Глава 5: Откровения у костра

Палатка, едва освещённая коптящей керосиновой лампой, представляла собой крошечный оазис света в безбрежном море пустынной тьмы. Брезентовые стены, пропитанные запахом пыли, слабо вздрагивали при каждом порыве горячего ветра, отбрасывая на разложенные карты и снаряжение причудливые, танцующие тени. Воздух внутри был густым и спёртым – смесь раскалённого за день песка, металла оружия и крепкого чая с кардамоном, который Кавех с упорством, достойным лучшего применения, разливал в жестяные кружки, несмотря на категорические отказы всех присутствующих. Хайтам сидел в своей характерной позе – слегка ссутулившись, но при этом сохраняя невозмутимую выправку; его длинные пальцы методично скользили по потрёпанной карте, отмечая ключевые точки. Каждое его движение было выверено до миллиметра, лишено каких-либо случайностей – результат многолетней полевой работы. Его седые, обычно аккуратно зачесанные назад волосы сейчас беспорядочно падали на лоб, а глубокие тени от лампы подчеркивали резкие скулы и впалые щеки, делая лицо ещё более аскетичным. В уголках его глаз залегли морщины усталости, но взгляд оставался таким же острым и цепким. – Сайно, ты уверен, что Лайла тебе не соврала? – его голос, всегда ровный и размеренный, сейчас звучал особенно отчетливо в тишине палатки; в нём не было ни капли сомнения, только холодная уверенность профессионала. – Она говорила про то, что амулет ниже, чем пирамиды, но, по моим источникам, там ничего нет. Сайно, до этого момента сидевший на ящике с боеприпасами в своей обычной расслабленной, но готовой в любой момент к действию позе, резко поднял голову. Его пальцы, только что перебирающие патроны, непроизвольно сжались в кулаки. Лицо следователя, обычно представляющее собой идеальную маску невозмутимости, на мгновение исказила едва уловимая гримаса – то ли раздражения, то ли чего-то более глубокого, что он явно старался скрыть. – Она не врёт, – сквозь стиснутые зубы процедил он, и Тигнари уловил в его голосе странные нотки – что-то среднее между защитой и предупреждением. Тигнари, наблюдавший эту сцену со своей обычной внимательностью, невольно задумался. Он вспомнил то, что видел несколько часов назад: как Сайно прикрывал пламя зажигалки ладонью, когда Лайла наклонялась прикурить. Этот жест – инстинктивный, почти интимный – говорил о гораздо более близких отношениях, чем можно было предположить. В нём присутствовала какая-то... бережность, обычно совершенно не свойственная следователю. – Вы знаете её достаточно, чтобы это утверждать? – осторожно спросил Тигнари, намеренно делая голос нейтральным. Он крутил в руках почти остывшую кружку чая, наблюдая, как последние капли стекают по жести. Сайно медленно повернул голову в его сторону. Его взгляд – тяжелый, оценивающий – заставил Тигнари невольно напрячься. В этих глазах читалась не просто усталость, а что-то более сложное, словно он взвешивал, стоит ли вообще отвечать на заданный вопрос. В конце концов, он лишь отвернулся, всем видом показывая, что разговор окончен. Тигнари отхлебнул чай, который за время их молчаливого противостояния успел окончательно остыть, и поморщился от горьковатого привкуса. Его мысли крутились вокруг одного вопроса: почему этот обычно закрытый, резкий человек проявлял такую... нежность (да, именно нежность!) по отношению к Лайле? Он вспомнил, как Сайно стоял рядом с ней во время допроса – его обычно жёсткие черты лица странным образом смягчались, когда их взгляды встречались. В его движениях появлялась какая-то особая осторожность, почти... забота. Это вызывало в Тигнари странное чувство – не ревность, нет, скорее недоумение, смешанное с профессиональным интересом. Почему он, Тигнари, заслужил только грубость и холодность, в то время как Лайла удостоилась... чего? Уважения? Доверия? Или чего-то