Часть 38

В главе присутствуют сцены жесткого обращения с животными, насильственными действиями и описанием приёма наркотических веществ. Читайте дальше с осторожностью!   Кларенс хмурился даже во сне. Даже во сне не мог расстаться с возложенной на него ответственностью, граничащей с одержимостью. Хотелось поцеловать, пригладить растрепавшиеся во сне волосы, которые теперь забавно топорщились. Хотелось просто касаться. Он лежал на спине, раскинув руки: тёмные синяки от вчерашнего падения и удара об пол лифта проступили на груди, по рёбрам, на животе. Несколько старых шрамов на животе и руках, внизу живота, превратились в бледные рубцы.  Сдержала желание поцеловать каждый из них, побоявшись разбудить. Поднялась сама, позволяя Кларенсу поспать ещё. - Тебе бы в отпуск, детектив! – она посмотрела на него, оборачиваясь через плечо, поднимаясь с постели.  Взяв его телефон, вынесла из спальни. Пароль не позволял проверить звонки и сообщения, но она решила действовать на опережение, чтобы не беспокоить Кларенсаи его чувство вины и ответственности лишний раз, набрала Дэма со своего номера, пригласив зайти. Уайлд просыпался рано, так что уже через десять минут был у неё. У них. От одной этой мысли она улыбнулась, но улыбка тут же сползла с лица. «Их» пока не было. И не будет, пока она не расскажет всё. Он рассказала все подробности ночи Дэмиану, параллельно варя кофе – нужно было предупредить его. Актёр слушал, внимательно наблюдая за её действиями, будто не верил словам и предпочитал уделять внимание тому, что было настоящим. - Он в порядке? – Дэм проговорил отрешённо, уставившись в окно. Она молчала, не зная, что ответить. Доварив кофе, налив в чашку и протянув Дэму, всё же решилась: - После вчерашнего – да, думаю. Во всем остальном… - она пожала плечами, почти кожей, собственными нервами ощущая состояние детектива: сама когда-то испытывала подобное. Поэтому, наверное, так хотелось оградить его от этого. Но пока она делала только хуже. - Он добрался до Кларенса. Как и обещал… - Не добрался, Дэм. И в этом принципиальная разница, - она понимала, что её слова – лишь капля в море, но всё же хотела хоть немного поддерживать Дэма, который столкнулся с пониманием того, что и до Кларенса, который был оплотом безопасности, могли добраться… так просто. Всего-то и нужно – зайти в лифт. – А ещё у нас теперь есть это! – она помахала перед Дэмом телефоном, упакованным в прозрачный пакет: пока она ждала Дэма, не теряя времени зря, сняла отпечатки с телефона, лишь порадовавшись, что так и не вернула детективу позаимствованный чемоданчик.  На самом телефоне отпечатков не обнаружилось – Фанатик был осторожен, на охоте всегда появлялся в перчатках. Вот только, похоже, «перепрошивал» телефон без перчаток – теперь у них был чёткий след его пальцев, снятый с того самого встроенного чипа.   - Стащила набор для дактилоскопии? – Кларенспоявился в дверном проёме спальни, успев одеться. Он фыркнул в своей привычной саркастичной манере, усаживаясь за стол, вопросительным взглядом глядя на кофейник. - Ха, детектив! Не только стащила, но ещё и сняла чёткие пальцы! – она кивнула на аккуратно упакованный результат дактилоскопии, подготовленный для передачи в… Куда? Кто бы знал! - И что собираешься с ними дальше делать? – Кларенсподдразнивал её, наблюдая, как Дэш наливает кофе ему, ставя кружку на стол. – По руке всем обитателям Оазиса гадать в надежде считать пальчики?! - Есть предложения? Кларенс кивнул, немного помрачнев, но снова сбросил это выражение с лица, заменив беззаботной улыбкой: - Позвоню приятелю из полиции, попрошу пробить по базе. Всё равно сегодня есть дела в городе. - Да? - И какие? Вопросы раздались почти одновременно: репетиции Дэма теперь почти все время проходили в Оазисе. Режиссёр «Иллюзии славы» очаровался этим местом, назвав его источником для вдохновения. «Разве что для криминального триллера или хоррора!» - пошутил тогда Кларенс.  Детектив лишь удовлетворённо скрестил руки на груди, многозначительно подняв бровь: - Нужно кое-что проверить. Уточнить. - А без загадок? - Плачу той же монетой! – Кларенс беззлобно фыркнул. Но она будто получила удар укором под дых, хотя в голосе Кларенса не было и намёка на упрёк. Но с собой поделать она уже ничего не могла. И всё же Кларенс продолжал просто ей верить, выполняя договорённость: не лез с вопросами, не допрашивал и не выпытывал.  Просто верил. И ждал. Допив кофе почти залпом, бегло поделившись теорией, что целью всех недавних покушений было поиздеваться над Ларсом, Кларенс проговорил: - Тогда решено! Дэм – на репетицию, следуешь инструкции. Я – на материк, проверять теории. Дэш… - он перевёл глаза на неё, посмотрел тепло, будто они обсуждали какую-то пустяковую, бытовую ерунду. Так спокойно и… надёжно:  даже она стала забывать, что сама привыкла быть гарантом надёжности и безопасности. - Я попробую помочь Ларсу и Хлоэ разрулить всё с Винстоном, если, конечно, хоть что-то будет в моей власти. И присмотрю за ними. Кларенс закрыл глаза, глубоко дыша: фраза «присмотрю» ему категорически не нравилась. Но он предпочёл не спрашивать: пистолет в её руках вчера, меткий выстрел, точно пробивший телефон, многое начали ставить на свои места. Иронично, но чем больше он убеждался в её способности постоять за себя, тем сильнее начинал беспокоиться – она слишком… самонадеянно полагалась на эту свою способность, сломя голову влетая в опасность.   Она заговорила неожиданно. Даже для самой себя: - Дэм, ты не оставишь нас?  Актёр и детектив вопросительно приподняли брови. Одному не позволил пошутить такт, другому предчувствие неприятного разговора.  Кивнув, поблагодарив за кофе, Дэмиан отправился на репетицию. Кларенс и Дэш остались вдвоём. Опасно. Тихо.  - Как ты себя чувствуешь? – она смотрела внимательно, пробежавшись глазами  по синяку на скуле и свежей ссадине. - Вполне! – Кларенс фыркнул глядя на неё хитро. – Могу показать, насколько… Она резко отвернулась от него, никак не отреагировав на флирт. Точнее, очень красноречиво отреагировав. Он замолчал. Она прошлась по комнате, остановившись у кресла, что стояло напротив Кларенса. Повернулась, опустилась на него: - Нам… я хочу, чтобы ты узнал обо мне кое-что.  Он насторожился, внутри всё стянуло в узел тревогой. Он открыл, было, рот, чтобы отговорить её, чтобы отложить всё на потом, чтобы случайно не сломать то, что появилось…  Не стал: понимал всю бессмысленность оттягивания этого разговора. Всё, предел! Дальше тянуть было нельзя – он уже успел влюбиться, втрескаться по уши… Он уже всё равно не сможет легко и просто выбраться из этих чувств. Из этих отношений.  Наклонился вперёд, поставил локти на колени, сцепил руки в замок, поставив подбородок на них так, чтобы рот оказался прикрыт, чтобы можно было сдержать тревогу. Он кивнул ей, ничего не стал говорить. Она судорожно выдохнула, посмотрела на потолок, прикрыв глаза – решалась. После заговорила: спокойно, ровно… почти отстранённо. Будто не о себе, а о ком-то другом… Нет, не так! Будто  всё рассказанное она принимала как данность; будто всё рассказанное было нормой и только разумом, смотря на других, она понимала, что что-то не так…   Essenger feat. Lexi Norton, Echos - Downfall - Я начну с твоих же слов, детектив, - усмехнулась, дистанцируясь от него: в её «детектив» сейчас не было привычной подначки. Она не дразнила его этим словом. Она просто использовала его, чтобы не произносить имя. – Помнишь, когда мы ночевали у Хилл и Айвана, ты пообещал, что не будет «больше никаких вопросов – будь я хоть массовым убийцей, хоть проституткой, сбежавшей от наркомафии, хоть наркоманкой»? Я тогда чудом истерично не захихикала. Что, если я скажу тебе, что два из трёх пунктов – в точку. Что ты скажешь на это? Кто я, детектив? Массовый убийца, наркоманка или же сбежавшая от мафии проститутка? Этот вопрос не требует от тебя ответа – я сама всё расскажу. Только позволь, я начну издалека. Совсем. Моей матери было шестнадцать, отцу – около сорока. Не знаю точно. Я даже не знаю, как его звали: он свалил сразу же, как узнал о беременности. Так что я – дитя раннего залёта и одноразовой интрижки. Родив, мать сразу же спихнула меня на своих родителей – однако, учиться не стала, школу так и не окончила. Решила работать. Она красивая, легко устроилась на работу в престижную гостиницу. Там и познакомилась с Баллардом, который тогда не пойми как вообще оказался в нашем городе. У них закрутился роман. Настолько бурный, что закончился браком. «По доброте душевной», а точнее, полагаю, для имиджа, он забрал не только мать к себе, но и меня в комплекте, хотя, со слов матери, она была против.  Мы жили в шикарном доме среди густого леса – черта элитного района. Наш район, как сейчас помню, располагался на вершине и склоне холма. В низине же располагалась элитная школа для богатеньких. Удивительно, но публичная, а не частная.  Как можешь уже представить, дома мною не особо занимались, так что я тихо росла сама по себе. С соседскими детьми дружила потому, что так было нужно – чувствовала, что им важен лишь статус моих родителей: подобная чушь там прививается едва ли не с рождения. Когда мне было четыре, мать родила младшую сестру. На меня внимание перестала обращать абсолютно. Я, помню, злилась – с сестрой все носились! Ещё бы – законная родная дочь самого Балларда! От меня же никогда не скрывали, что «мистер Баллард» - добрейший человек, на которого я молиться должна, не мой отец. Я сначала возненавидела младшую сестру, но потом… потом оказалось даже интересно с ней играть: я ей нравилась! Она тянулась ко мне, играла со мной. Реагировала на меня. Хоть кто-то.  Потом началась школа. Ситуация особо не изменилась: в классе меня принимали за свою – один круг, один статус.Балларды никогда не выносили нюансы семейного древа за пределы дома: меня всегда хорошо одевали, покупали хорошие вещи. Я посещала любой кружок, который захочу, но с условием: должны были быть грамоты, медали, награды. К слову, я не врала, когда говорила, что занималась и балетом, и боксом, и даже верховой ездой. Ничего не зацепило, но меня продолжали пихать везде и всюду. Статус! От меня же требовали идеального поведения. Если его не было – хорошенько получала. Ремнём. Шнуром. И от Балларда, и от матери, которая до панического ужаса боялась, что непослушная, неудачная старшая дочь, «нагулянная от мудака», станет причиной, по которой обожаемый Баллард, содержавший её в роскоши, откажется от них с моей сестрой.  Никто об этом не знал. Я и сама не говорила. Просто играла роль ребёнка из хорошей статусной семьи. С одноклассниками отношения складывались… ровно, но меня будто всегда остерегались. Наверное, была хмурой и нелюдимой.  Школа наша, как уже сказала, хоть и стояла в престижном районе, но участвовала в программе «Перевоспитание средой»! Иронично, что район, который соседствовал со школой с другой от нашей стороны, был, по сути, разорившимся и загибающимся: все достаточно благопристойно, но бедно. А вот дальше, за этим районом, были криминальные гетто. Но об этом после. И вот по этой самой программе к нам в школу ещё в первом классе, но позже начала учебного года, будто не оставляя ему не единого шанса, перевели мальчишку из неблагополучной семьи. Он был хмурым, молчаливым и… и умел смотреть очень агрессивно, хотя сам первым никогда не бил и не лез. Он всегда был плохо одет: аккуратно, чисто, но очень плохо по меркам моих одноклассников. От него все старались держаться подальше, задирали, брезгливо отсаживаясь. Я тоже – мне он не понравился. Он лишь молчал, не отвечая на оскорбления. Так длилось с месяц: за этот месяц он всё же успел пару раз подраться, расквасивнос сыну местного чиновника. Я даже не удосужилась узнать, в чем была причина – сразу встала на сторону того, кто был ближе, богаче, кого понимала лучше. Того, кто не испортит имидж, не оставит пятно на статусе моей семьи. Того, из-за кого меня не выпорют дома.  