50

Прошло несколько месяцев. Лепестки роз опадают не спеша, точно выбирая идеальный момент, чтобы прикоснуться к земле. Воздух прозрачный, густой от аромата гвоздик, и слегка влажный, как ресницы, умытые росой. Минён и Ынбэ прогуливаются по саду. Ритм их шагов задается чем-то более древним, чем просто путь — дыханием жизни, сердцебиением новой, ещё не родившейся души. Рука Ынбэ лежит в изгибе локтя Минёна. Другой ладонью он гладит свой округлившийся живот с предельной нежностью. Ведь он касается не себя, а чуда, которому стал домом. — Представляешь, — щебечет Ынбэ, — сегодня император всерьёз собирался остаться со мной вместо того, чтобы присутствовать на утреннем заседании. Он сидел на краю кровати и угрюмо смотрел на то, как я пью суп. Я едва уговорил его уйти. Он надулся, но пошёл. Но, думаю, вернётся раньше, чем обещал. Минён отводит взгляд. Туда, где кусты роз поднимались к небу. — Тогда тебе, наверное, тоскливо, что сейчас ты прогуливаешься не с императором, а со мной. Интонация у Минёна резкая, почти обиженная, но не враждебная. Больше выдох, чем упрёк. — Мне не тоскливо, — отвечает Ынбэ с мягкой улыбкой, — я ведь гуляю со своим другом. Он признал это так просто, так ясно, что на миг стало слишком тихо — как будто сад замер вместе с ними. Минён взглянул на него серьёзнее. — Ты правда счастлив, Ынбэ? Ынбэ кивает. В глазах его нет сомнений. Только свет. — Да. Я снова чувствую, что живу. Не просто существую, а нужен. И любим. Император носит меня на руках, Минён. Я действительно очень счастлив. Ынбэ умолкает, но затем, улыбаясь с нарочитой торжественностью, воскликнул: — Я бы умер за императора! И, озорно улыбнувшись, добавил: — А ты? Ынбэ знает ответ. Но Минён не торопится отвечать. Неужели я смотрю в твои глаза, Ынбэ, и вижу в них не страх, не растерянность, не вежливое послушание… а счастье? — Нет. Я бы не умер за императора. Ынбэ хихикнул. Ведь он ожидал именно этого. Минёну кажется, что этот смех расколет в нём то, что он так старательно скрывал. Смех.. который он мог больше никогда не услышать. Минён закрывает глаза. И проваливается в воспоминания. Полгода назад, вино лилось почти с отчаянием, а голос Ынбэ дрожал, словно на краю бездны. Ынбэ дрожал, как хрупкая ветвь на ветру. Очередная новость о новом омеге в покоях императора подкосила его. Ынбэ говорил что-то невнятное — про то, как кто-то рассказывал, будто император целовал, гладил, шептал. А кто-то, наоборот, утверждал, что ничего не было, что он даже не притронулся. Но ничто из этого не имело значения. Ынбэ захлебнулся в плаче. — Если это не прекратится, — прошептал он, — если он и дальше будет… со всеми… мне… мне, наверное, больше не захочется жить... Слова полоснули Минёна кинжалом под рёбра. Глаза Ынбэ были пустыми. Безжизненными. Как у человека, у которого выдернули душу, оставив только тень. Он заснул, уткнувшись в Минёна — сонный, пьяный, измученный. А Минён не смел пошевелиться. Ынбэ может умереть. Он правда может. Если это продолжится… если император хотя бы ещё раз… Минён поджал губы. Он думал о всех тех омегах, их шелковых улыбках, о том, как с одинаковым спокойствием они говорили противоречивые слова. Кто-то рассказывал, как Его Величество обнимал его, другой — что император даже не заговорил с ним. Кто из них лжёт? Кто нет? Это не имело значения. Ынбэ страдал. Каждый раз, как в первый. Минён не мог больше смотреть на это. Держать Ынбэ в своих руках и чувствовать, как из него медленно уходит свет. Минён провёл ладонью по волосам спящего тогда Ынбэ. Бережно, болезненно нежно. И тогда в нём родилась мысль. Безжалостная. Чёрная. Холодная. Мысль, от которой у нормального человека должна бы побежать дрожь по позвоночнику. Если умрёт император… страдания Ынбэ закончится раз и навсегда. Но Минён не был дураком. Просто вот так — всадить нож в спину? Нет. Это было бы глупо. Ему нужно было действовать через других. Как яд, текущий сквозь систему. И однажды во время одного из привычных ужинов с Намджуном, он пожаловался папе на советника Ёна: — Этот старик мешает стройке павильона. Всё срывает, ворчит, недоплачивает... Минён слушал. Советник Ён. Имя