более личного? Его пальцы сами собой потянулись к блокноту Сетоса, лежащему рядом. Он машинально открыл его на случайной странице, но глаза не видели слов, перед ним снова стоял образ Сайно, склонившегося к Лайле, его ладонь, защищающая хрупкое пламя зажигалки... В этот момент Кавех, явно почувствовав нарастающее напряжение, громко хлопнул себя по коленям и встал, нарушая тягостную атмосферу. – Ладно, хватит копаться в бумагах, – бодро объявил он, – Дэхья с археологами оставила нам на ужин таамию, а костёр ещё не потух. Давайте выйдем, подышим воздухом. Тигнари закрыл блокнот, в последний раз бросив взгляд на Сайно. Тот уже стоял у выхода, его профиль резко вырисовывался на фоне брезента, и в его позе снова читалась привычная отстранённость. Ночь встретила их прохладным дыханием, таким контрастным после дневного пекла. Пустыня, днём безжалостная и ослепительно-яркая, теперь казалась мягкой и таинственной. Песок под ногами ещё хранил остаточное тепло, но воздух уже приобрёл ту особую свежесть, которая бывает только в пустыне перед рассветом. Тигнари сделал глубокий вдох, ощущая, как чистый на вкус воздух наполняет легкие. Звёзды здесь, вдали от городских огней, сияли с невероятной яркостью, образуя роскошный ковёр, который казался близким и осязаемым. Млечный путь раскинулся через всё небо, как рассыпанное серебро. Он невольно задрал голову, заворожённый этим зрелищем – в городе он забыл, как выглядят настоящие звезды. Кавех шёл впереди, его фигура легко передвигалась по песку. Он что-то напевал себе под нос – какую-то старую бедуинскую песню, которую, вероятно, слышал от местных археологов. Его голос, обычно громкий и звонкий, сейчас звучал удивительно мягко, сливаясь с шёпотом пустынного ветра. Лагерь вокруг них спал. Лишь изредка доносились звуки храпа, скрип палаточных растяжек, потрескивание углей в угасающих кострах. Вдалеке, у края лагеря, виднелась одинокая фигура дежурного: силуэт с винтовкой, неподвижный на фоне звёздного неба. Время от времени вспыхивал огонёк сигареты, освещая на мгновение усталое лицо. Костёр, к которому они подошли, уже почти догорел. Красноватые угли, покрытые пеплом, ещё излучали тепло, но пламени почти не было – только редкие язычки огня, которые оживали, когда ветер раздувал золу. Кавех ловко подбросил несколько сухих веток, и через мгновение огонь снова заиграл, отбрасывая колеблющиеся тени на их лица. Тигнари присел на песок, ощущая его тепло сквозь тонкую ткань брюк, и протянул руки к огню – ночью в пустыне становилось по-настоящему холодно, и этот жар было желанным. В свете пламени он разглядывал лица своих спутников. Аль-Хайтам сидел чуть поодаль, его поза оставалась безупречно прямой даже в такой неформальной обстановке. Огонь играл на его резких чертах, подчеркивая глубокие тени под глазами. Он смотрел в пламя рассеянным взглядом, явно погружённый в свои мысли. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, сейчас медленно перебирали какой-то маленький предмет, похожий на старую монету. Сайно устроился по-другому – он сидел, подтянув одно колено к груди, а другая его нога была вытянута вперёд; в его позе читались одновременно и расслабленность, и готовность к мгновенному действию. Тигнари вдруг осознал странность этого момента: они, такие разные, сидели у костра в сердце пустыни, объединённые общей целью. Эта мысль почему-то вызвала у него легкую улыбку. В городе их пути вряд ли бы пересеклись, но здесь... Кавех прервал его размышления. Устроившись по-турецки на разостланном перед костром брезенте, с ловкостью уличного торговца он развернул лист фольги, откуда повалил пряный пар. Аромат жареного нута, чеснока и зиры мгновенно разлился по округе, смешиваясь с запахом дыма и нагретого за день песка. Его руки ловко разделили золотистые лепёшки таамии, аккуратно раскладывая