Не горжусь этим, но я тоже стала считать себя лучше, выше этого мальчишки. А ещё меня дико раздражало, что мы пересекались в одной спортивной секции – единоборства это единственное, что я не захотела бросать. И он тоже крутился в спортивном зале – в растянутых спортивных штанах и вытянутой футболке вместо полагающегося кимоно. Секция была удивительно, но бесплатной. Так что это единственное, что он мог себе позволить. Мне же просто понравилось… Всё, кроме него.  И так мои раздражения и неприязнь копились долго. До одного дня. Нам было по восемь. Я возвращалась домой через тот самый разорившийся район, где теперь было много пустых и заброшенных домов; пустых, проржавевших детских площадок. Но, иронично, ко мне домой было ближе именно через этот район, а не в обход. Мне запрещали ходить этой дорогой, но я ужасно замёрзла – было начало ноября. Решила срезать. Когда я подошла к одной из таких заброшенных детских площадок, то услышала очередную драку – новый одноклассник ввязался в драку сразу с тремя мальчишками из хороших семей, на стороне которых я теперь была. В этот раз он атаковал их первым, почти бездумно бросаясь то на одного, то на другого. Естественно, получил тумаков от троих сразу. Я остановилась посмотреть, как будут наказывать чужака, посмевшего возомнить о себе невесть что, когда мой взгляд упал на пристройку к заброшенному магазину: на крыше стояла огромная стеклянная банка, наполненная водой… В таких ещё делают сидр. Понятия не имею, как эта банка там оказалась… Видимо из магазина. Вода, очевидно, была дождевой. Холодной. Ледяной. Рядом с этой пристройкой были разбросаны деревянные ящики – мальчишки подставили их, чтобы залезть на эту пристройку. Чтобы засунуть в эту банку маленького щенка, закрутив крышку. Малыш ещё пытался держаться на плаву, но шансов у него не было. Как и кислорода. И тогда я поняла, что происходило: эти три уёбка не давали новенькому прорваться туда, на эту крышу. Не давали вытащить щенка. Я заорала. Громко. От души. Как сирена – представь, как может голосить восьмилетняя девчонка. Я рванула к ним. Эти три урода думали, что я буду помогать им, поэтому пропустили несколько хороших моих ударов портфелем по голове. Новенький, почувствовав поддержку, не растерялся, тут же принялся остервенело дубасить всех кругом. А я просто стояла и кричала, стараясь привлечь внимание взрослых. Не сработало: взрослым не было дела. Зато три мрази свалили. Мы тут же бросились собирать ящики, пытаясь залезть наверх, но рост не особо позволял. Мы собрали весь хлам, который был кругом… Не успели. Щенка мы хоронили уже вместе. И только тогда, ревя в голос, я удосужилась спросить имя мальчишки, который стоял и ревел вместе со мной: Скай Дюваль.  Мы ничего не стали рассказывать взрослым – оба не видели в этом смысла. Мы расквитались с ублюдками сами. Жестоко. Очень жестоко. И хладнокровно. Но, честно, до сих пор не жалею. Скай принёс в школу всё необходимое – поломанные бритвенные лезвия, до этого научил меня вскрывать и закрывать замки на чужих ящичках со сменкой. Пока он «светил лицом» на школьной площадке – естественно, любую пакость теперь сваливали на него, так что нужно было обеспечить ему «алиби». Он затеял откровенную драку, а я подкинула лезвия в обувь этих ублюдков. Отвратительный поступок. Сам знаешь, что такое порез лезвием – если оно новое, то не сразу поймёшь, что что-то не то. Вот и они не сразу поняли. Увозили их на скорой с воплями и полными крови кроссовками. А мы просто наблюдали с разных точек площадки, расчётливо не выдавая наш неожиданный союз. На всякий случай успокою – всё с этим уёбками было хорошо: пару недель освобождений от физкультуры и сильный испуг. Камер тогда не было, так что… мы остались безнаказанным.   Но стали дружить. И как-то сразу стало плевать, что на нем было надето, где он жил, и что вместо ланча брал с собой какую-то дешёвую плюшку из супермаркета – я делилась своим: оказалось, что так, на двоих, было в разы вкуснее и веселее. Вот только моим родителям оказалось не плевать: как только директор донёс им, что я слишком тесно начала дружить с неблагоприятным мальчиком из неподобающей моему статусу семьи, я была выпорота так, что пару дней с трудом сидела за партой.  Меня же это только обозлило. И Ская тоже. В тот день, после порки, я впервые не пошла сразу домой. Мы пошли к нему – в заложенный несколько раз, старый, требующий ремонта домишко. Внутри всё было не лучше, чем снаружи – мебели почти не было. Та, что была, была простая, едва ли не самодельная. Вот только его мать встретила меня радостно, начала хлопотать, заметив, как я одета, сообразив, из какой я семьи – она стеснялась своего дома, не могла многим угостить, но попыталась. Стесняла своей жизни. Но гордилась сыном. И любила его – это было видно. Ощущалось в том, как она трепала его по волосам. Я даже не поняла сначала, что она сделала: подумала, что отвесила ему подзатыльник – меня так никогда не трепали по волосам. Но Скай лишь рассмеялся. Впервые даже при мне. И я поняла, что, наверное, это нормальный жест в семьях. А потом она потрепала по волосам и меня, будто поняв, как мне это было нужно, пригласила в дом… Вот так просто. Из мебели в его комнате был лишь грубый стол, деревянная жесткая кровать и шкаф для одежды, порядку в котором могли позавидовать в армейской кладовой. Мисс Дюваль – именно мисс – не могла позволить себе как-то украсить комнату сына, поэтому просто разрисовала всем, чем могла: географической, очень точной картой мира во всю стену; цитатами писателей, римскими, арабскими, японскими цифрами… На потолке же была изображена Солнечная система и созвездия… Она очень хорошо рисовала – я не могла глаз отвести. Мне понравился его дом, его комната, его мать. Поэтому я стала часто пропадать у него, коротать время до тренировок, на которые мы шли вместе; отдыхала после школы и занятий; делала уроки… К слову, мисс Дювальочень старалась воспитать сына, выучить его – он никогда не занимался с репетиторами, не ходил на платные курсы, но свободно разговаривал на трёх языках: мисс Дювальбыла родом из Франции, а её родители – француз и итальянка. Так что она вкладывала в сына всё, что могла. И в меня – я тоже начала учить эти языка, пытаясь догнать Ская, который говорил на них с детства. И очень бесилась, когда он делал что-то лучше – мне нужно было быть с ним на равных.  