Часть 30

Гермиону так и не спасли. Она ждала, каждый день ждала. Прошло три года. Три долгих, выматывающих года в золотой клетке. Первое время Гермиона жила одной лишь надеждой. Каждый шорох за дверью, каждый хлопок аппарации на подъездной дорожке заставляли её сердце замирать в безумной надежде: «Это они. Гарри и Рон пришли за мной. Драко пришёл за мной». Она прислушивалась к новостям, которые приносили Пожиратели или эльфы, жадно ловя слухи о поражениях Лорда. Но спасения не было. Война шла с переменным успехом, превратившись в изнурительную бойню на истощение. Орден нёс потери, друзья исчезали один за другим, а она... она просто ждала. И со временем ожидание переросло в глухую, безысходную тоску. Надежда умерла, оставив после себя выжженную пустыню. Внешний мир изменился не сильно, но изменилась она. Гермиона Грейнджер была теперь другая и ей самой было страшно и противно от самой себя. Именно в этой пустоте и произошло самое страшное. Том, её тюремщик, её муж, перестал быть для неё просто монстром. Постоянное присутствие зла имеет странный эффект - оно становится обыденным. Она начала его понимать. Не прощать, нет. Принятие его логики было частью этого проклятого процесса. Она видела холодный, прагматичный гений его ума. Видела, как он плетёт интриги, манипулирует целыми городами, строит государство будущего с жестокостью хирурга, отсекающего гниющую плоть. Он был абсолютным злом, но это зло обладало безупречной, дьявольской логикой. Она привыкла к Тому. Она научилась понимать его, читать его настроение и эмоции. Девушка очень тонко чувствовала его магию. Нашла к нему подход. Знала, как можно его успокоить. Гермиона стала его женой во всех смыслах этого слова. И тогда она нашла спасение в единственном доступном ей убежище - в их разговорах. Сначала это были редкие беседы по вечерам, когда деловая суета дня утихала. Он приходил в библиотеку, где она читала, и начинал говорить. Не с ней, а для неё, проверяя свои теории на живом собеседнике. Они спорили о природе магии, об истории заклинаний, о философии власти. Его ум был острее бритвы, его знания - бездонны. Он мог часами рассказывать о свойствах драконьей крови или анализировать ошибки древних королей, и слушать его было захватывающе. Гермиона обнаружила, что скучает по этим беседам, если день проходил без них. Это открытие ужаснуло её саму. Она, которая ненавидела его всей душой, теперь находила удовольствие в остроте его ума. Их словесные дуэли стали единственным, что разгоняло смертельную скуку её существования. В этих разговорах она чувствовала себя живой, равной ему по интеллекту, а не сломленной пленницей. Она видела блеск его глаз, когда он загорался новой идеей, и этот блеск завораживал... Гермиона все так же ненавидела его, но появились и какие-то другие чувства, которые она не могла объяснить. О которых она старалась не думать. Эти годы, проведённые с ним изменили её не только внешне, но и внутренне. Гермиона посмотрела на себя в зеркало и тяжело вздохнула. Она собрала свои длинные волосы в высокий хвост. Том был эстетом во всём, и его раздражала природная, дикая красота Гермионы. Ему претили её густые, непослушные каштановые волосы, которые своевольно вились крупными волнами, выбиваясь из любой прически. В его глазах это было несовершенство, хаос, который он должен был упорядочить. По его молчаливому приказу ритуал начался. Каждое утро личный эльф приводил её в ванную, где на мраморном столике уже ждали зелья для выпрямления волос. Она сидела неподвижно, глядя в одну точку, пока её естество буквально выжигали калёным железом, превращая пышную гриву в гладкий, безжизненный шёлк. Это продолжалось день за днём, месяц за месяцем. И настал момент, когда магия стала больше не нужна. Волосы «запомнили» свою новую форму. Они потеряли упругость и объём, превратившись в идеально прямую, тяжёлую массу тёмного шоколада, которая падала ей на спину и плечи ровными, словно по линейке вычерченными линиями. Они стали послушными до отвращения - именно такими, как он хотел. Это она ненавидела теперь это в себе. Она ненавидела свои волосы и свое отражение в зеркале. Каждый день в отражении зеркала на неё смотрела не знакомая ей девушка. Девушка, смотревшая