Глава 2. Гарри

Я вернулся домой, захлопнул дверь и, не разуваясь, сразу прошёл на кухню. Сапоги гулко отозвались о плитку, пальто соскользнуло с плеч и осталось где‑то по дороге — неважно. Я знал: через пару минут мне будет плевать на всё, кроме горечи виски на языке. Я всегда начинал одинаково. Один стакан. Потом второй. А дальше считать уже не имело смысла. Я убеждал себя, что алкоголь глушит всё — чувства, эмоции, вину. Но это была ложь. Он никогда не помогал. Лишь обжигал горло, заполнял пустоту и позволял не думать хотя бы несколько минут. Я не мог с этим смириться. Чёрт, я ненавидел это — и всё, что связывало меня с ним. Ненавидел происходящее, ненавидел себя и всё, что делал. Мужики не должны… я не должен. Это мерзко, неправильно, противоестественно. Так говорил Дурсль. Так думали все вокруг. Так думал и я — всегда. Но, блядь, почему тогда я всё равно тянулся к нему? К такому покорному, тихому, удобному. Почему именно Малфой? Потому что с ним было проще. Всегда. Он сам подставлял своё гордое лицо. Сам молчал, когда я срывался. С ним можно было делать то, чего не позволишь себе с другими. Он ненавидел меня — и это даже облегчало. С этим знанием я мог ненавидеть его в ответ и не чувствовать себя чудовищем. И колько бы раз я ни пытался остановиться. Сколько ни старался быть с Драко мягче, спокойнее — всё было напрасно. Голос в голове бился, как набат, разрывая ушные перепонки: «Ты пидор, Поттер». Я затыкал его очередным глотком виски, как и всегда. Телефон завибрировал на столе. Мы почему‑то перестали пользоваться каминами и по инициативе Гермионы перешли на магловские средства связи. Когда они только уехали, это казалось удобным. Тогда я ещё умел улыбаться. Тогда мои желания не пугали меня так сильно. А теперь я остался один. Я сам набирал номер. Сам хотел услышать голос. Но каждый раз, когда Рон брал трубку, мне хотелось бросить всё. — Алло? Гарри? — в трубке прозвучал его голос. Он был глухой, далёкий — и всё равно родной. — Ага. Привет. — Ну нифига себе! Ты живой! — он рассмеялся так искренне, что я услышал, как где-то рядом Гермиона просит говорить потише. Потом детский писк — должно быть Роуз. Я улыбнулся. И тут же что‑то болезненно перевернулось внутри. Я завидовал ему. У него семья. Жена, дочь, дом в Париже, счастье в каждом слове. Ему слишком повезло. Я знал, что мы вместе проделали огромный путь к миру. Мы прошли одну войну, один ад — но он собрал новую жизнь, по кусочкам залечивая старую после смерти Фреда. А у меня… У меня не осталось даже осколков. — Как вы там? — я, как всегда, спросил первым, делая вид, что мне не всё равно, какая погода в Париже и сколько стоит багет. Как обычно, Рон сильно увлекся французской тематикой и его было сложно остановить. Он рассказывал обо всем. О том, что Гермиона нашла работу, о том, как сам тоже устроился кое-как. Как Роуз учится говорить новые слова. Всё у них правильно. Чисто. Светло. И чем дольше он говорил, тем сильнее мне хотелось нажраться и выключить мозг. Мне не хватало их рядом. Их поддержки. Их присутствия. Я вырос в их любви — и теперь остро нуждался в ней. Но я стал чудовищем. Наши разговоры с Уизли давно превратились в замкнутый круг. Не спросишь о его жизни — он начнёт с пристрастием расспрашивать о моей. А если всё же слушать его.. То моё уныние и желание вернуться снова в грязную подсобку бара росло. Росло как никогда. — А ты как, Гарри? — его вопрос вывел меня из омута мыслей. Друг никогда не забывал о этом и каждый раз триггерный вопрос вводил меня в ступор. Но сегодня Рон понял, что я на грани. — Ты какой-то… не знаю… странный. Голос у тебя не такой. Ты в порядке? Я замер и не мог пошевелиться. Задуматься и рассказать чем обычно я занимаюсь? Чего он ждёт? Что я действительно скажу: «Да, всё нормально, просто я жру виски литрами, а потом трахаю Малфоя, потому что ненавижу себя и других не могу терпеть рядом»? Конечно. Рон бы никогда меня не понял. Я знал своего друга слишком хорошо, знал его интересы и взгляды на