Так прошла пара лет – мы даже не ссорились. Я уже говорила, что в первый раз я сбежала из дома в десять. Почти в десять. Сбежала – громко сказано. Просто Скайсказал, что никогда не видел ночного неба и звёзд: он никогда не бывал за пределами города, а в мегаполисе, пусть и на окраине, звёздного неба не увидишь… Но мы тогда об этом не думали – мне очень захотелось показать ему звёзды. Вот тогда я и сбежала в первый раз. Правда, мы ничего так и не увидели. Но кое-что полезное всё же узнали.  Никто не заметил, что меня не было всю ночь. Никто не заметил, как я вернулась утром. Никто не заметил, что долго спала и не завтракала. Наверное, нужно было расстроиться, но я сделала выводы и извлекла из этого пользу – рано почувствовала, что такое свобода. И рано поняла, как просто её получить, если… если ничего не менять.  На мой десятый день рождения родители пригласили гостей – своих друзей и их детей. Ская звать запретили категорически: сказали, что вызовут полицию и обвинят его в воровстве, если он посмеет подойти к их дому. Я до сих пор не уверена, был ли это блеф или же реальное намерение, а уж в десять испугалась за друга. И разозлилась – мне было больно и обидно за него. Что он сделал? За что к нему так относились? И злило, что меня вообще не спросили, кого я хочу видеть… Поэтому моя реакция была вполне предсказуемой: я спрятала в кустах сменную одежду, набила рюкзак дорогими угощениями, которые готовили к торжественному ужину… Дождавшись, пока пройдёт вся официальная часть, на которой моё отсутствие бы точно заметили, я пробралась на кухню, стащила половину торта и улизнула через заднюю дверь.  Естественно, я отправилась туда, где мне были рады. Нужно было видеть глаза Ская, когда я появилась на пороге с руками, перепачканными тортом – я несла его просто так, в руках. А ещё он будто до сих пор не верил, что… что кто-то может выбрать его компанию и его дом. Но я выбрала. Мисс Дюваль накрыла на стол, мы замечательно поужинали, а ближе к ночи за мной пришла полиция.  Но нас это не остановило – мы продолжали дружить: теперь уже не только я сбегала к нему, но и он стал пробираться ко мне – нам уже было по двенадцать. Ничего непристойного и в помине не было – мы как два наивных идиота просто сочиняли свой комикс, тренировали заклинания из Гарри Поттера, обернувшись в шторы, будто это мантии, и слушали рок, которым впервые начали интересоваться, через одни наушники на двоих.  Нам было по двенадцать, но кроме друг друга друзей у нас не было. Скай вообще, казалось, не замечал больше никого кругом. На его тринадцатый день рождения, в самый канун Рождества, в городе произошла авария – на целых два часа отключился свет. И вот, наконец, я смогла показать Скаю небо. Ирония, чтоб её… И снова дома ждала рождественская вечеринка, родители, их гости, а я сбежала к другу, который был уже не только другом – его я любила искреннее и сильнее, чем свою семью. Наивно и невинно. Мы валялись на снегу, смотрели в ясное небо – я была так счастлива, что погода помогла мне. Он тоже был счастлив – запомнил этот момент навсегда. А потом… через четыре месяца мисс Дюваль умерла – рак. Агрессивный. Без шансов. Мы даже осознать ничего не успели: раз! И всё. Спустя пару дней после похорон, я пришла к Скаю, который до сих пор каким-то чудом сбегал от опеки, но обнаружила там двоих мужчин с очень… неприятными лицами. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, чем они занимались. Я тогда подумала, что это коллекторы, которые пришли выбивать долги покойной с моего друга. Но я ошиблась. Один из двух мужиков особенно противный – взгляд цепкий, колючий. Грязный. Я тогда, помню, испугалась. Впервые. Они закрыли за мной дверь, не позволив выйти. И я впервые ощутила себя в ловушке. В настоящей. Скай выскочил из комнаты, тут же сгрёб меня в охапку, уводя прочь – они и слова не сказали, лишь посмеялись. Но и препятствовать не стали. Оказалось хуже, чем коллекторы – противный мужик был отцом Ская. Мисс Дюваль – это была её девичья фамилия – была замужем за Баяджи Коломбо. И снова ирония – тёзка известного киношного детектива оказался главой итальянского наркокартеля. Миссис Коломбо, не выдержав регулярных побоев и прочего семейного «счастья», сбежала от мужа за океан, забрав с собой сына. Сменила фамилию, порвала все связи с роднёй – настолько боялась преследования. Как я теперь понимаю – вполне обоснованного. И, судя по всему, синьор Коломбо прекрасно знал, где и как живёт его жена и ребёнок – явился почти сразу же, чтобы забрать наследника, который даже видеть его не хотел: Ская такая перспектива приводила в ужас. Но мистер Коломбо не оставил выбора – он был официальным отцом. И как официальный представитель, забирал сына с собой на родину – в Италию. Послезавтра. Я проревела несколько часов, пока Скай расхаживал по комнате взад-вперёд. Решение было очевидным: оставаться в городе было нельзя. Так в тринадцать я сбежала из дома с намерением больше никогда туда не возвращаться: собрала всё, что могла хоть немного назвать своим – телефон, планшет, плеер, ещё какую-то дребедень… Забрала все накопленные деньги и просто сбежала. Вместе с тем, без кого не хотела жить в этом треклятом доме и городе – не видела никого смысла.  