на неё оттуда, была бледной тенью гриффиндорки с горящим взглядом. Её лицо стало тоньше, скулы заострились, но главное изменение было в глазах. Из них ушла жизнь. Тот живой, пытливый блеск, которым она славилась, погас навсегда. Взгляд стал холодным, отстранённым и пустым. В нём больше не было ни надежды, ни ярости - лишь ледяное спокойствие глубокого омута, в котором утонуло всё человеческое. Где же была прежняя Гермиона? Наверно, она умерла в день их свадьбы, осенью ещё тогда три года назад. Идеальная жена для самого темного мага столетия. Гермиона очень хорошо помнила день, который вошел в историю как битва за Хогвартс. Тот день Гермиона помнила с пугающей, фотографической точностью. Том отсутствовал уже две недели. В его отсутствие огромный дом казался пустым и гулким, но для Гермионы эта тишина была подобна глотку свежего воздуха после удушья. Впервые за долгое время она чувствовала себя не пленницей под надзором, а просто... одинокой девушкой в большом доме. Это было спустя чуть больше года после их свадьбы. Тогда она поняла, на что был способен её муж. Каждый раз, когда он отлучался, Гермиона надеялась, что его убьют. Но он всегда был живее всех живых. И почему-то за его неудачи расплачивалась девушка. Всегда. В тот день за окном стояла хорошая погода. Она сидела в своей комнате на полу, среди разбросанных книг. Из радио лилась громкая музыка. Солнечные лучи пробивались сквозь окно, заливая комнату тёплым светом. В руках он покручивала бокал с вином и наплевала песню себе под нос. Это было так похоже на её прежнюю жизнь, что сердце на мгновение сжалось от сладкой боли воспоминаний. Девушка открыла окна в своей комнате и сидела на ковре. Гермиона была в хорошем расположении духа. Казалось ничего не сможет испортить этот день. Поместье пустовато уже несколько недель и в каком-то смысле она ощущала себя его хозяйкой. Радовалась крупице свободе. Одна без него. Без его унылых Пожирателей. А потом мир остановился. Музыка всё ещё играла, солнце всё так же светило, но Гермиона замерла. Её тело сковало ледяным холодом, который не имел ничего общего с температурой в комнате. Воздух стал густым и тяжёлым, им стало трудно дышать. Она почувствовала его. Это не был звук аппарации или хлопок двери. Это было ощущение чистой, концентрированной темной магии, которое заполнило пространство дома, просачиваясь сквозь стены прямо к ней. Его тёмная ярость, его магия, накопленная за две недели боёв и казней, ударила по ней ментальной волной такой силы, что Гермионе показалось, будто ей в грудь вонзили кинжал. Улыбка сползла с её лица. Книга выпала из ослабевших рук и с глухим стуком упала на ковёр. Солнечный свет за окном мгновенно померк, словно кто-то набросил на небо траурную вуаль. Тяжёлые тучи, принесённые его гневом, затянули небосвод за считанные секунды, скрыв солнце. Комната погрузилась в серый сумрак, идеально отражая состояние её души. Он был просто в ярости. Погода за окном резко испортилась. Налетел сильный и холодный ветер. Начал капать дождь, который моментально превратился в ледяной ливень. Гермиона поняла, что что-то случилось. И это привело его в неописуемое бешенство. Она вскочила на ноги и сердце бешено застучало в груди. Геомиона почувствовала его тёмную магию, он источал её пропитывая все вокруг. Его магию казалось можно потрагать, только протяни руку. Воздух в помещении стал ещё более тяжёлым. Ей стало трудно дышать, горло как будто взяли в тиски. Девушке показалось, что в полной тишине она услышалм его тяжёлые шаги в коридоре, которые отдавали глухим эхом. Она потерла шрам на лбу, который напоминал ей о их первой брачной ночи. И о том, на что он способен в гневе. Паника накрыла её мгновенно, животный ужас, отключивший разум. Не придумав ничего лучше она вылезла через окно на широкий, каменный подоконник прямо на улицу. Её тут же окатил холодный ливень, а на ней была всего лишь тонкая майка без рукавов и домашние тонкие штаны и к тому же она была босая. Она почувствовала холод, который почти моментально пробрал её до костей. Ее начала бить крупная дрожь. Когда дверь её спальни с грохотом распахнулась, она сорвалась с места. Она выпрыгнула наружу, на каменную террасу. Босые ноги обожгло холодом