зацепилось за мысль, как крючок в ткани. Позже Минён подозвал одного из своих слуг. — Проследи за советником Ёном и разузнай о нём всё. Вскоре Минён получил нужную информацию. Советник Ён крал деньги из казны, откровенно недолюбливал капитана Мина. Минён догадывался, что причина могла быть в якобы секретном расследовании капитана, о котором уже начали просачиваться слухи среди слуг. Советник боится разоблачения. Минён вспомнил ещё кое-что. То как Ынбэ, рассказывая о своей бессоннице, однажды обронил: — Знаешь, лекарь поведал мне, что кроме меня только капитан Мин пьёт снотворный отвар. Видимо, у него тоже бессонница. Минён собирал как можно больше информации о капитане. «Каждое полнолуние капитан Мин ужинает с императором.» И вот в одно роковое полнолуние Минён решился. Прогуливаясь утром во дворе, он находит Чимина и заводит с ним разговор. И когда Минён замечает вдалеке советника Ёна, он слегка повышает голос. — К слову, как поживает твой любимый капитан Мин? — почти игриво спрашивает Минён. — Надеюсь, здоровье его не совсем подорвано... Хотя, я слышал, что он снова будет в покоях императора сегодня вечером. Чимин покраснел. Минён прищурился и добавил с лукавой насмешкой: — Говорят, твой капитан страдает от бессонницы и уже долгое время пьёт снотворный отвар. Уверен, он просто представляет тебя в самых... непристойных сценах. И не может уснуть от возбуждения. Ах, юность! — Минён! — лицо Чимин уже залилось краской. — Не наговаривай на него! — А что такого? — невинно поинтересовался Минён, бросив взгляд в сторону, где стоял советник Ён. — Я думал, тебе будет приятно узнать, что ты не выходишь из головы капитана... — Хватит! — Чимин отнекивался, смущённый до предела. — Я... Я, пожалуй, проведаю императора. Узнаю, как он себя чувствует. — Императора? Или капитана? — с притворным недоумением уточнил Минён, хмыкнув в кулак. Когда Чимин убежал, он улыбнулся. Всё услышал, советник Ён? Однако Минён не собирался рисковать капитаном. В пять вечера он отправился к императору, просто чтобы убедиться, что император действительно плохо себя чувствует. Затем Минён пробрался в кабинет капитана Мина. Смена караула — пять минут. Минён быстро перебрал бумаги на столе. И нашёл свиток с доказательствами против Ёна. Минён спрятал её. Немного задержки, и капитан не успеет на ужин. И тогда.. отвар выпьет сам император. Позже Минён узнал, что попытка отравления не удалась. Император выжил. Но Минён не чувствует ни злости, ни радости. Он смотрит на улыбающегося Ынбэ, на изгиб его ресниц, на мягкость губ. И, как часто бывало в последние месяцы, его мысли становятся слишком громкими. Если бы император умер, кто занял бы трон? Сокджин или Намджун? Разве это имело значение? Нет. Они не враги. И любят друг друга слишком сильно, чтобы проливать кровь за корону. Но Минён не любит. Он не любит императора. Он ненавидит его. И даже сейчас, когда всё вроде бы стало хорошо, когда Ынбэ больше не плачет по ночам, даже теперь Минёну приходится сдерживаться, чтобы не выцарапать этому человеку глаза. — Я бы умер за тебя, — запоздало отвечает Минён, с усмешкой, лёгкой, почти небрежной, будто бросая кость судьбе. Ынбэ смеётся. — Так я и поверил. И его улыбка — утро после дождя. Минён смотрит на него, не отрываясь. Да, Ынбэ, это была шутка. Я бы не умер за тебя. Я бы убил за тебя. Если бы император снова сделал тебе больно, если бы ты снова дрожал в моих объятиях, не зная, как дышать, я бы сам перерезал ему горло. Чтобы ты освободился от него. Чтобы он больше никогда тебя не ранил. Чтобы ты снова мог жить. Потому что император недостоин тебя. Но если ты счастлив, тогда… счастлив и я. Минён медленно вдыхает любимый аромат гвоздик. Запах цветов щекочет ноздри, и сердце разрывается от распирающих чувств. Он знает, как глупо всё это. Знает, что эта рука, сейчас опирающаяся на его локоть, принадлежит другому мужчине. Что сердце Ынбэ давным-давно отдано другому. Что ребёнок в чреве Ынбэ — не его. Что имя, которое он шепчет во сне — не «Минён». И тем не менее он счастлив. Необъяснимо. Бессмысленно. Но по-настоящему. Улыбка озаряет лицо Минёна, и Ынбэ ярко улыбается в ответ.