Часть 5. Что за бред..?

Рон появился на пороге дома на площади Гриммо без предупреждения, и этот факт сам по себе был настолько вопиющим, что Гарри в первую секунду просто застыл, не в силах поверить собственным глазам. Сначала был звук, хлопок аппарации, такой резкий и неожиданный в тишине промозглого лондонского вечера, что Гарри подскочил на диване, едва не опрокинув бутылку огневиски, стоявшую на полу. Сердце заколотилось где-то в горле, дыхание перехватило: первая мысль была о Драко. О том, что случилось что-то ужасное. Или о том, что он решил вернуться. И только когда раздался настойчивый стук в дверь, знакомый, чуть раздолбайский, с каким-то особым ритмом, который Гарри помнил с детства, — он смог выдохнуть. Но легче не стало. Потому что Рон не мог здесь быть. Он был в Париже. Его друг был счастлив, женат, у него была дочь и работа, и нормальная жизнь, и он не имел права вот так просто появляться на пороге и видеть то, во что Гарри превратился. Гарри быстро посмотрел на себя в старое зеркало и скривился: растянутая футболка с пятнами от вчерашнего виски, несвежие джинсы, немытые волосы, трёхдневная щетина. Посмотрел вокруг — пустые бутылки, грязная посуда, пыль на всех поверхностях, затхлый воздух. Ужаснулся, выдохнул и пошёл открывать. Рон стоял на пороге, немного растрёпанный после аппарации, с дорожной сумкой через плечо и виноватой улыбкой на лице. Рыжие волосы торчали в разные стороны, как всегда, веснушки на носу выделялись особенно ярко на бледной коже — парижского солнца ему явно хватало с головой. Он выглядел... живым. Настоящим. Таким, каким Гарри его помнил и знал. И от этого контраста с собственной серостью захотелось провалиться сквозь землю. — Какого чёрта? — вырвалось у хозяина поместья вместо приветствия. Голос прозвучал хрипло, ведь он почти не разговаривал последние дни, только мычал что-то Кикимеру, да и тот давно перестал с ним общаться, обидевшись на очередной пропущенный ритуал. Рон же улыбнулся шире, но в глазах мелькнуло что-то тревожное. Он всегда умел читать Гарри с полувзгляда. — Привет, старина. Не ждал? — Не ждал. — Гарри отступил в сторону, пропуская друга в прихожую. Руки сами собой сжались в кулаки, чтобы скрыть дрожь. — Вы же в Париже. У вас работа, Роуз... — Роуз уже большая девочка, — отмахнулся Рон, входя и оглядываясь по сторонам. Сумка с глухим стуком упала на пол, куртка полетела следом, детская и такая старая привычка, от которой Гермиона его так и не отучила. — А у меня отпуск. Гермиона выгнала. Сказала, что я её достал сидеть дома и мне нужно проветриться. А где ж ещё проветриваться, как не в родном холодном Лондоне? Он наконец повернулся к Гарри и посмотрел на него в упор. Этот взгляд Поттер почувствовал каждой клеткой кожи. Уизли смотрел на него не так, как смотрят на старого друга после долгой разлуки, с радостью и ностальгией. Он смотрел так, как смотрят на тяжелобольного. С тревогой, смешанной с жалостью. С вопросом, который боялись задать вслух. Гарри захотелось спрятаться. Забиться в угол, накрыться пледом с головой и исчезнуть. Чтобы никто не видел, во что он превратился. — Что? — спросил брюнет, отворачиваясь и направляясь на кухню. Ноги несли его почти на автомате, лишь бы не стоять под этим взглядом. — Будешь чай? — Буду. — Рон двинулся следом, и Гарри слышал его тяжёлые, уверенные шаги за спиной, совсем не такие, как у него самого. — И не «что», а «как ты»? — Нормально. — Врёшь. Гарри замер у плиты. В руке он сжимал холодный чайник, когда он успел его схватить? Пальцы побелели от напряжения, костяшки выпирали острыми углами. Врёт. Конечно, врёт. Он врал всем последние пять лет, врал себе, врал миру, врал даже Драко, когда молчал и позволял себе делать с ним всё, что угодно. Но что он может сказать Рону? Что последние пять лет он гнил в собственном поместье и в затхлых барах, а последнее время пристрастился к сексу с Малфоем в грязной подсобке? Что пару дней назад Малфой ушёл, а он даже не попытался его остановить? Что внутри такая дыра, что хоть вой, хоть в петлю лезь, хоть