Знаешь, я ошиблась: не два пункта из трёх оказались правдивы, а два с половиной – как понимаешь, от наркомафии я всё же сбегала, хоть никогда и не была проституткой. Мы сбежали из города на товарном поезде, иногда передвигались на автобусах – просто нужно было уехать как можно дальше. Но, как понимаешь, если полиция занималась делом достаточно лениво – подумаешь, пара подростков сбежала? То мафия взялась за нас капитально: нас сняли с автобуса почти в двух тысячах километров от дома. Меня просто высадили у ближайшего полицейского участка, а Ская просто увезли. Мы не виделись почти пять лет. Не виделись, не разговаривали, не списывались – будто никогда не присутствовали в жизни друг друга. Я не знала, куда писать, ему, как оказалось, не давали. И даже попрощаться толком не успели.  Меня посадили под домашний арест: мой побег стал достоянием общественности! Мистер Баллард решил, что этого недостаточно – раз я всё равно никуда не буду выходить, то и синяки ничего плохого не сделают. Вот только этот ублюдок решил меня выпороть и в прямом, и в переносном смысле – начал приставать, попытался завались на кровать… Зря решил: я же всё это время занималась айкидо и каратэ, так что… вывихнула ему руку – не особо понимала, зачем себя контролировать.  С того дня запирать меня больше не получалось – стала сбегать регулярно: после произошедшего оставаться в доме было физически противно. Несмотря на цинизм, который взращивала в себе, всё же была тринадцатилетней испуганной девчонкой, к которой в трусы, как бы банально это не звучало, пытался залезть отчим. В школу стала ходить через раз. Единственное, тренировки не бросала, хотя пару раз всё начинало казаться бессмысленным без Ская.  Но прошёл год, мне исполнилось четырнадцать. Влюбилась: как раз в отморозка, который ездил на байке и был старше меня почти на пять лет. Стала часто оставаться у него на ночь. Правда, первая любовь быстро прошла – после пары таких ночёвок от романтики не осталось и следа. Да и главную свою функцию выполнил – взбесил Баллардов. После того, как стало очевидно, что я с этим байкером спала, Баллард осмелел – попытался изнасиловать. Подробности рассказвать не буду, просто скажу, что он снова огрёб.  Мудак-байкер быстро свалил, зато в его компании я познакомилась с Алексом – рассказывала тебе о нём. Стали… полагаю, слово «трахаться» здесь будет наиболее точно. Хотя, помимо этого, мы подружились. Крепко. Я уже говорила, что в итоге даже прожила какое-то время у него дома.  У Баллардов я теперь почти не появлялась, из престижной школы меня перевели в самую обычную – стала отвратительным пятном на их репутации. Тогда-то я и решила окончательно уйти из дома. Кроме того, сестра начала меня ненавидеть – я рассказала ей и матери, что пытался сделать со мной Баллард, но… Для неё он всё же был отцом. На неё руку никогда не поднимал, так что… Ей было трудно поверить, что я говорю правду.  Поэтому выход я нашла один – новая школа была далеко от дома Баллардов, так что решила, будет проще вообще начать жить самостоятельно. Нашла пару работ, сняла комнату в гадюшнике – клопы и проститутки с нариками по соседству, зато теперь принадлежала только себе. Весной в последний день школы ко мне заявились сам Баллард и мать с предложением: получить «престижную» специальность в «престижном» вузе – мой «папаша» как раз начал активную политическую карьеру, а мой нынешний статус и образ жизни несколько не вписывался в их парадигму идеальной семьи.  Сначала хотела послать их к чёрту – после того, что этот ублюдок пытался со мной сделать; после того, как мать… Знаешь, что самое горькое? Она поверила мне: я по глазам видела, что она верит, но… Но всё равно заняла его сторону. Не мою… Как же я была зла на неё за это: я уже давно ничего от неё не ждала, но это… просто уничтожило всё, что во мне ещё к ней теплилось. Даже ненависти не появилось – просто человек где-то там… Я хотела их послать, не хотела, чтобы они откупились, хотела… Да не знаю, наверное, просто хотела, чтобы они вообще признали моё существование как человека, но… Но предложение с Европой было слишком заманчивым: во-первых, от них далеко; во-вторых, была возможность разузнать хоть что-то о Скае. Я согласилась на Италию, но они снова решили по-своему: Лондон! Согласилась: сама такое путешествие даже с тремя работами не осилила бы ни за что. Так что в конце лета я отправилась в Лондон, намереваясь подработать и уехать в Италию.  Баллард платил за обучение – и на этом всё. Так что тут же нашла работу. Ещё в августе. Первую же зарплату пошлапрогуливать в клуб. Напилась. Сильно. Подцепила какого-то парня, поехали к нему… Утром проснулись вместе, ничего не помня: да даже глаза тяжело было разлепить. И сбежать бы, да похмелье дало о себе знать раньше: начало выворачивать наизнанку так, что пришлось задержаться в уборной. И вот тут самое интересное: только отойдя от похмелья хоть немного, мы… узнали друг друга – вот так невероятно удачливо и отвратительно глупо мы снова встретились со Скаем. Знаешь, что самое смешное? Мы после так и не могли вспомнить, переспали или нет: ничего не помнили, но ради дружбы решили, что бы там ни произошло, вспоминать не будем. И только спустя почти семь лет он признался, что не был так сильно пьян, что узнал сразу, что помнил всё, что… что мы отрубилисьраньше, чем успели испортить дружбу.  Стали снимать одну квартиру на двоих: заводили отношения, встречались с кем-то, тусили – обычная студенческая жизнь. К концу первого семестра на соревнованиях по единоборствам, куда снова начали ходить вместе, познакомились с Айваном Майлзом. Ты извини, он соврал тебе о нашем знакомстве – прикрывал меня по моей же просьбе, так что не сердись на него. Айван судил соревнования. Он же и… завербовал. Айван на тот момент был рекрутёром в ряды военного спецотряда – старшим лейтенантом. Так что, детектив, мы с тобой коллеги в гораздо большей степени, чем тебе могло показаться. И уж точно мне куда привычнее выступать на стороне полиции, чем на стороне адвоката. Мы со Скаемподумали немного, перевелись на заочное отделение и подписали договор. А дальше… изнурительные бесконечные тренировки, казармы, снова тренировки: с утра и до ночи, ночные подъёмы по тревоге, марш-броски, теория… И так до бесконечности почти год. Через год мы вошли в отряд спецназначения – разведки, зачистки и ликвидации – как полноценные солдаты. С отличием. С амбициями. И с перспективами.  