мокрого камня, но она даже не поморщилась. Его магия ещё сильнее закружилась в воздухе наполнил её саму. Он молчал, абсолютно ничего не говорил. Когда он молчал, это была крайняя степень его бешенства. В хорошем настроение он обычно бывал разговорчивый. - Гермиона, - услышала девушка слишком тихий голос, похожий на шипение. Девушка в панике ещё раз огляделась. Она собралась бежать, но споткнулась и упала на каменную тропинке. Она поднялась на четвереньки и опять в панике огляделась. Её одежда была насквозь мокрая, а теперь ещё и вся в грязи. Ей было так страшно. Как никогда в жизни. Гермиона быстро встала и побежала, хоть куда только подальше от его гнева. Подальше от него. Ноги сами уносили её в глубь сада. Она неслась сломя голову по дорожкам, не разбирая пути. Розы хлестали её по ногам шипами, оставляя кровавые царапины, но страх был сильнее боли. Цель была одна - старый лабиринт из живой изгороди в дальней части сада. Там можно было спрятаться. Затеряться. Выиграть время. Влетев под зелёные своды, Гермиона побежала глубже, сворачивая наугад. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Ей казалось, что если она остановится хоть на секунду, то просто умрёт от разрыва сердца. Мелкие камушки больно впивались в ноги, но она не обращала на них внимание и продолжала бежать. – Гермиона! – она слышала его голос полный холодной ярости. – Я не намерен сегодня играть с тобой! Она снова упала и разодрала руки в кровь о мелкие камни, её колени были так же разбиты. Она встала и оглянулась. Её волосы прилипли к лицу, а холодная вода стекает по телу. Гермиона кожей почувствовала его присутствие, она оборнулась и вскрикнула. Он оказался прямо перед ней. Он не бежал. Он просто появился из-за поворота бесшумной, стремительной тенью, преграждая ей путь. Выхода не было. Он зажал её в ловушке. Его прекрасные черты лица были искажены злобой. На нём была чёрная мантия и больше ничего не видно, кроме неё. Том молниеносно оказался рядом с ней и наотмашь ударил её рукой по лицу. Она упала на мокрую, грязную траву и почувствовала во рту металлический вкус крови. Она не подняла на него глаза, а просто ждала. Он потянул её за волосы вверх, поднимая рывком и вынуждая смотреть ему в глаза. Они снова пылали красные. Они полыхали адским огнём. Его рука метнулась вперёд и сомкнулась на её горле. Удар спиной о твёрдую живую изгородь вышиб из лёгких весь воздух. Её голова мотнулась от силы удара о стену лабиринта, и мир на мгновение поплыл. Он нажал чуть сильнее, она даже не сопротивлялась ему, знала, что это совершенно бесполезно. Том отшвырнул её от себя и нацелил на неё палочку. – Круцио! Первое «Круцио» подбросило её тело вверх, выгнув дугой. Боль была ослепительно-белой, всепоглощающей. Казалось, каждый нерв в теле превратился в раскалённую проволоку. Раз. Боль отступила так же резко, как и пришла, оставив после себя лишь дрожащее, обессиленное тело, сползающее по стене изгороди на землю. Второе заклятие ударило, когда она пыталась подняться на четвереньки. Мышцы свело судорогой такой силы, что зубы клацнули, прикусив язык. Во рту появился металлический привкус крови. Два. Третье, четвёртое, пятое... Они сыпались одно за другим, без пауз, сливаясь в одну бесконечную, пульсирующую агонию. Она уже не кричала. Из горла вырывались лишь хриплые, булькающие звуки. Тело билось в конвульсиях на сырой земле, ломая ногти о камни на тропинке. Три. Четыре. Пять. На шестом заклятии сознание начало мутиться, милосердно пытаясь уплыть в спасительную темноту. Но Том знал это. Он схватил её за волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. - Смотри на меня! - прорычал он. - Не смей закрывать глаза! Седьмое «Круцио» было самым долгим. Оно длилось вечность. Каждая секунда растягивалась в год мучений. Гермиона чувствовала, как её душа корчится и плавится вместе с телом. Когда пытка наконец прекратилась, она осталась лежать неподвижным куклой у его ног, дыша мелко и часто, словно загнанное животное. Слёзы смешивались с грязью и кровью на её лице. Он возвышался над ней, холодный и безупречный, глядя на дело рук своих. А она, сломанная и опустошённая, лежала у его ног. Он просто стоял и смотрел на неё сверху вниз, на эту сломанную