жизнь. Узнай он, кто периодически оказывается в моей постели, — он бы точно плюнул мне в лицо и ушёл. Я знал, что он думает о таких, как я. — Всё нормально, Рон, — я нарочно сделал глоток в трубку. — Я в порядке. — Ты врёшь. Я тебя знаю. Ты не… — Отъебись, ладно? — резко. Слишком. — Всё у меня заебись. Займись своей семьёй, а меня оставь. В основном я редко срывался, но сейчас был именно такой день. Всё случилось слишком быстро, что я и сам, не ожидая, испугался. Мог ли я так разговаривать с одним из самых близких мне людей? Мог. Мог и не только так, а хуже. Поэтому, когда в трубке не осталось ничего, кроме тишины, я тихо вздохнул. Потом, услышав короткое «ладно» и тихие гудки, что означали обрыв связи, я поджал губы. Я уронил телефон на стол и налил себе ещё. Слова не складывались в мысли. Неужели я стал настолько отвратителен самому себе, что близость с родными превратилась в непосильный груз? Смогу ли я когда от этого избавиться? Или всё же нет? Я сел за стол. Пустые стаканы стояли передо мной. Полный — удобно лёг в руку. В голове стоял шум: как я могу быть таким уродом? И мысли снова вели к одному. Драко… Почему я хочу его, если ненавижу себя за это? Я снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: почему именно он? И всегда давал себе один и тот же ответ. Потому что он знал правила. Знал, что я буду груб. Что сорвусь. Что могу ударить. Кричать. И принимал всё. Я пользовался этим. Брал его, потому что мог. Бил — потому что мог. И чем жестче было, тем легче скрывать ужасную правду: мне нравилось. Мне нравилось, что он рядом. Что подо мной. И я ненавидел себя за это. Я понимал , что делаю больно. От этого осознания мне становилось в разы противней, но по другому я не умел. Каждый раз мне становилось мерзко, когда я представлял нежности с ним. Я видел следы своей ненависти на его теле — на спине, плечах, лице — и не понимал, как может быть иначе. Разве я и Малфой могли бы быть такими же нежными, какими я видел Гермиону и Рона? Мы не могли быть нежными. Разве умеем также мило общаться друг с другом, как Джинни и Томас? Нет. Каждый раз я слышал, как он сжимается, как стонет — и мне хотелось закрыть глаза, спрятаться в этом стоне, раствориться, стать частью боли. Но я продолжал ломать его. Я не мог остановиться. Я сам не знал и не знаю до сих пор, отчего сильнее — от удовольствия или от ненависти к себе. Я вновь глотнул виски. Он обжёг горло, но внутри меня пустота, которую ничем не заполнить. Моя ненависть к себе заполняла всё пространство вокруг. Всё это продолжало давить так, что хотелось кричать. А потом я снова думал о Драко: он сломан. Уже сломан и я продолжал его ломать. Ему было больно. И эта боль — моя тоже. Но такие оправдания не спасают. Они только делали меня слабым. Жалким. Немощным. Но я не мог быть таким. Не должен был. Как говорил мне Аластор: “Герой не может быть слабым. Герой всегда защищает таких, в ком ещё теплится искра! Иначе ты — мишень, Поттер. Мёртвая мишень! Постоянная бдительность!”. Не думаю, что его слова могли бы описать мою ситуацию, но я запомнил навсегда. Герой. не. может. быть. слабым. Но я таким стал. А теперь и Рон. Он услышал мою слабость. Почувствовал её, хотя я пытался скрыть. И что сделал я? Послал его. Как всегда. Так проще. Чтобы никто не видел, в кого я, на самом деле, превращаюсь. Никто не увидел бы, как я жаждал Драко, как хотел его мягкой улыбки, даже если это значило унижение, боль и разрыв. Я снова наполнил стакан. Ещё один стакан. Ещё один глоток. Я часто думал о том, что уже никогда не смогу жить иначе. Что если меня поймают? Если кто-то узнает? Что тогда? Но кого я обманывал — меня никто не поймает. Никто не узнает. А если узнают — будет поздно. Я зашёл слишком далеко. Слишком далеко, чтобы вернуться. И я знал, что снова вернусь к нему. Ещё ни один раз. Потому что даже когда ненавижу, я не могу отпустить. Я не умею любить по-другому. Я могу только брать. Бить. Использовать. И это всё, что мне остаётся. Потому что иначе я не умею.

