ждёт упрёка. Но Минён просто остановился перед ним и коснулся его щеки. — Ты счастлив? — тихо спросил он. С ним? Главный вопрос не прозвучал вслух, но предельно ясно отразился во взгляде Минёна. Намджун смело встретил этот взгляд. — Да, — прошептал он. — Я счастлив, папа. Минён обнял его. Может быть, всё, что я пережил, всё, что потерял, всё, чего добился — всё это не зря, если хотя бы мой сын научился быть счастливым. — Ты не был рождён из любви, Намджун. Минён сказал это спокойно. Без горечи. Как факт, с которым сам давно смирился. Он отстранился, чтобы взглянуть в лицо сыну. — Но я даже представить себе не мог, что в моей жизни появится такое чудо, как ты, Джун-а. Сколько в тебе ума, силы и доброты. Намджун затаил дыхание. — Я рад, что ты счастлив, — тихо сказал Минён. — Ты заслуживаешь быть счастливым. Даже если весь мир тебе скажет обратное. Намджун не выдержал. Он вновь крепко обнял папу и надломленно прошептал, уткнувшись в плечо Минёна: — Как бы я хотел, чтобы и ты был счастлив, папа. Минён закрыл глаза. Его руки крепко обвили сына. Одинокая слеза скатилась по щеке.