Часть 3. Проблески отвращения

Полы в гостиной пришлось мыть трижды. Кикимер стоял над душой, сверля Гарри Поттера своими огромными, навыкате глазами, и шипел каждый раз, когда Герой пропускал хоть пядь. Спина его ныла, колени затекли от долгого стояния на жёстком полу, а в голове всё ещё пульсировал вчерашний виски. Но волшебник старался. Честно старался. Ведро с мыльной водой, тряпка в руках — никакой магии, как того требовал дурацкий ритуал. Только Гарри и грязь, которую нужно стереть. — Хозяин пропустил угол, — тут же раздалось над ухом. Брюнет скрипнул зубами и молча вернулся, вытирая плинтус. Кикимер довольно хмыкнул и отошел к портрету Вальбурги, чтобы перекинуться с ней парой слов. Поттер не вслушивался — знал, что ничего хорошего не услышит, поэтому обычно старался абстрагироваться от общества этой неизменной парочки. Но стены гостиной были старыми, а голос Вальбурги Блэк умел просачиваться даже сквозь вату в ушах. — Недоумок, — донеслось до него, когда парень в очередной раз наклонился протереть деревянный пол. — Посмотри на него, Кикимер. Великий Поттер, Герой, ползает на коленях, как последний ошмёток. И ради чего? Ради того, чтобы загладить вину за то, что забыл о приличиях? Кикимер согласно закивал, подливая масла в огонь парой неласковых слов. Гарри молчал. Тряпка снова шлепнулась об пол, и он продолжил водить ей по тёмным доскам. Но Вальбурга не унималась. — И это мужчина, — её голос сочился презрением. — Вместо того чтобы найти приличную ведьму, нарожать наследников и жить как подобает, он марает руки о грязную воду и таскается с чистокровыным магом! На что ты надеешься, Поттер? На то, что ваша грязная связь сможет отмыть твою уродливую родословную? Не смеши мою краску. Поттер замер. — С моим внуком, который когда-то был гордостью рода, — продолжила она, и в её голосе послышалась неподдельная горечь. — Красивый, статный, умный мальчик. Любая чистокровная семья мечтала бы о таком зяте. А теперь? Теперь он тряпка. Тряпка, которую ты, Поттер, используешь и выкидываешь. — Я не выкидываю, — процедил брюнет сквозь зубы, не оборачиваясь. — О, правда? — Вальбурга рассмеялась - мерзким, каркающим смехом. — А что ты с ним делаешь? Ты его любишь? Ты даришь ему цветы? Водишь в приличные места? Вы хотя бы разговариваете? Или только одно? Гарри, от таких подколов, сжал тряпку так, что вода потекла по пальцам. Он не хотел ничего слышать про Драко вообще. Но он точно не готов был слушать, как из-за зависимостей и боли его унижают. Да и кто? Портрет мёртвой и потрепанной миссис Блэк? Это его персональный ад. — Это неестественно, Поттер. Вы оба — ходячее извращение. Два мужика в постели — это мерзость. Мерлин создал мужчину и женщину для продолжения рода. А вы… вы только тешите свою похоть, прикрываясь какими-то чувствами. Но чувств там нет. Я же вижу. Перестань оправдывать свою фантазию и прятать её за болью утраты. Было бы по кому горевать, ой! — её вздох был издёвкой, плевком в то, чем Гарри жил последние годы. — Заткнитесь, — тихо произнёс Поттер. — Не заткнусь! — взвизгнула она. — Я Блэк! Я имею право голоса! И я вижу, как ты пытаешься самоутвердиться! Никакой грязный полукровка не смеется издеваться над статными наследниками рода Блэк! Никто! Даже такой извращённый гадёныш как ты! — Я сказал заткнись! Поттер вскочил на ноги, швырнув тряпку в ведро так, что мыльная вода выплеснулась на пол. Кикимер испуганно пискнул и спрятался за портьеру. Вальбурга злорадно ухмыльнулась, но замолчала — видимо, удовлетворённая реакцией героя. Гарри стоял посреди гостиной, тяжело дыша, и смотрел на своё отражение в тёмном стекле шкафа. Растрёпанные чёрные волосы, безумные глаза, шрам, пульсирующий от злости. Чудовище. Именно так он себя чувствовал. Ему хотелось заткнуть её словами, тынуть носом в её ошибку, но чем? Правдой? А какая у него была правда? Брюнет опустился на диван и закрыл лицо руками. Перед глазами встал Драко — не тот, каким он приходил к нему теперь: бледный, покорный, готовый на всё, лишь бы Поттер его не прогнал. А тот, старый. Школьный. Гарри помнил его язвой. Такой крохотной язвочкой на нёбе, которая зажила, если б к ней не прикосаться языком, но ведь не удержаться. Гарри помнил, как слизеринец шёл по коридору, задрав подбородок, с этой вечной надменной усмешкой на тонких губах. Помнил, как ловко он уворачивался от заклинаний на дуэлях — не трусливо, а с каким-то злым изяществом. Помнил его смех — не над самим Гарри, хотя и над ним тоже, а с Крэббом и Гойлом, когда те несли какую-то чушь. Помнил, как он метался на метле, лучший ловец факультета, быстрый, дерзкий, почти неуловимый. Он был… живым. Огненным. С проглядывающимся стержнем внутри. Да, он был придурком. Да, надменным, колючим хорьком, который смотрел на мир так, будто тот ему что-то должен. В его словах всегда чувствовался яд, в улыбке — вызов, в молчании — презрение. Он бесил до сжатых челюстей, до желания отвернуться и сделать вид, что его не существует. Но, чёрт возьми, в нём была порода. Не показная, не выученная — настоящая. Та самая внутренняя осанка, которую не спрячешь даже