***

Я уснул лишь под утро. Проснулся от пронзительного воя домовика. Кикимер, не жалея сил, хлестал меня тяжёлой деревянной ножкой от табурета. Эти странные воспитательные меры давно вошли у него в привычку, ведь уважать меня на уровне Вальбурги он и не пытался. — Да перестань… — прохрипел я, прикрывая голову. — Мне и так плохо. — Плохо ему! — взвыл домовик. — Господин Поттер забыл великий день памяти Госпожи! Опозорил дом Блэков! Сначала я не понял, в чём дело, но вскоре причина стала ясна: я снова забыл о дне почитания памяти его Госпожи. Домовик был непреклонен — никакие оправдания и просьбы он больше не слушал. Слишком много раз я пренебрегал этой обязанностью. По старому обычаю, в поместье, раз в месяц, назначался особый день: хозяин должен был сам наводить порядок в каждом уголке дома, чтя память умерших владельцев. Для домовиков это было свято — ни магия, ни чары не заменяли человеческих рук. Я рывком сел на кровати, зажмурившись от резкой боли в висках. Кикимер, сопя и подвывая, продолжал колотить меня короткой массивной ножкой от табурета. Я старался увернулся, но голова, раскалывающаяся на две части, плохо улавливала быстрые удары существа. — Я не специально, — я устало провёл рукой по лицу. — Просто... перебрал вчера. — «Перебрал», — передразнил меня Кикимер, швырнув ножку на пол. — Кикимер служит, Кикимер чтит, а хозяин валяется, как грязный мальчишка! Госпожа плакала бы, если бы видела! — Я сделаю всё. Сегодня. Весь дом вымою, если хочешь. — Я попытался подняться, но голова закружилась. Домовик презрительно фыркнул, но его уши чуть дрогнули, выдавая облегчение. — Не «если хочешь», а должен, господин Поттер. Каждый месяц. Собственными руками. Таков порядок. Так было при всех владельцах. И так будет. — Ладно, — я кивнул и наконец поднялся с просевшего дивана. — Я понял. Кикимер ещё долго бурчал что-то про «недостойного мальчишку», но наконец умолк, оставив меня наедине с головной болью и тяжелыми мыслями. Я знал, что домовик прав. День памяти нельзя было пропускать. Для Кикимера это было больше, чем привычка — это было всё, что связывало его с прежними хозяевами. Когда я в очередной раз задумался об этом ритуале, взгляд невольно скользнул к фотографии Сириуса на прикроватной тумбочке. Крестный улыбался мне с рамки так, будто и не было трагической ночи в Министерстве. Я вспомнил, как выбирал для него место в Годриковой Впадине. Тела не было — только холодная и гнетущая пустота за Завесой. Тогда я настоял, чтобы символическая могила крёстного стояла рядом с родителями на их кладбище. Пусть будет так, будто они все вместе — семья, которой у меня никогда не было.