утопись в огневиски — ничего не заполнит эту пустоту? — Я в порядке, Рон, — сказал он, наливая воду в чайник. Голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Рад тебя видеть. Правда. — Ага. Рон плюхнулся за кухонный стол. Тяжело и со всей дури, как он всегда садился, отчего стул жалобно скрипел. Оглядел горы немытой посуды, пустые бутылки из-под огневиски, засохшие крошки на столешнице, мух, круживших над раковиной. Гарри видел, как расширяются его глаза, как сжимаются челюсти, как на скулах играют желваки. — Вижу, как ты в порядке, — сказал Рон наконец. Голос его звучал ровно, но Гарри знал этот тон. Так Рон говорил, когда изо всех сил пытался сдержать эмоции. — У тебя тут... Да Хогвартс после битвы чище был. Гарри промолчал. Чайник закипел слишком быстро, видимо, он бессознательно добавил магии. Поттер разлил кипяток по кружкам, заварил чай, поставил одну перед Роном и сел напротив. Пальцы всё ещё дрожали, и он сжал свою кружку двумя руками, пряча эту дрожь. Друг молчал и просто смотрел в упор. Этот взгляд прожигал насквозь. Гарри чувствовал, как пот выступает на спине, как сердце колотится где-то в горле, как мысли путаются и разбегаются, как тараканы. Он смотрел в свою кружку, на тёмную поверхность чая, и видел там только собственное отражение: измученное, опухшее, жалкое. — Ты какой-то... — Рон замялся, подбирая слова. Гарри слышал, как он ёрзает на стуле, как поскрипывают половицы под его ногами. — Дёрганый. Как будто спишь на иголках. — Не сплю. — Тем более. Рыжий отхлебнул чай, поморщился — наверное, обжёгся, но не подал виду. Поставил кружку на стол с лёгким стуком и подался вперёд, сокращая расстояние между ними. — Слушай, Гарри, я не просто так приехал. — Голос его звучал серьёзно, даже сурово. — Мы с Гермионой волнуемся. Ты перестал отвечать на письма, на сову, на патронуса... Мы думали, может, случилось что. — Ничего не случилось. — Да вижу я, что случилось. Рон протянул руку и коснулся его плеча. Простое, тёплое прикосновение, от которого Гарри дёрнулся, как от удара током. Он слишком отвык от прикосновений, которые не причиняют боли. Слишком привык к рукам, которые сжимаются в кулаки, к пальцам, которые оставляют синяки, к телу, которое использует, а не обнимает. Рон отдёрнул руку, и в его глазах мелькнуло что-то, но что? Обида? Понимание? Тревога? — Ты похудел, — тихо сказал он. — Под глазами круги. В доме бардак. И ты смотришь так, будто ждёшь, что на тебя кто-то нападёт. Гарри молчал. Что он мог сказать? Что он действительно ждёт нападения? Что каждую ночь просыпается в холодном поту, потому что ему снится, как он сам себя убивает? Что днём он смотрит в зеркало и не узнаёт человека по ту сторону стекла? — Ладно, — Рон вздохнул и откинулся на спинку стула. Дерево жалобно скрипнуло под его весом. — Не хочешь говорить — не говори. Я подожду. У меня отпуск две недели. — Две недели? — Гарри почувствовал, как внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Две недели Рон будет здесь. Две недели придётся притворяться нормальным. Две недели без возможности сорваться к Драко... хотя Драко больше не придёт. Драко ушёл. Драко сказал те слова и ушёл, и Гарри даже не попытался его остановить. Просто стоял и смотрел, как тает в темноте его фигура. — А что? — Рон прищурился, и в его глазах мелькнула хитринка. — Мешаю? — Нет. Всё нормально. — Слушай, — Уизли вдруг сменил тему с той лёгкостью, на которую способны только старые друзья. Голос его стал каким-то странно-непринуждённым, будто он пытался казаться беззаботным, но получалось плохо. — Я тут пока ехал, думал... Может, тебе стоит начать с кем-то встречаться? Ну, знаешь, нормальные отношения. Кого-то найти. С Джинни, конечно, та ещё история, но она уже с Томасом, и... — Я нашёл, — перебил Гарри. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. Они просто вылетели изо рта, будто кто-то другой управлял его голосовыми связками. Зачем он это сказал? Зачем, чёрт возьми? Рон замер. С открытым ртом, с выпученными глазами, с кружкой, застывшей на полпути ко рту — он напоминал рыбу, которую только что вытащили из воды. Веснушчатое лицо вытянулось, брови взлетели до самой линии волос, челюсть отвисла так, что Гарри испугался, не вывихнул ли он её. — Что? — переспросил друг. Голос его прозвучал на октаву выше обычного. — Кого? — Девушку. — Гарри заставил себя смотреть приятелю в глаза, хотя каждая клетка тела вопила: отвести взгляд, спрятаться, сбежать. — Мы... встречаемся. Недавно начали. Рон смотрел на него так, будто у Гарри выросла вторая голова. И третья. И изо рта полезли щупальца. — Девушку? — повторил он. Медленно, по слогам, будто пробуя слово на вкус и находя его отвратительным. — Ты? Встречаешься? — А что такого? — Поттер почувствовал, как внутри резко закипает злость. Защитная реакция включилась на полную мощность, адреналин хлынул в кровь, мышцы напряглись. — Я имею право. — Да нет, ты имеешь, конечно... — Рон мотнул головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение. Кружка звякнула о стол, и он поставил её так резко, что чай расплескался по скатерти. — Просто... я думал... Он замолчал. И в этом молчании было столько всего, что Гарри показалось, что он сейчас задохнётся. — Что ты думал? — спросил Поттер. Голос сел окончательно, превратившись в хриплый шёпот. Рон посмотрел на него долгим, тяжёлым, пронзительным взглядом. Таким, каким смотрят перед тем, как сказать что-то, что изменит всё. Гарри видел, как двигаются его мысли — по морщинкам на лбу, по поджатым губам, по тому, как пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются снова. — Гарри, — начал Рон осторожно. Голос его звучал так, будто он шёл по минному полю. — Я думал... ну... мы с Гермионой думали... что ты гей. А дальше тишина. Абсолютная, звенящая, оглушительная тишина повисла в кухне. Гарри слышал только стук собственного сердца. Оно колотилось где-то в ушах, в висках, в горле и казалось, весь мир заполнился этим оглушительным бум-бум-бум. Воздух стал густым, как патока, его невозможно было вдохнуть. Комната поплыла перед глазами. — Что? — выдохнул он. — Я думал, что ты гей, — повторил Рон. И в его голосе не было ни капли осуждения. Ни капли насмешки. Ни капли той брезгливости, которой Гарри так боялся все эти годы. Только простая констатация факта. Только то, что они с Гермионой обсуждали, наверное, сотни раз, пока Гарри жил в своём неведении. — Мы оба так думали. Уже давно. Мир рухнул. Нет, не рухнул. Его просто аккуратно разобрали по кирпичику, а потом собрали заново, но в другой вселенной. В той, где оказывается, что самые близкие люди знали о тебе то, чего ты сам о себе не знал. Где они видели то, что ты так старательно прятал даже от себя. Где они ждали, когда ты наконец прозреешь. Гарри смотрел на Рона и не видел его. — С чего вы... — Гарри сглотнул. Горло саднило, будто он наглотался песка. — С чего вы взяли? Рон пожал плечами. Это был небрежный жест, но Гарри видел, как напряжены его плечи, как неестественно прямо он сидит, как внимательно следит за реакцией друга. — Ну... мы же не слепые. В школе ещё заметили. — В школе? — эхом отозвался Герой. — Ага. Рон почесал затылок и это был жест, который означал, что ему неловко, что он не знает, как продолжать, но продолжит, потому что это важно. Веснушки на его носу будто стали ярче на фоне выступившего румянца. — Слушай, я не знаю, как это объяснить... Просто мы с Гермионой иногда говорили о тебе. Ну, знаешь, переживали. И заметили кое-что. — Что именно? — Что к девушкам у тебя душа не лежит. Слова упали в тишину, как камни в воду. И пошли круги. Гарри смотрел на Рона и чувствовал, как внутри что-то надламывается. Тонкая корка, которой он прикрывал правду все эти годы, дала трещину. — Ты с Чжоу встречался, — продолжил Рон. Голос его звучал мягко, почти нежно. Гарри хотелось сплюнуть. Так говорят с ранеными животными, чтобы не спугнуть. — И что? Она плакала, ты не знал, что делать. Вы целовались, и ты потом говорил нам с Гермионой, что ничего не почувствовал. Помнишь? Мы ещё тогда переглянулись, но промолчали. Гарри помнил. Он помнил тот