их на одном из ящиков, заменявшем стол. – Ну что, господа, – весело сказал он, – кто первый за таамию? Его голос, обычно такой громкий, сейчас звучал приглушённо, почти шепотом; ему не хотелось будить весь лагерь. Хайтам первым протянул руку. В свете костра валука шуна заметил, как дрожат его пальцы, видимо, усталость давала о себе знать. Но когда он заговорил, голос его был таким же чётким и ясным, как всегда: – Спасибо. Хотя, должен признаться, я мечтал бы сейчас о чашке того кофе, что мы пили в Каире... Сайно фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Он молча взял свою порцию и начал есть, держа пистолет на коленях, – привычка капитана, от которой, похоже, он не мог избавиться даже в такой момент. Тигнари взял лепёшку и откусил кусочек. В этот момент, глядя на огонь, на звёзды, на своих необычных спутников, он вдруг осознал: несмотря на всю опасность и неопределённость их положения, в этом мгновении было что-то... настоящее. Что-то, ради чего, возможно, и стоило отправиться в эту безумную экспедицию. – Знаете, эти археологи – забавный народ, – начал Кавех, и в его голосе зазвучала та особенная интонация, которая всегда предвещала занимательную историю. Он наклонился вперёд, и пламя костра высветило смешинки в уголках его глаз. – Вчера один из них, с соседней палатки, чуть не разбудил весь лагерь в три часа ночи. Я не мог уснуть, вышел прогуляться, а он орёт как резаный, машет руками – оказалось, увидел скорпиона у своей палатки. Хайтам, обычно такой сдержанный, неожиданно улыбнулся. В свете огня его лицо вдруг ожило. Морщинки у глаз сложились в лучики, а тонкие губы искривились в редкой для него ухмылке. Он откинулся назад, опираясь на сложенные за спиной руки, и песок мягко подался под его ладонями. – А ты что сделал? – спросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное любопытство. Кавех, явно довольный вниманием аудитории, театрально взмахнул руками. Его браслеты звякнули, отбрасывая блики в темноте. – Что сделал? – он фыркнул, а после растянул губы широкой улыбке. – Подошёл, спокойно так, взял этого скорпиона двумя пальцами за хвост – он у меня между пальцами болтался, как пьяный турист, – и отнёс подальше от лагеря. Он сделал паузу для эффекта, обводя присутствующих победным взглядом. – Потом полчаса объяснял, что скорпионы первыми не нападают, если их не трогать. Но знаете что? Весь остаток ночи этот чудак проспал, обняв лопату, как любовницу! Даже Сайно фыркнул, хотя тут же сделал вид, что поправляет рукав рубашки. Но Тигнари успел заметить, как уголки его губ дрогнули, а в глазах мелькнуло что-то похожее на теплоту. Это было удивительное преображение, обычно угрюмое лицо следователя вдруг стало почти человечным. Пламя костра играло на их лицах, создавая странную картину этой необычной компании: криминалист-модель, оперативник-историк, следователь со скелетами в шкафу и... сам Тигнари, который пока не мог определить своё место в этом странном квартете. Он откусил кусочек таамии – лепёшка вконец остыла, но всё ещё сохраняла аромат кинзы. В этот момент он вдруг осознал, что впервые за долгое время чувствует себя... почти комфортно. Как ни странно, эта пустыня, эти люди, даже эта нелепая история со скорпионом – всё это казалось более реальным, чем его прежняя жизнь в кабинете. Вдруг криминалист с характерным для него резким движением вскочил на ноги, заставив песок взметнуться облаком вокруг сапог. – О, господи, я совсем забыл! – воскликнул он с такой силой, что эхо разнеслось по спящему лагерю. – У меня с того самого отпуска в Порт-Саиде осталась бутылка джина. Настоящего, лондонского, с синим ярлыком! Его глаза, отражающие пламя костра, блеснули юношеским озорством, когда он повернулся к следователю, указывая пальцем на палатку: – Сайно, будь другом, принеси. Она у меня в рюкзаке, в