Следующие два года чередовали между собой учебу и бесконечные командировки по всему миру. В одной из первых поездок в район военного конфликта на Ближнем Востоке познакомились с девушкой Айвана ещё со школы – Хиллари, полевым хирургом. Сплотились. Сдружились. Нам очень повезло с отрядом: без преувеличения – стали друзьями. Мы привыкли быть вдвоём, привыкли, что остальные – враги. Но там нам пришлось несколько пересмотреть свои векторы – категория врагов слегка изменилась. И теперь у нас появились друзья. Как ты можешь судить по моим отношениям с Айваном и Хилл – друзья настоящие!  Не скажу точно, сколько раз вытаскивали друг друга из-под огня, сколько раз вовремя прикрывали, сколько… сколько стреляли раньше, чем успевали выстрелить в нас, сколько раз убивали. Странная вещь: старшие товарищи всегда рассказывали, что самые трудные годы – первые! Когда ещё не можешь смириться, привыкнуть к крови на руках и смертям друзей и товарищей… Но со временем они просто привыкали. У нас же вышло иначе: мы как-то сразу воспринимали все легко – никаких сомнений что правильно, а что нет, у нас не было. Был просто приказ. Были товарищи, которых нужно было  прикрывать. Были мы друг у друга. Весь ужас стал доходить позже. Намного позже. Так что, как понимаешь, пункт о массовом убийце мы тоже можем отметить галочкой, детектив… Убивала я не раз.  Не скажу точно, сколько раз нас вытаскивала с того света Хилл, сколько швов на нас в сумме оставила… Но кое-что не могла исправить даже она. В ходе очередной разведывательной операции всё пошло не по плану: прикрытия не оказалось, хоть и должно было быть; эвакуационного транспорта на точке не оказалось; противника оказалось больше, чем по вводным данным; позиции оказались не те… И в этой операции наш командир, тогда уже майор Майлз, был серьезно ранен взрывом – потерял руку по локоть, часть пальцев… ты и сам видел. Ещё была кровопотеря и мелкие осколочные. Он прикрыл Ская. Собой. И, мне кажется, что именно с тех пор что-то пошло не так. Скай, так как эвакуационного транспорта не было, тащил майора на себе, пока мы, кто чудом выжил, прикрывали. Уходил отряд в двенадцать человек. Вернулось пятеро. Тогда весь ужас происходящего обрушился на нас в первый раз. И нет, даже не страх за свои жизни… Было страшно терять близких: тех, к кому привязались; тех, кого уважали – сам понимаешь, у нас с Дювалем были серьезные проблемы с авторитетом, но там, в отряде, мы нашли авторитеты, которых нам всегда не хватало… Со временем сами стали такими авторитетами для новобранцев. Айвану Майлзу присудили внеочередное звание и списали в штаб. И как раз в это время мы тоже решили, что пора что-то менять. Через два года постоянных командировок и разъездов мы отработали контракт и решили перевестись в особую воздушную службу, но уже в Лондоне. По сути, элитное подразделение для проведения спецопераций.  Платили отлично, да и… совесть мучить стала реже. И товарищи гибли реже.  Айван решил полностью оставить службу – со штабной работой смириться он не смог: рекрутировать, а затем посылать новобранцев в горячие точки, при этом оставаясь в штабе, в безопасности, он не мог. Ушёл в отставку. Хилл оставила службу вслед за Айваном, они поженились. Мы же привыкали к службе без того, кого привыкли видеть своим командиром, кого уважали. И хоть Айван… любил службу, жил ею, он быстро привык к гражданке, даже начал медицинскую практику – у него медицинское и военное образование. Позже стал писать. Айван был вполне доволен тем, как сложилась его жизнь, вот только Скай был иного мнения – он начал винить себя в произошедшем: всё-таки Айван прикрыл его собой от того взрыва.  Усугубило всё присвоение звания Скаю – капитан – и назначение его командиром отряда. Отряда, которым командовал Айван.  Это назначение далось ему непросто: даже серьезные отношения с сослуживицей из другого отряда он разорвал. Но и наши с ним отношения тоже стали меняться: трудно называть другом человека, которого спасал, прикрывая, десяток раз; который спасал и прикрывал тебя; с которым вместе живете; которого знаешь как облупленного; которого начинаешь ревновать… Но мы продолжали делать вид, что ничего не происходит; продолжали выбирать дружбу, которой уже не было; продолжали терять время… Но продолжали оставаться вместе. Ты сказал, что не умеешь дружить с женщинами – наша дружба тоже стала разрушаться, но мы пытались сохранить её. Честно пытались.  И спасала только служба – там было просто: одни командует, другой подчиняется. Хоть в тот момент мы были уже в одном звании. Остальное – не имело значения. Но дома… все эти недоговорённости накаляли обстановку. Мы продержались несколько лет – настолько дорожили друг другом. Настолько любили друг друга, хотя этого было мало. До тех пор, пока шесть лет назад одна из республиканских группировок за независимость не решила сделать громкое заявление, устроив теракт, направленный в основном на спецслужбы, чтобы показать всю уязвимость лондонской системы безопасности. Думаю, ты слышал об этом. Сначала они захватили заложников. Потом начали убивать одного за другим. Прогремел первый взрыв. Это теперь мы знаем, что это была провокация… Медлить больше было нельзя. На захват, зачистку и ликвидацию отправили два отряда по десять человек. И специальную медицинскую группу. Наш отряд шёл вторым.  Мы успешно вели ликвидацию, зачистили несколько этажей, добрались до четвёртого, на котором в конференц-зале держали заложников. По автономным камерам в здании, которые террористы не заметили, было видно, что среди заложников были раненные. Так что наши задачи поменялись: первый отряд отправился на зачистку, наш отряд – прикрывал и выводил заложников.  