куклу у своих ног. А затем, с той же пугающей плавностью, он присел рядом с ней на корточки. Гермиона не шевелилась. Она была парализована не только остаточной болью от заклятий, но и первобытным ужасом. Он был слишком близко. Том медленно поднял руку. Его длинные, бледные пальцы были безупречно чисты. Он коснулся её лица. Он провёл костяшками пальцев по её скуле, стирая грязь и слёзы. Затем его большой палец коснулся её распухших, искусанных губ. Он изучал её, как скульптор изучает треснувший мрамор, прикидывая, можно ли его спасти или проще выбросить. Закончив свой безмолвный осмотр, он так же плавно поднялся на ноги. Бросил на неё последний, равнодушный взгляд и, не сказав ни слова, развернулся и ушёл. Он просто исчез в глубине лабиринта, оставив её одну. Дождь усилился, превращая землю в грязь. Холодные струи хлестали по её измученному телу, смывая кровь и слёзы. Гермиона лежала, не в силах пошевелиться. Она потеряла счёт времени. Это могли быть минуты, а могли быть часы. Мир сузился до звука падающей воды и тупой, пульсирующей боли во всём теле. Сколько она так пролежала? Она не знала. Но в какой-то момент инстинкт самосохранения, этот упрямый огонёк, который всё ещё тлел где-то в глубине пепелища её души, заставил её пошевелиться. С титаническим усилием, застонав от боли в каждой мышце, она перевернулась на живот. Подтянула под себя колени. Уперлась дрожащими руками в раскисшую землю. Встать получилось только с третьей попытки. Её шатало из стороны в сторону, мир плыл перед глазами, но она упрямо сделала шаг. Потом другой. Она не помнила обратного пути. Просто в какой-то момент перед ней выросли чёрные стены поместья. Гермиона ввалилась в холл и рухнула на пол прямо у порога. Слуги-эльфы испуганно пискнули где-то в тени и исчезли. Никто не посмел к ней подойти. Путь до ванной комнаты был похож на прохождение через вязкий, кошмарный сон. Гермиона опиралась рукой о стену, оставляя на дорогих обоях грязные разводы. Каждый шаг отдавался острой болью во всём теле, но она упрямо переставляла ноги, движимая единственной целью - смыть с себя грязь и кровь. Оказавшись внутри, она заперла дверь на замок, хотя знала, что это не остановит его. Ванная была роскошной: огромная купель из белого мрамора, позолоченные краны, зеркала в полный рост. Это была комната, достойная королевы. Она подошла к зеркалу. Её отражение было чудовищным. Грязь, смешанная с кровью из прокушенного языка, размазалась по подбородку и шее. Под глазами залегли тёмные синяки от истощения и слёз. Но самое страшное было не это. Её тело было сплошным полотном боли. На руках и ногах виднелись глубокие царапины от ветвей лабиринта. На боку наливался огромный фиолетовый синяк от удара о стену. Но хуже всего были следы от Круциатуса - невидимые, но ощущаемые каждой клеточкой. Её всё ещё била мелкая, неконтролируемая дрожь. Дверь за её спиной бесшумно открылась. Гермиона не обернулась. Она просто закрыла глаза и сжалась в комок, ожидая продолжения. Она ждала, что он сейчас подойдёт, схватит её за волосы или ударит снова. Она была готова к этому. Это стало бы логичным завершением этого ужасного дня. Но вместо этого она почувствовала его присутствие прямо за своей спиной. Он был так близко, что она ощущала холод, исходящий от его тела. Том молча поднял руку. Он не коснулся её. Вместо этого его палочка очертила в воздухе сложный узор, и Гермиона почувствовала знакомое покалывание тёплой магии. Это было медленное, обволакивающее тепло. Оно начало с её лица, убирая грязь и затягивая мелкие порезы. Затем оно скользнуло ниже, по шее и плечам, снимая мышечные спазмы и убирая тупую, ноющую боль в рёбрах. Магия проникала глубже, в самые кости, исцеляя невидимые повреждения, оставленные пыточным заклятием. Он просто молча лечил её. Когда последняя капля боли исчезла, оставив после себя лишь лёгкую усталость, он так же молча опустил руку. Гермиона открыла глаза и снова посмотрела в зеркало. На неё смотрела бледная, но целая и невредимая женщина. Ни царапин, ни синяков. Идеально гладкая кожа. Только в глазах всё ещё плескался ужас пережитого. Гермиона повернула позолоченные краны до упора. В огромную мраморную чашу с шумом хлынула вода, почти кипяток. Она