палатке. В боковом кармане, под свёртком с тем... ну, ты понял. Сайно, который только начал расслабляться, сидя с чуть расстёгнутым воротом рубашки, медленно поднял взгляд. Его глаза – обычно холодные, как пустынная ночь, – теперь отражали целую гамму эмоций: от раздражения до едва уловимого развлечения. – Сам сходи, – процедил он, намеренно растягивая слова. – Ты же знаешь, где твой рюкзак. И что в нём. Кавех развёл руками в театральном жесте: – Да ладно тебе, ты же ближе к ней сидишь! Наступила пауза, в течение которой можно было услышать, как где-то вдали завыл шакал. Сайно закатил глаза с таким выражением, будто внутренне считал до десяти, затем беззвучно встал, отряхнув песок с брюк. Его уход в темноту сопровождался красноречивым жестом, который не требовал перевода. Кавех тем временем с ловкостью фокусника достал из-за пояса складной нож с перламутровой ручкой – подарок от какого-то шейха, как он любил рассказывать. Лезвие блеснуло в отсвете пламени, когда он ловко вскрыл им две пустые пластиковые бутылки, превращая их в четыре импровизированных стакана. – Ну что, джентльмены, – провозгласил он, расставляя «бокалы» в круг, – сегодня вечером мы не просто пьём. Сегодня мы отмечаем... – он сделал драматическую паузу, оглядывая присутствующих, – нашу потрясающую способность ещё не убить друг друга! Когда Сайно вернулся, держа в руках запылённую бутылку джина, Хайтам уже заметно расслабился. Его обычно идеальная осанка смягчилась, он сидел, слегка ссутулившись, опираясь спиной на ящик с припасами. В свете костра его острые скулы казались менее резкими, а взгляд – менее проницательным. – Ещё вчера мы сидели в том кафе возле академии, – сказал он, наблюдая, как Кавех наливает джин; его голос, обычно чёткий и ясный, теперь звучал слегка замедленно, – пили тот ужасный кофе с кардамоном... А сегодня... – он жестом обвёл горизонт, – сегодня мы здесь. Кавех, наполняя стаканы, вдруг оживился: – Будто в «Анчартед» играем! Только вот... – он огляделся с преувеличенной озабоченностью, – где же наши сокровища? И почему вместо симпатичной журналистки у нас... – его взгляд упал на Сайно, который как раз садился, и он поспешно закончил: – ...такая замечательная компания! Хайтам неожиданно рассмеялся – настоящим смехом, который, казалось, вырвался наружу против его воли. В этом смехе было что-то освобождающее, как будто он давно не позволял себе такой искренности. – Сокровища ещё впереди, – сказал он, поднимая свой «стакан», – А пока... За отсутствие симпатичных журналисток! Тигнари взял свою порцию, но почти не ел. Его взгляд переходил с одного собеседника на другого, отмечая детали: как Хайтам, забыв о своей обычной сдержанности, смеялся, запрокинув голову; как Кавех жестикулировал, его тень причудливо плясала на песчаных дюнах; как Сайно вдруг расслабил плечи, став на мгновение почти своим. Криминалист, размахивая бутылкой, как дирижёрской палочкой, разошёлся не на шутку: – Представляете, если завтра мы найдём этот проклятый амулет? Мы наконец-то узнаем, что случилось с Сетосом... – Вы были друзьями? – вдруг задал Кавеху неудобный вопрос Тигнари. – Я с ним – нет, а вот Сайно... – все перевели взгляды на капитана. – Мы просто учились в одной академии вместе, но на разных курсах, ничего более нас не связывало. После выпуска виделись все вместе пару раз и всё, – отрезал тот, но в его интонации прозвучали странные нотки. Вновь между ними возникла немая пауза, которую снова решил разбить Кавех: – Зато дело нетипичное! Я, если честно, устал от кучи документов в городе и сидячей работы. А как вернемся в Каир, нам нужно будет обязательно зайти в тот ресторан на берегу Нила, как же его... – задумался криминалист. – Ла Зиса, – закончил за него Аль-Хайтам. Кавех кивнул: – Да, точно! Цены у них, конечно, баснословные, но, если мы раскроем это дело, нам