разговор — как сидел в гостиной Гриффиндора, пил сливочное пиво и рассказывал друзьям о Чжоу. О том, какая она красивая, какая умная, как чудесно пахнут её волосы. А потом Рон спросил: «И как?», и Гарри не нашёлся что ответить. Потому что внутри было пусто. — Джинни, уже другая девушка, а всё та же история, — продолжал Рон. — Вроде всё правильно, все говорят, что вы красивая пара, идеальная пара, герой и его принцесса. А ты... ты будто роль играл. Гарри хотел возразить. Открыл рот и не нашёл слов. Потому что это была правда. С Джинни он действительно играл роль. Делал то, что от него ждали. Говорил то, что должен был говорить. Но когда они оставались одни, когда нужно было быть настоящим, то парень просто терялся. Не знал, что делать. Не знал, как любить так, как любили все вокруг. — И потом, — Рон говорил всё увереннее, будто его прорвало. Будто годами копил эти наблюдения и теперь наконец мог высказать их вслух. — Ты всегда как-то иначе смотрел на парней. На Седрика, например. — На Седрика? — Гарри почувствовал, как кровь приливает к щекам. Ладони вспотели, сердце забилось чаще. — При чём тут Седрик? — А ты вспомни. — Рон усмехнулся, но усмешка была доброй. Тёплой. Без капли насмешки. — На Турнире ты только о нём и говорил. Какой он крутой, какой красивый, как классно летает на метле... Мы с Гермионой тогда ещё переглядывались. Я, помню, ещё пошутил, что ты в него влюбился, а Гермиона сказала, что это не смешно. Гарри открыл рот и закрыл. Потому что... чёрт. Чёрт! Седрик. Да, Седрик был красивым. Да, Гарри правда много о нём думал. Да, он ловил себя на том, что смотрит на него слишком долго, слишком пристально. Но это же... это было просто восхищение? Правда? — А Дин Томас, — продолжал Рон, явно войдя во вкус. Он подался вперёд, опёрся локтями о стол, и в его глазах горел тот самый огонь, с которым они когда-то разгадывали тайны Хогвартса. — Помнишь, когда он начал встречаться с Джинни? Гарри помнил. Он помнил тот день слишком хорошо. Как замер, услышав новость. Как внутри что-то неприятно кольнуло. Как он потом долго не мог понять что это было? Ревность к Джинни? Или что-то другое? — Ты тогда ходил сам не свой, — сказал Рон. — Мы думали, ты из-за Джинни переживаешь. А потом я вспомнил, что ты на Дина всегда смотрел как-то... ну, странно. Когда он на квиддиче без футболки бегал, ты отворачивался. — Я не отворачивался! — возмутился Гарри, чувствуя, как краснеет ещё сильнее. Уши горели огнём, шея покрылась пятнами. — Отворачивался, — спокойно сказал Рон. — И краснел. Как сейчас. Гарри закрыл лицо руками. Ладони были холодными, а щёки — горячими. Он сидел, уткнувшись лицом в руки, и чувствовал, как мир вокруг распадается на атомы. Это был какой-то бред. Полный, абсолютный бред. Он не гей. Не может быть геем. Он просто... просто... Что? Что он просто? — И Малфой, — тихо добавил Рон, не давая другу прийти в себя после предыдущих слов. А Поттера в это время дёрнуло так, будто его ударили током. Руки упали со стола, спина выпрямилась, глаза распахнулись. Он смотрел на Уизли с ужасом, который не мог скрыть. — Что Малфой? — Ну... — Рон замялся, но потом, видимо, решил, что терять уже нечего. Он вздохнул, провёл рукой по лицу, собираясь с мыслями. — Ты на него всегда так смотрел. Даже когда ненавидел. Особенно когда ненавидел. Гарри хотел возразить. Хотел сказать, что это чушь, что он ненавидел Малфоя, что между ними никогда ничего не было, кроме вражды. Но слова застряли в горле. Потому что Рон продолжал смотреть на него — спокойно, понимающе, не осуждающе. И в этом взгляде не было места для лжи. — Мы с Гермионой ещё шутили, что у вас тут роман на всю школу, просто вы оба ещё не поняли, — сказал Рон. — А потом война началась, и стало не до шуток. — Это не смешно, — выдавил Гарри. — А кто смеётся? Парень пожал плечами. Встал из-за стола, стул снова жалобно скрипнул, освобождаясь от его веса. Подошёл к окну, отдёрнул грязную штору. Серый лондонский свет залил кухню, высветил каждую пылинку, каждую морщинку на лице Гарри. — Я серьёзно, — сказал