не регулировала температуру, ей нужно было обжигающее, почти невыносимое тепло. Комната начала быстро наполняться густым, молочно-белым паром, который оседал на зеркалах и скрывал её отражение. Она скинула испорченную, грязную одежду прямо на пол и, перешагнув через бортик, медленно погрузилась в обжигающую воду. Горячо. Почти больно. Но эта физическая боль была понятной и честной, в отличие от той агонии, что причинил он. Она опустилась по самый подбородок, чувствуя, как тепло проникает в промёрзшие до костей мышцы, и закрыла глаза. Он сел на мраморные ступени ванной молча наблюдая за ней. Гермиона с головой ушла под воду и там задержала дыхание и пот, когда в лёгких совсем не осталось воздуха, вынырнула. Мокрые волосы прилипли к её лицу и телу, а ввоздухе витал горячий пар и запах расслабляющих масел. Она посмотреоа на Тома и он был все той же отвратительной мантии Пожирателя. Девушка тихонько вздыхнула и впервые за весь вечер решила заговорить с ним. – Иди ко мне, Том! - её голос прозвучал глухо и слабо, но в звенящей тишине ванной комнаты он был слышен отчётливо. Он колебался лишь секунду. Затем он подошёл к ванне и сел на широкий мраморный бортик, свесив одну ногу над водой. Его присутствие давило, но пар смягчал его резкие черты, делая их размытыми. Прошло несколько минут в полной тишине. Было слышно только журчание воды и их дыхание. Гермиона чувствовала его взгляд на себе, но не отвечала на него. Она просто сидела с закрытыми глазами, позволяя жару обволакивать её Он не отстранился, а лишь задумался. За эти три года у него были сотни других. Аристократки с их ледяным презрением и тайной похотью, иностранные ведьмы, искавшие покровительства самого Тёмного Лорда, даже случайные трофеи, взятые в пылу победы. Он использовал их, как использовал всё в этом мире - для удовольствия, для статуса, для получения информации. Они были мимолётны, взаимозаменяемы. Он забывал их имена, их лица, их стоны на следующее же утро. Но она... она не надоедала ему. Это было странно, почти раздражающе. Том не верил в сентиментальность, в привязанность, которая ограничивает. Но с ней всё было иначе. Каждый раз, когда он входил в её комнату, он видел что-то новое. Сначала это был вызов в глазах. Потом - сломленная воля. Затем - холодный, пустой взгляд, который он сам же и создал. Но даже эта пустота была обманчива. Он видел, как за этой ледяной маской бушует ураган. Он видел, как её ум работает без остановки, даже когда она молчала. Он видел, как она меняется: как её непокорные кудри превращаются в идеальную гладь, как её тело покрывается его метками, а затем они исчезают по его же воле. Она была самым сложным и интересным проектом в его жизни. Она была не просто вещью для утех или политическим активом. Она была загадкой... И поэтому, насытившись очередной безликой куклой в своей постели или устав от пустых разговоров на светских раутах, он всегда возвращался к ней. Он приходил не за покорностью - этого было вдоволь у других. Он приходил за её сопротивлением, пусть даже молчаливым. За остротой её ума во время их ночных дискуссий. За тем моментом, когда пустота в её глазах на долю секунды сменялась яростным блеском. За тем, как она сидела в ванной и звала его по имени. Она была его личным безумием. Единственной константой в мире хаоса, которую он сам же и создал. И пока она продолжала удивлять его, пока в ней оставалось хоть что-то, что он ещё не сломал и не подчинил себе окончательно, она оставалась для него единственной по-настоящему живой. Все остальные были лишь тенями. А она... она была настоящим пламенем. Опасным, обжигающим, но таким настоящим... Том потёр лоб отгоняя ненужные и навязчивые мысли. Мужчина усмехнулся и сбросил с себя всю одежду и присоединился к ней. Они сидели так близко, что их плечи почти соприкасались. Вокруг них клубился пар, создавая непроницаемый кокон. Гермиона чувствовала его тепло сквозь толщу воды. Она не смотрела на него. Она просто сидела, прислонившись затылком к прохладному мрамору, и дышала. Она не смотрела на него прямо, но краем глаза наблюдала за его профилем. Он сидел так же неподвижно, как и в начале, но что-то неуловимо изменилось. Жёсткая линия его челюсти, обычно сжатой в вечном