за трусостью и страхом. Гордость, не про громкие слова, а про ощущение собственного места в мире. Он входил — и пространство будто слегка смещалось, подстраивалось под него. Он мог ничего не делать, просто сидеть, просто молчать, но отвести взгляд было трудно. Его самоуверенность бесила особенно. Потому что она была не пустой. Она цепляла. Притягивала, как заноза, которую невозможно вытащить, не причинив себе боли. Поттер ловил себя на том, что ищет его взглядом в Большом зале — снова и снова, почти машинально. Не чтобы задеть, не чтобы вызвать, даже не чтобы позлить. Просто чтобы убедиться, что он есть. Что этот ядовитый, колючий, невыносимо яркий человек всё ещё существует где-то рядом. Что он не растворился, не исчез, не оказался плодом воображения. Что мир всё ещё хранит в себе это раздражающее, сложное, противоречивое присутствие. А теперь? Теперь он приходит к нему в поместье и молчит. Смотрит на Поттера глазами побитой собаки и молчит. Позволяет делать с собой всё, что тот захочет, и даже не пытается огрызнуться. Только сжимается, когда брюнет в очередной раз заносит руку. Только стонет, когда входит в него слишком грубо. Где тот Драко, который мог одним взглядом уничтожить? Где тот, кто швырял ему в лицо оскорбления, не боясь получить в ответ? Где он, чёрт возьми? Гарри Поттер убил его. Герой магической Британии впервые в жизни не спас кого-то, а намерено убил. Не палочкой, не заклинанием. Он просто добивал его вечер за вечером, раз за разом, трахая и уничтожая последние остатки гордости. И Малфой это позволял. Он сам подставлялся. Потому что тоже сломан. Потому что эти двое - оба сломаны, просто у Драко это написано на лице, а у Поттер — глубоко внутри. И вдруг Гарри накрыло. Страшное, тошнотворное, ледяное осознание. Впервые за долгое время Поттер понял, а может просто признался сам себе: "Мне не нужен этот Драко.". Ему был нужен тот, старый. Тот, кого он потерял, даже не успев узнать. Тот, кого он хотел узнать, приручая через драку, через войну, через ненависть. А получил только тело. Тёплое, покорное, доступное тело, которое, кажется, уже никогда не станет тем человеком. По крайней мере для самого Поттера. Ему давно перестало нравится всё, кроме секса. Секса неразборчивого, безпорядочного. Обычно с женщинами. Но тогда он и удовольствия особо не получал. Гарри теперь нравился не он. Не Драко. Не его душа, не его мысли, не его улыбка — которой Герой почти никогда не видел. Гарри нравится просто трахать его, ломать, чувствовать свою власть. И всё. Ведь он давно стал чудовищем, а Малфой давно перестал быть собой. Он застонал вслух, схватившись за голову. После недолгой истерики брюнет поднялся и, не глядя на Кикимера, который всё ещё прятался за портьерой, пошёл на кухню. Там, в верхнем шкафчике, стояла початая бутылка огденского огневиски. Парень достал её, сорвал крышку зубами и сделал долгий, жадный глоток прямо из горла. Обожгло. Помогло. На минуту. Герой пил, пока бутылка не опустела наполовину. Пока мир не начал расплываться перед глазами. Пока ноги не подкосились, и он не сполз по стене на пол, прижимая к себе стеклянную тару, как последнее сокровище. — Старого Драко уже не вернуть, — прошептал Поттер в пустоту. Или его никогда не было? Может, тот надменный мальчишка был просто маской, а настоящий Драко всегда был вот таким — сломанным, готовым подставить шею? Гарри не знал. Он уже ничего не знал. Глаза слипались, но стоило им закрыться, как во сне, ярким образом, встала Арка Смерти. Чёрная, зияющая пустота, за которой — ничего. Сириус падает, падает, падает, а Гарри стоит и смотрит, как развевается его мантия. Кричит — но звука нет. Бежит — но ноги прирастают к полу. А потом Арка превращается в лицо Волдеморта. Красные глаза, щёлочки вместо носа, этот мерзкий шипящий голос: «Ты слаб, Поттер. Ты никого не спас. Ты даже себя не спас». Гарри кричит. Орёт так, что срывает голосовые связки. Он пытается ударить его, но руки проходят сквозь — и вдруг передо ним Драко. Не тот, живой, а мёртвый. Бледный, с остекленевшими глазами, с его следами на шее. — Это ты, — шепчет он одними губами. — Ты меня убил. И Поттер просыпается с диким воплем. Вокруг темно. Он на полу кухни, бутылка валяется рядом, виски разлился по плитке. Гарри весь мокрый от пота, сердце колотится где-то в горле, и кажется, что за ним кто-то наблюдает из углов. — Это сон, — хрипит парень, поднимаясь. — Просто сон. Он медленно подползает к стене, обхватывая косяк руками, но не выдерживает и с грохотом падает. Обхватив собственные колени Поттер начинает раскачиваться из стороны в сторону. Перед глазами всё ещё стоит мёртвый Драко. А в ушах — голос Вальбурги: «Ты его ломаешь. Ты пользуешься его слабостью». После виски Гарри всегда терял счёт времени. Сколько он так сидел, вспоминая образ покойника? Час, три? Он знал только одно: старого Драко ему уже не вернуть. А нового брюнет ненавидит за то, что он позволяет себя ломать. Но больше всего он ненавидел себя. За то, что продолжал это делать. Он зажимает рот рукой, чтобы снова не закричать, и позволяет темноте поглотить себя. Снова.