рыжий, не оборачиваясь. — Ты всегда знал, где он, что с ним, с кем он разговаривает. На шестом курсе, когда ты за ним следил... Мы думали, это из-за подозрений, из-за того, что он Пожиратель. А потом я вспомнил, как ты смотрел, когда его наказали превращением в хорька. Гарри поднял голову. Перед глазами встала та сцена: Малфой на полу, подпрыгивающий, униженный, с глазами, полными слёз. И то странное чувство в груди.. не радость, не злорадство, а что-то другое. Что-то, что он тогда не смог назвать. Картины прошлого метались в голове, вставая яркими образами в глазах. Чжоу, которая плачет, а он стоит рядом и не знает, что делать, потому что внутри — пустота. Джинни, которую он целует и чувствует только лёгкое раздражение. Седрик, на которого он смотрел во время Турнира и не мог оторваться. Дин Томас без футболки на квиддиче и как он тогда резко отвернулся, испугавшись собственных мыслей. И Малфой. Всегда Малфой. Малфой в Косом переулке, где была первая встреча, от которой защемило сердце. Малфой в поезде, такой надменный, но до ужаса красивый, что хотелось смотреть и смотреть. Малфой на квиддиче, почти такой же ловкий, быстрый, как сам Гарри, но с этой своей дурацкой ухмылкой. Малфой везде, всегда, постоянно — в мыслях, в снах, в тех тёмных уголках сознания, куда Гарри боялся заглядывать. — Ты жалел его тогда, — сказал Рон, поворачиваясь к нему. — Я видел. Ты ненавидел его, но жалел. И это было... странно. Для ненависти. — Я не... — Гарри сглотнул. — Я не понимаю, к чему ты это всё. — К тому, что мы с Гермионой давно поняли: ты не с девушками. — Рон говорил это так просто, будто сообщал погоду на завтра. — И ждали, когда ты сам это поймёшь. Он вернулся к столу, сел напротив Гарри. Взял его кружку, отхлебнул остывший чай, поморщился. Всё это обычные, бытовые движения, которые вдруг стали невыносимо важными. — А теперь ты говоришь, что у тебя девушка, — продолжил Рон. — И я вижу по твоему лицу, что это неправда. — Почему ты так решил? — Потому что я тебя знаю. Рон посмотрел ему прямо в глаза. Зелёные глаза встретились с голубыми — и Гарри понял, что тонет. Тонет в этом взгляде, в котором нет ничего, кроме любви и принятия. — Ты врёшь, — тихо сказал Рон. — И врёшь плохо. Всегда врал плохо. Гарри снова молчал. Молчал и чувствовал, как слёзы подступают к горлу. Глупые, мальчишеские слёзы, которые он не позволял себе с одиннадцати лет. Которые душили его каждый раз, когда он думал о Драко. Которые сейчас готовы были прорвать плотину. — Так кто она? — друг отхлебнул ещё чаю. Спокойно, буднично, будто спрашивал о погоде. — Или всё таки он? Сердце у Поттера пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Что? — Я спросил: кто он? — Рон говорил всё тем же ровным тоном. — Потому что я вижу: у тебя что-то было. Или есть. И это что-то тебя ломает. Гарри смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. Как? Как он узнал? Как он мог догадаться? Ведь Гарри ничего не говорил. Ни разу. Никому. — Ничего у меня нет, — прошептал он. — Ладно. Рон вздохнул. Встал, подошёл к Гарри, положил руку ему на плечо. На этот раз Гарри не дёрнулся, а просто замер, боясь спугнуть это прикосновение. Тёплое, тяжёлое, настоящее. — Не хочешь говорить — не говори, — сказал Рон. — Но знай: мы с Гермионой всегда тебя примем. Любого. Понял? Гарри кивнул. Кивнул и почувствовал, как по щеке скатывается слеза. Горячая, солёная, предательская. Рон сделал вид, что не заметил. — И ещё, — сказал он, и в голосе его вдруг появились смешливые нотки. — Если это Малфой... ну, мы, конечно, охренеем. Но примем. Только если он перестанет быть мудаком. — При чём тут Малфой?! — Гарри дёрнулся так, что чуть не упал со стула. — Да так. — Рон пожал плечами с самым невинным видом. — Просто ты так замер, когда я его имя сказал. — Ничего я не замирал! — Замер. Прямо как в школе. Рон допил чай, поставил кружку в раковину — прямо в гору грязной посуды. Подошёл к двери, но остановился на пороге. — Гарри? — Что? — Подумай над тем, что я сказал. Ладно? И вышел. Гарри остался один.