напряжении, казалась чуть мягче. Веки были прикрыты. Он выглядел... умиротворённым. В этой тишине и тепле он сбросил маску всемогущего Тёмного Лорда и стал просто Томом. Гермиона медленно, чтобы не нарушить хрупкое равновесие момента, пошевелилась. Она чуть повернулась к нему, и её колено случайно коснулось его бедра под водой. Он не вздрогнул. Набравшись решимости, она медленно подняла руку из воды. Её ладонь была мокрой и тёплой. Она замерла на мгновение в сантиметре от его плеча, а затем осторожно, почти невесомо опустила её. Её пальцы коснулись напряжённой мышцы у основания его шеи. Том не шелохнулся. Воодушевлённая его бездействием, Гермиона осмелела. Она начала медленно разминать его плечи. Её движения были неуверенными сначала, но она чувствовала под пальцами каменное напряжение его тела. И она почувствовала это. Едва заметный выдох. Лёгкий наклон головы вперёд, чтобы дать ей лучший доступ. Его тело, привыкшее быть оружием, привыкшее к готовности к атаке в любую секунду, начало расслабляться под её прикосновениями. Он опустил руки, которые до этого лежали на бортиках ванны, и просто позволил ей делать то, что она делала. Его напряженное тело расслабило Б под её руками и он прикрыв глаза, откинул голову ей на плечо. И вдруг она поняла, что ей спокойно. Это было абсурдно, неправильно и пугающе после всего, что произошло сегодня. Но это было так. В этом странном, извращённом ритуале совместного молчания в горячей воде не было ни боли, ни страха. Был только покой. Тяжёлый, вязкий, но покой. Словно два обломка одного и того же кораблекрушения наконец прибились друг к другу в бушующем море. Он был монстром, но сейчас он был... её монстром. Потом они просто сидели, пока не остыла вода и не полопались все пузыри. Том первый вышел из ванной и обматал полотенце вокруг бёдер. Она смотрела на него и видела, что его гнев утих. Его глаза снова стали синего цвета. Он подал ей руку и девушка тоже вышла из ванной. Теперь она знала, как его можно успокоить. Гермиона подошла к нему и провела своей рукой по его спине и медленно ушла в комнату, накинув на плечи халат. В комнате Гермиона взяла с камина свою новую волшебную палочку. Это был подарок Тома. Он преподнёс его ей ровно через полгода после свадьбы. В тот день он не сказал ни слова, просто положил изящную коробочку на столик перед ней. Она взяла палочку в руки. Она помнила то чувство эйфории, когда впервые сжала её в ладони после долгого перерыва. Магия откликнулась мгновенно. Палочка была её личной, связанной с ней одной, но её возможности были ограничены. Том наложил на неё сложнейшие чары. Она не могла создавать предметы из ничего, не могла использовать мощные боевые заклинания вроде «Авада Кедавра» или даже «Экспеллиармус». Любая попытка сотворить магию, которая могла бы угрожать ему или его власти, вызывала у Гермионы дикую, ослепляющую головную боль, а палочка в руках начинала вибрировать, как живая. Но она всё равно любила её. Гермиона зажгла огонь в камине одним небрежным взмахом палочки. Пламя вспыхнуло, мгновенно наполнив комнату уютным, сухим теплом, которое контрастировало с влажной прохладой ванной. Она прошла к бару, скрытому за панелью из красного дерева, и достала два тяжёлых хрустальных стакана. Не спрашивая, она плеснула в каждый янтарного виски. Это был их молчаливый ритуал - после тяжёлых дней или долгих раздумий. Она все еще чувствовала холод после неожиданной прогулки. Девушка обратила внимание, что дождь за окном утих. Погода так же менялась, как и его настроение. Гермиона знала, что Том почти никогда не пьет и ненавидит эту её привычку. Только в редкие моменты он мог позволить себе затуманить свой рассудок алкоголем. Том любил все держать под контролем и не позволяет себе послабления. Том вышел из ванной через несколько минут. Его волосы были влажными, а на коже всё ещё блестели капли воды. Он был босиком, а верхние пуговицы чёрной рубашки были расстёгнуты. Он выглядел не как властелин мира, а просто как очень уставший и опасный человек. Он взял свой стакан, коротко кивнув в знак благодарности, и опустился в кресло у камина. Гермиона села в кресло напротив. Они сидели в абсолютной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в