должны хорошо заплатить. – Ты забыл добавить: «Если мы не сдохнем в этих проклятых песках». Но да, мечтать не вредно, – прервал Сайно. Хайтам фыркнул, а Кавех сделал вид, что крестится, при этом не выпуская бутылку из рук: – Господи, спаси меня от этого человека! Хотя... – он прищурился, глядя на Сайно, – Может, мне стоит молиться тому богу, которому ты не нравишься? Их, кажется, много. Сайно впервые за вечер позволил себе что-то вроде улыбки – не той саркастической, к которой они все привыкли, а настоящей. – Удачи с поисками, – пробормотал он, наливая себе ещё. – Я, кажется, испортил отношения со всеми пантеонами сразу. Тигнари наблюдал эту сцену, чувствуя, как алкоголь разливается тёплой волной по телу. Он редко пил, и джин быстро ударил в голову, делая края мира слегка размытыми. В этом состоянии он вдруг осознал странную вещь: эти люди, такие разные, такие несовместимые в обычной жизни, здесь, у этого костра, выглядели... почти как семья. И в этот момент Кавех поднял бутылку: – Кстати, помните, как в Асуане... Сайно и Аль-Хайтам одновременно закатили глаза с таким единодушием, что это могло бы быть синхронным номером в цирке. Но их протест уже тонул в новом потоке воспоминаний Кавеха, а костровое пламя, подхваченное внезапным порывом ветра, взметнулось вверх, осветив на мгновение их лица – уставшие, но почему-то счастливые. Однако веселье было недолгим. Аль-Хайтам, никогда не отличавшийся крепкой головой, начал клевать носом. – Пойдём, – Сайно встал и подхватил его под руку, – тебе ухе хватит. Хайтам что-то пробормотал в ответ, но позволил себя увести к палатке. Оставшись вдвоём с Кавехом у догорающего костра, Тигнари ощутил странную перемену в атмосфере. Пламя уже не плясало языками, а тлело ровным багровым светом, отбрасывая мерцающие отблески. Алкоголь медленно разливал по его телу тепло, берущее начало где-то в районе солнечного сплетения и расходившееся к конечностям приятной тяжестью. Он не был привычен к крепким напиткам. В академии, на их факультете, предпочитали вино, и сейчас он ощущал, как мысли становятся чуть более вязкими, а границы реальности – менее четкими. Кавех наблюдал за ним с тем особым выражением, которое бывает у опытных охотников, выслеживающих добычу. – Что-то гложет? – мягко, почти шёпотом наконец поинтересовался он. Тигнари покачал головой, но его взгляд самопроизвольно скользнул в сторону, куда ушёл Сайно. Это было почти незаметное движение глаз, и всё же Кавех уловил его мгновенно. Он всегда замечал такие вещи... – Если тебя достал Сайно, то я могу поговорить с ним. Капитан, бывает, перегибает палку, – сказал он, наклоняясь вперёд. Валука шуна хотел было сделать глоток из кружки, пытаясь выиграть время, но обнаружил её пустой. Его пальцы нервно забарабанили по пластику. – Я просто... не понимаю его, – наконец выдавил он. – Он ведёт себя так, будто я ему лично чем-то обязан. Не удивлюсь, если он пристрелит меня одной из этих ночей «по случайности». Кавех сперва молча уставился на Тигнари, а после разразился смехом, который эхом разнёсся по спящему лагерю, заставив кого-то из охранников недовольно заворчать в полусне. – О, если бы ты знал! – выдохнул он. – Он всех так встречает. Когда мы с Хайтамом впервые с ним столкнулись... – Кавех закатил глаза, вспоминая. – Боже, два года! Два года этот упрямый осёл делал вид, что мы не существуем. Пока не пришлось спасать друг друга в той перестрелке у Суэцкого канала. Он замолчал, его взгляд стал расфокусированным, будто он видел не костёр перед собой, а те давние события. Его пальцы непроизвольно потянулись к шраму на плече. – Но с Лайлой он... другой, – осторожно продолжил Тигнари, чувствуя, как алкоголь развязывает ему язык. – Я видел, как он... Криминалист вдруг замер. Вся его буйная энергия куда-то испарилась. Он стал серьёзным, настолько, что