Скай вёл отряд, обеспечивал безопасность гражданских и медиков. Моя позиция – «вторая ведомая», прикрытие и левый фланг. Так что когда Скай отправился проверить соседнюю комнату, я по инструкции отправилась за ним. Мы уже вошли в смежную комнату, когда обернулись на странный писк… Ничего мы больше не успели: прогремело ещё два взрыва по всему зданию. Один – в комнате с заложниками.  Дальше… я была бы рада сказать, что мало из этого всего помню, но я помню всё. До мельчайших подробностей. Помню, что ощутила сильный толчок в грудь; помню удар, который пришёлся на спину; помню бетонную часть колонны конференц-зала, которая лежала на мне… Меня спасло то, что колонна эта упала на меня не полностью: она, как стул на ножки, встала на арматуру. Два из трёх прутьев оказались во мне: один пробил нижнюю часть живота – ты мог видеть шрам. Вторая пробила ногу, чудом не зацепив артерию. Этот шрам ты тоже видел. Самое ужасное, что боль не позволяла потерять сознание, не позволяла отключиться. Я слышала, что происходило кругом; слышала, как умирали мои товарищи, вопя от боли и шока; слышала, как плакала и стонала от боли заложница; кто-то звал маму; кто-то оказался зажат обломками провалившегося перекрытия между этажами; кто-то заходился в кашле из-за пыли, пороха и газа, который наполнял воздух.  Ская видеть я не могла, только слышала. Сначала он не отзывался: страшные минуты. Никогда ещё не чувствовала себя такой… одинокой и беспомощной. Но у меня было задание. И его нужно было выполнять: нужно было думать о гражданских. Я тогда еще не совсем понимала, что не могу даже пошевелиться: всё же шок и контузия добрались и до меня. Взяла рацию, вызвала подкрепление. «Подкрепления не будет, пока не прибудут регулярные войска. Риск следующих взрывов. Нам жаль, Цепь» - был ответ. «Цепь» - мой позывной. А дальше… Дальше мы просто ждали. И умирали. Не знаю, через сколько, но в себя пришёл Скай: у него был перебит, как тогда думали, позвоночник – ноги не слушались, он их не чувствовал. На руках, не знаю, сквозь какую боль, но он смог перевернуться на живот – так мы смогли видеть друг друга. Никогда не забуду выражение его лица, когда он посмотрел на меня: видимо, выглядела я не очень. Он тоже выглядел… умирающим. Зато могли говорить друг с другом – хоть как-то могли отвлечься от стонов и предсмертных криков. До сих пор помню эту отвратительную беспомощность – ты ничего не можешь сделать, не можешь никак помочь. Всё, что досталось – просто ждать. И выть, проклиная арматуру. В течение часа почти все голоса смолкли. Я слышала лишь голос Ская – тогда у меня уже не было сил открывать глаза. Только темнота… Все заложники – двадцать три человека – погибли. Весь отряд специальной медицинской группы погиб. Первый штурмовой отряд был потерян полным составом. Из второго выжили лишь двое – я и Скай. В ходе штурма и захвата все террористы были ликвидированы, с нашей стороны погибло ещё восемь человек. Очнулась я уже в больнице… Лечение, реабилитация. Ская каким-то чудом поставили на ноги, но… но цена была велика. А дальше… вполне типичная наркоманская история – раны болели так сильно, а выписанные обезболивающие работали так слабо, что мы решили рискнуть, попробовать более тяжелые средства. Сначала – помогало. Настолько, что мы смогли вернуться на службу. Благо, обезболивающие были прописаны по назначению, так что присутствие веществ в крови не вызвало вопросов – концентрацию никто не проверял, да и мы хитрили… Сразу же начались бесконечные проверки, допросы, реконструкции. Нас на протяжении нескольких недель регулярно гоняли в ангар, в котором воссоздали весь тот день в точности. Мы снова и снова проходили через это. Больше всего доставалось Скаю – он был командиром, он руководил операцией. И он всё сделал правильно – всё строго по инструкциям, по протоколу. Не допустил ни единой ошибки. Вот только ему от этого легче не было – в его картине мира никак не могло получиться так, что командир выживал, а отряд и заложники погибали. Авторитет и пример Айвана, пожертвовавшего собой ради подчинённого, прочно сидел в голове Ская. Ему стало казаться, что он выжил по ошибке – не заслужил. И заключение комиссии только всё усугубило – операция была проведена без ошибок со стороны теперь уже майора Дюваля, виновным признали вышестоящее руководство, разжаловав. Скаю же в подчинение назначили сразу несколько отрядов. И в этот же день он сорвался прямо на службе: принял дозу… Что это было: ломка, тяга или просто боязнь ответственности, побег от неё – теперь уже не узнаем. Я склоняюсь к последним двум вариантам. Естественно, это не осталось незамеченным. Его уволили в тот же день. С волчьим билетом: не помогли ни звание, ни выслуга, ни награды – служба для него была закрыта раз и навсегда. И он окончательно потерял все ориентиры и сдерживающие факторы. Потерял все авторитеты и эталоны, которым так и не смог соответствовать.  Но была и моя ошибка: в этом я была на его стороне – даже в эту яму безнадёги мы сунулись вместе. Я ушла в отставку, уволилась сама, так что теперь нас уже ничего не могло удержать. Да и деньги на это самое падение имелись – мы много работали, платили нам неплохо, но тратили мало. Так что… так что можешь представить, как низко мы опустились всего за несколько месяцев с нашими-то ресурсами. Но было кое-что ещё более гадкое и грязное, чем то, во что мы вляпались – обдалбываясь, мы стали трахаться. Знаешь, что самое омерзительное? Я почти ничего не помню! Я даже не помню ни одного нашего поцелуя: лишь какие-то смытые, закайфованные образы. Вот так: я даже не помню, как целовала человека, без которого не представляла своего мира. Из-за наркоты, которая теперь стала смыслом жизни. Вот тебе ещё одна галочка в списке: наркоманка.  