огне. Они пили медленно, смакуя обжигающий напиток, который согревал изнутри. В этой тишине не было напряжения, лишь странное, обоюдное понимание. Им не нужны были слова. Наконец, Том нарушил молчание. Он не смотрел на неё, его взгляд был устремлён на огонь. - Мне не нравятся твои татуировки, - произнёс он ровным, почти скучающим тоном. Гермиона едва заметно усмехнулась в свой стакан. Это была её маленькая, тайная война. Это был её способ заявить о праве на собственное тело. Она сделала глоток виски и поставила стакан на столик. - Мне всё равно на твоё мнение, - ответила она с дерзкой прямотой, глядя ему прямо в глаза. Это была чистая провокация. Дерзить ему было опасно, это было всё равно что дразнить спящего дракона. Но именно в этом она находила своё извращённое удовольствие. Это был единственный способ доказать самой себе, что внутри этой сломленной оболочки всё ещё живёт та самая Гермиона Грейнджер, которая никогда не боялась говорить правду власти. Она видела, как дёрнулся уголок его губ. Не от гнева, а от удивления и... интереса. Она любила ему дерзить именно потому, что это было рискованно. В эти моменты их игра становилась по-настоящему острой. Он мог уничтожить её за это одним взглядом, но вместо этого он предпочитал играть. И сейчас, глядя на него через разделявшее их пространство, освещённое лишь пляшущим светом камина, она позволила себе то, в чём не призналась бы даже под пыткой. Она находила его невероятно красивым. Это была красота, от которой захватывало дух и становилось страшно. Не смазливая привлекательность юноши, а суровая, совершенная и холодная красота античной статуи. Высокие, острые скулы, идеально очерченный подбородок. Прямой нос. Бледная, почти прозрачная кожа, казавшаяся фарфоровой. Он был воплощением аристократического изящества, лишённого всякой человечности. Но самым удивительным, тем, что заставляло её сердце пропускать удар, были его глаза. В моменты ярости, в бою или во время пыток они полыхали яростным, нечеловеческим алым светом. Это был цвет безумия и абсолютной власти, от которого кровь стыла в жилах. Но сейчас... сейчас они были синими. Глубокого, насыщенного цвета, напоминающего летнее небо перед закатом или воды ледяного горного озера. В них не было тепла, но в этой холодной синеве было что-то гипнотическое. Гермиона поймала себя на мысли, что могла бы смотреть в эти глаза вечно. В них не было лжи. В них была только голая, неприкрытая истина его сущности - холодной, расчётливой и бесконечно одинокой. Эта красота была её личным ядом. Она ненавидела его за всё, что он сделал, но не могла отрицать совершенство его облика. Это было самое жестокое противоречие её новой жизни: она любила его ум и была пленена его красотой, в то время как его душа была чёрной, как безлунная ночь. Гермиона поставила свой стакан на каминную полку. Лёгкое дзинь стекла о камень прозвучало в тишине комнаты неожиданно громко. Она сделала шаг, затем другой, сокращая расстояние между ними. Её движения были плавными, лишёнными всякой спешки. Она подошла вплотную к его креслу, остановившись между его разведённых коленей. Том наблюдал за ней, не двигаясь. В его синих глазах плясали отблески огня, но лицо оставалось непроницаемой маской. Он ждал. Вместо этого она просто стояла, глядя на него сверху вниз. Это была её территория, её правила. Она подняла руку и очень медленно, давая ему время отстраниться, провела кончиками пальцев по его щеке, ощущая гладкость кожи и прохладу. Он отреагировал мгновенно. Его руки, до этого расслабленно лежавшие на подлокотниках, метнулись вверх. Одна легла ей на поясницу, властно притягивая ближе, а другая - на затылок, зарываясь в ещё влажные после ванны волосы. Его прикосновение не было нежным; это была заявка права собственности. Он удерживал её на месте, не оставляя пространства для отступления. Их взгляды скрестились. В её глазах не было мольбы или покорности. В них был вызов и что-то ещё - тёмное, тягучее желание, смешанное с ненавистью к самой себе за это желание. - Поцелуй меня, - прошептала она. Это не было просьбой о ласке. Это был приказ. На долю секунды в его глазах промелькнуло что-то похожее на удивление. Никто не смел ему приказывать. А затем его