Тигнари на мгновение показалось, будто перед ним совсем другой человек. Даже тени на его лице легли иначе, делая черты резче, старше. – Они были близки. Очень, – тихо сказал он, и в его голосе появилась какая-то новая, незнакомая Тигнари нота. – Но что между ними сейчас... – он пожал плечами и, вернув привычного Кавеха на место, продолжил: – Даже я не знаю. И знаешь что? Лучше не лезь. Некоторые двери лучше не открывать, особенно если не готов к тому, что за ними найдёшь. Тигнари хотел что-то сказать, но в этот момент из темноты появился Сайно. Он двигался совершенно бесшумно, как тень, и его появление было настолько внезапным, что Тигнари вздрогнул. Сайно сел рядом с Кавехом, его движения были точными, без единого лишнего жеста. В свете костра его лицо казалось высеченным из камня, ни одна мышца не дрогнула, но Тигнари теперь знал, что за этой маской может скрываться. Кавех, мгновенно переключившись, начал рассказывать какой-то нелепый случай из их прошлой экспедиции, однако Тигнари уже не слушал. Он смотрел на Сайно и думал о том, что каждый человек – это целая вселенная, полная закрытых дверей и запертых комнат. И что, возможно, самое опасное в этой экспедиции – не древние ловушки и не враждебная пустыня, а именно эти невидимые границы между людьми. Тигнари наблюдал, как длинные пальцы Сайно, покрытые тонкой сетью шрамов, обхватили бутылку джина. В свете углей жидкость в стакане приобрела кроваво-рубиновый оттенок. Сайно не стал чокаться, не произнёс тоста, просто сделал небольшой глоток, слегка поморщившись, когда алкоголь обжёг горло. Кавех, словно почувствовав необходимость разрядить атмосферу, тут же запустил свой словесный конвейер историй из жизни: – А помнишь того бельгийского археолога в Петре? – начал он, размахивая руками так энергично, что чуть не опрокинул свой стакан. – Того, что утверждал, будто может находить артефакты по «вибрациям земли»? Его голос, обычно громкий и резкий, снова звучал приглушённо – инстинктивное уважение к спящему лагерю – но глаза блестели с прежним озорством, когда он разыгрывал перед ними сценку: – И вот он, весь такой важный, раскинул руки и заявляет: «Я чувствую! Здесь точно есть вход в гробницу!» А потом – бац! – проваливается по пояс в верблюжий навоз! Уголок рта следователя дёрнулся в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Но Тигнари не смеялся. Его внимание было приковано к Сайно. В голове у валука шуна вертелся навязчивый вопрос, будто заевшая пластинка: «Кто ты на самом деле? Человек, который ненавидит мир? Или тот, кто просто боится снова доверять?» Костёр с последним усилием выбросил горсть искр в ночное небо – прощальный салют. Угли под пеплом ещё дышали жаром, но пламени уже не было. Так и Сайно, под слоем сарказма и грубости ещё тлело что-то, но добраться до этого огня было непросто. Тигнари вдруг осознал, что смотрит на него слишком пристально, когда Сайно резко поднял голову. Их взгляды встретились на мгновение, и в этих глазах Тигнари увидел не привычную враждебность, а усталую настороженность раненого зверя. – Тебе чего? – буркнул Сайно, но уже без обычной ярости. Скорее устало. Кавех, почуяв напряжение, поспешно влился: – Да он просто восхищается твоей красотой! Сайно швырнул в Кавеха смятым пакетом от таамии, но в его жесте не было настоящей злости. Даже что-то похожее на привычную угрюмость растворилось в ночи. Валука шуна откинулся на спину, уставившись в звёзды. В воздухе висело что-то новое, неловкое, но обнадёживающее. Возможность. Возможность перемен. Он закрыл глаза, чувствуя, как алкогольное тепло смешивается с теплом от углей. Сайно не был просто грубияном или неврастеником. За этой бронёй скрывалась история – сложная, многослойная, возможно, трагичная. И Тигнари вдруг очень захотелось её узнать. Даже если для этого придётся обжечься.