Вот и набралось два с половиной пункта, детектив, а дальше… Дальше было то, из-за чего случился припадок, когда я слушала твою историю. Спустя несколько месяцев этой грязи мы уже на людей особо не походили. И вот под очередной дозой мы просто лежали и пялились в потолок… Я что-то сказала про звёзды, которые мы смогли посмотреть однажды, когда вырубили свет, а он… Скай не вспомнил. И вот тогда до меня дошёл весь неподдельный ужас происходящего – я теряла человека, которого любила. Не физически, хотя это, конечно, тоже… Я теряла его личность, его память, его суть. Мы решили завязать, но… но он срывался снова и снова. Я же, не знаю, на каких силах, но я просто знала, что должна вытащить нас из всего этого. Я держалась – с тех пор и по сей день ни разу даже не прикоснулась, а Скай же несколько раз срывался. В последний раз случилось то, чего никогда не происходило – его ломка была такой сильной, что он, уверенный, что у меня есть доза, и я её спрятала для себя, напал на меня. Не так, как на тренировках: в тот раз он пытался мне навредить, убить, устранить как помеху его кайфу. Я впервые его боялась. Мы подрались серьёзно – у каждого за плечами военная подготовка и годы службы, так что все могло закончиться убийством. Не закончилось.  Осознав, что натворил, что пытался сделать, Скайзавязал. Держался ради меня. Ломка была ужасной, пару дней на него смотреть было физически больно. На третий день он сказал, что голоден. Я была так рада, что убежала в магазин. Вернувшись… Вернулась я уже к остывающему трупу, мозги которого были размазаны по стенам и полу. Он оставил записку. Написал, что не может тянуть меня на дно, что если у кого из нас двоих и хватит сил выбраться, то только у меня, если он не станет тянуть вниз… До сих пор помню пустоту внутри: будто не осталось ничего. Вообще. Я снова и снова вчитывалась в его записку, но во мне росла лишь злость. И обида. Я не видела его помощи, я видела лишь, что он бросил и предал меня. Я понимала, зачем и почему он пошёл на это, но меня это злило: я держалась ради него, он же предпочёл сбежать. Будто желая уничтожить, сровнять с землёй его поступок, я достала заначку – он и в этом был прав: у меня действительно имелась хорошая партия. Её хватило бы на неделю одному. Я пустила в шприц всё, что было. Пришла в комнату, где лежало его тело, перетянула руку, но… Трусость? Рациональность? Цинизм? Я не знаю, что сыграло в тот раз, но я выбросила всё. Вызвала службы. И просто седела и смотрела на коченеющее тело… А я даже не поцеловала его ни разу… Даже когда уходила в магазин, оставив его одного в тёмной холодной комнате. Вот так: оказывается, я с самого детства любила его, но… но не сохранила ни одного нормального, трезвого воспоминания о… о нас. Всё сожрали наркотики, уничтожая память и образы в ней. И как же я проклинаю себя, что  той ночью, уходя из дома, просто не подошла и не поцеловала… Я была чиста несколько недель, я бы запомнила. У меня остался хотя бы этот поцелуй. И я никогда не перестану думать, что, может быть, именно такой поддержки, такого тепла ему не хватило в тот раз… Так что, детектив, ты абсолютно не виноват, в том, что произошло. Виноватточно не ты.  После меня забрали в участок, я даже пару дней провела там. Но потом подтвердилось моё алиби: камеры в магазине были на моей стороне. Он продумал это: специально отправил в тот магазин, в котором было наблюдение.  Если честно, я плохо помню, что было дальше. Майлзызабрали меня к себе. Так и не позволив вернуться в ту квартиру: свой дом с тех пор я не видела. Даже вещей почти не осталось: форма, оружие и документы. Через месяц после закрытия дела были назначены похороны. Так как Ская Дюваля уволили по серьёзной статье, руководство было против хоронить его на военном кладбище, как павшего в бою. И я была с ними согласна: я открыто заявила, что трусам и предателям не место там, где покоятся выполнившие свой долг до конца… Вот настолько я… не могла принять его поступок, хотя сама чуть не совершила такой же, но ещё трусливее. Но вмешался Айван: у них с Хилл был иной взгляд на произошедшее. Его авторитет и уважение позволили настоять на своём: майора СкаяДюваля похоронили на военном кладбище, но отдельно от погибших членов отряда.  А я… я даже не оплакала его. Ни разу. Даже когда обнаружила тело. Не пролила ни единой слезы. До сих пор. Не из-за бесчувственности. Тогда – из-за злости. Сейчас понимаю, что этого будет ничтожно мало. Да и… я всё ещё считаю, что он предал меня. Хотя теперь я уже смирилась с этим. Научилась жить. После похорон Майлзы просто собрали кое-что из моих вещей, собрались сами, затащили меня на самолет и привезли сюда – чтобы больше не видеть ничего из того, что могло уничтожить, сломать ещё меня. Купили дом, поселили меня у себя. Хилл занялась моим здоровьем – регулярные анализы, обследования. Заставила бросить курить, запретила пить алкоголь – это тоже зависимости, а мне нужно было избавляться от всего сразу. Чуть ли не пинками и через силу стали водить меня в зал, вернули в единоборства. Действительно, возились со мной как со своим бедовым никудышным ребенком.  Но… я не могу сама себя назвать человеком в то время – меня просто не было. Я просто оставила в себе солдата, который спокойно и бездумно выполняет приказы старшего по званию.  Через пару месяцев пришел мой диплом и лицензия. Подключив связи, Айван устроил меня в государственное адвокатское бюро как стажера. Ну а дальше – дело твоего участка. Так что то дело было нужно мне не ради карьеры или чего-то ещё. Оно позволило мне впервые заинтересоваться хоть чем-то. Вылезти из дома. Сменить треники и толстовку на нормальную одежду. Да просто поговорить с другими людьми.  После того дела я больше не вела ни одного. Немного помогала Алексу в автомобильной мастерской, которую он перенял у отца – всегда любила возиться с машинами. Пару раз помогала вести частные расследования Джефу – учились вместе в Лондоне. И в спецотряде тоже были раньше, но он ушел до… произошедшего, вернулся сюда, в родной город, открыл своё частное детективное агентство. Всё это позволило мне продержаться на плаву до момента, когда мне позвонил Ларс Вьера по рекомендации Айвана. Так что, детектив, полагаю, эта непростительно долгая речь ответила на твои вопросы на мой счёт.