губы искривились в удовлетворённой улыбке. Она играла по его правилам, думая, что устанавливает свои. Он дёрнул её за волосы, заставляя запрокинуть голову, и его губы обрушились на её. Этот поцелуй был наказанием и наградой одновременно. Он был жёстким, требовательным и властный. Он целовал её так, словно хотел выпить её душу, присвоить каждый её вздох. Его язык ворвался в её рот без разрешения, заявляя свои права на неё окончательно и бесповоротно. Гермиона вцепилась в его плечи, отвечая на поцелуй с не меньшей яростью. В этом слиянии губ не было любви. Была лишь горькая, извращённая страсть двух людей, связанных цепями, которые они сами же и выковали. У неё кружилась голова и она совершенно не понимала от чего. То ли от усталости, то ли от его близости. Или от всего вместе. Том первый отстранился и посмотрел на девушку. Её щеки раскраснелись, а губы припухли от поцелуев. Он провел большим пальцем по её щеке и Гермиона прикрыла глаза. - Тебе надо отдохнуть, Гермиона. Он подхватил её на руки, слова она была совсем невесомой, и отнёс на кровать. Он бережно, почти нежно, опустил её на прохладные шёлковые простыни. Гермиона откинулась на подушки, её тело всё ещё горело от его прикосновений и контраста с ледяным холодом его кожи. Она смотрела, как он возвышается над ней, его фигура была чётким силуэтом на фоне догорающего камина. Девушка устало прикрыла глаза и прошептала: - Ты сделал мне сегодня больно, Том. Очень больно... Том замер. Он не стал оправдываться или злиться. Он просто смотрел на неё сверху вниз несколько долгих секунд, словно впитывая в себя этот образ: сломленная, но всё ещё дерзкая девушка. Затем он молча потянул край одеяла и накрыл её до самого подбородка. Этот простой жест был настолько неуместен в их реальности, что Гермиона на мгновение перестала дышать. Прежде, чем выйти он тихо сказал: - Спокойной ночи, Гермиона. Девушка проваливается в глубокий сон. Утро было серым и промозглым, под стать настроению в поместье. Гермиона проснулась поздно, одна в огромной кровати. Воспоминания о вчерашнем вечере - от ужаса в лабиринте до странного, почти нежного прощания - навалились на неё тяжестью. В комнату бесшумно проскользнул её личный домовик-эльф, Кики. Она несла поднос с завтраком, но её огромные глаза были полны тревоги, а уши печально обвисли. - Госпожа, - пискнула она дрожащим голосом, ставя поднос на столик. - Госпожа, я слышала новости... Я подумала, вы должны знать, почему Хозяин был так... так страшен вчера. Гермиона резко села в кровати. Сердце пропустило удар. Она молча кивнула, приказывая продолжать. Кики заломила руки, её голос стал едва слышным шёпотом. - Вчера была битва. Великая битва за Хогвартс. Все силы... все они сошлись там. И... и никто не победил. Гермиона замерла. Ничья. Война, которая длилась годами, достигла своего пика и... остановилась. Ни света, ни тьмы. Просто выжженная земля. - Но это не всё, госпожа, - всхлипнула Кики, и по её щеке скатилась слеза. - Они... они разрушили его. До основания. Некогда величественный замок... Школа чародейства и волшебства Хогвартс... теперь это просто груда камней. Слова эльфа ударили Гермиону сильнее любого Круциатуса. Она представила себе это. Разрушенные башни. Обвалившиеся стены коридоров, по которым она бежала на уроки. Большой зал, чья зачарованная крыша больше не отражает небо. Всё то, что было символом надежды, домом для сотен детей, оплотом света... стёрто с лица земли. Это была не просто битва. Это был конец эпохи. Символы были уничтожены. Мир, который она знала, перестал существовать. Гермиона невидящим взглядом уставилась в окно. Ярость Тома теперь обрела страшный смысл. Он был зол не просто из-за тактической ничьей. Он был зол, потому что его величайший триумф - полное уничтожение врага - был омрачён этой бессмысленной, тотальной разрухой. Они разрушили не просто школу. Они разрушили будущее. И он, её муж, был в ярости от того, что мир, который он собирался построить на руинах, лишился своего главного трофея. Гермиона невидящим взглядом смотрела на поднос с нетронутым завтраком. В горле стоял ком. Война не просто продолжалась. Она достигла своей финальной, уродливой кульминации, оставив после себя лишь пепел и камни.