***

Он сидел за кухонным столом, смотрел на остывший чай и чувствовал, как мир вокруг распадается на куски. Мысли метались в голове, как птицы в клетке. Рон думает, что он гей. Рон и Гермиона всегда так думали. Они видели то, чего он сам не видел. Или не хотел видеть. Что так сильно его выдавало? Что он делал такого, что замечали все вокруг, но не он сам? Разве не человек должен знать о себе всё и уже решать, говорить кому-то или нет? Почему ему рассказывают о собственных секретах и тайнах? Кто в этом виноват? Он сам? Седрик. Дин. Малфой. Малфой. Чёрт. Гарри закрыл глаза и перед ним встал Драко. Не тот, каким он был в тот вечер в подсобке — покорный, сломленный, с глазами, полными слёз. А тот, старый. Школьный. Драко, идущий по коридору с задранным подбородком, в идеально отглаженной мантии, с этой вечной усмешкой на тонких губах. Драко на квиддиче, быстрый, ловкий, неуловимый. Драко, бросающий ему вызов на дуэли — злой, дерзкий, опасный. Драко, смотрящий на него через Большой зал и в этом взгляде столько всего, что словами не передать. Гарри всегда думал, что это ненависть. А вдруг нет? Вдруг это было что-то другое? Что-то, что он боялся назвать правильным словом? Он думал о Чжоу. О её поцелуях: таких мокрых, солёных от слёз, которые оставляли его равнодушным. О Джинни, невероятно красивой, тёплой, желанной для всех, но не для него. О том, как он старался, правда старался, чувствовать то, что должен. И как внутри всегда было пусто. А с Драко... С Драко внутри было всё. Боль. Ненависть. Унижение. Злость. И одновременно что-то другое. Что-то тёплое, тягучее, липкое, что заставляло его возвращаться снова и снова. Что-то, что он отказывался называть правильным словом. Любовь. Нет. Не любовь. Не может быть любовью то, что приносит столько боли. Но если не любовь, то что? Что заставляло его вновь и вновь возвращаться к Драко? Возвращаться не только мыслями, но и телом, душой, желанием. Почему единственным человеком, о котором мечтал Герой всю свою жизнь, чьё признание желал заслужить, хоть и где-то глубоко внутри, был Драко? Гарри уронил голову на руки и зажмурился. Перед глазами встала сцена из подсобки. Драко, одевающийся дрожащими руками. Драко, говорящий те слова, про то, что он человек, а не вещь. Драко, смотрящий на него в последний раз глазами, полными слёз. «Ты даже имени моего не помнишь, когда кончаешь». Гарри помнил. Он всегда помнил. Просто не позволял себе думать об этом. Потому что если позволить, то всё рухнет. Все защиты, все оправдания, вся ложь, которой он кормил себя пять лет. Он любит Драко. Любит. Всегда любил. С той самой первой встречи в Косом переулке, когда маленький светловолосый мальчик посмотрел на него и в груди что-то ёкнуло. Через всю школу, через войну, через ненависть, через боль. Любил и боялся признаться даже себе. А теперь поздно, ведь Драко ушёл. Драко сказал, что не может больше. Драко ушёл, а Гарри даже не попытался его остановить. Он сжал виски руками, пытаясь унять боль. Мысли разбегались, как тараканы. Сказать Рону? Рассказать всё? Про пять лет, про подсобку, про боль, про то, как Драко ушёл, а он ничего не сделал для того, чтобы поговорить? Нет. Невозможно. Рон — его друг. Лучший друг. Но как он посмотрит на Гарри, когда узнает, во что тот превратился? В чудовище.