Глава 7: Тени и огни города

Ночь опустилась на Луксор, как бархатный полог, сотканный из звёзд и лунного света. Воздух, ещё недавно раскалённый и плотный, теперь струился прохладой, несущей с собой ароматы речной воды, нагретого за день камня и далёких цветущих оазисов. Узкие улочки старого города, днём слепящие белизной известняка, теперь погрузились в мягкие синие тени, где свет редких фонарей создавал причудливую игру света и тьмы. Сайно двигался по этим переулкам с уверенностью человека, для которого каждый камень, каждый поворот были частью его самого. Тигнари, с непривычки спотыкаясь о неровности мостовой, едва поспевал за своим провожатым. – Эй, можно помедленнее? – он чуть не налетел на Сайно, когда тот внезапно остановился перед тёмным перекрёстком. Сайно не ответил сразу. Он стоял неподвижно, его профиль резко вырисовывался на фоне освещённой площади в конце улицы. – Ты слышишь? – наконец спросил он, и в его голосе было что-то новое, не привычная насмешка, а скорее... оживление? Тигнари прислушался. Сначала – только собственное дыхание. Потом – лёгкий звон, доносящийся откуда-то сверху. Он поднял голову и увидел: над улицей, на тончайших, почти невидимых нитях качались десятки крошечных медных колокольчиков. Лунный свет играл на их полированной поверхности, а лёгкий ночной ветерок заставлял их петь тонким, едва уловимым хором. – Это... – Голоса ночного города, – Сайно протянул руку, слегка задев один из колокольчиков. Тот ответил чистым звоном. – Здесь их развешивают каждый раз в этот праздник. Люди верят, что они отгоняют злых духов. Он повернулся к Тигнари, и в его глазах, обычно таких холодных, вдруг вспыхнул огонёк. – Хочешь узнать, куда они ведут? Не дожидаясь ответа, Сайно резко свернул в узкий проход между домами, настолько узкий, что Тигнари пришлось развернуться боком, чтобы протиснуться. Камень стен был тёплым и шершавым под пальцами, пахнущим вековой пылью и чем-то ещё, может быть, специями, может быть, временем. И вдруг... Яркий свет. Они вышли на небольшую площадь, где под огромным финиковым деревом сидели три старика, играя на странных инструментах, чем-то средним между лютней и арфой. Их пальцы, покрытые морщинами, двигались удивительно ловко, извлекая из струн мелодию, которая казалась одновременно и очень древней, и прямо рождённой в эту минуту. – Это... – Улица Гончаров, – прошептал Сайно. – Днём здесь торгуют посудой. Один из стариков поднял глаза и кивнул Сайно, будто узнал его. Тот в ответ слегка склонил голову. – Ты... ты их знаешь? Сайно ухмыльнулся: – Скорее этот город знает меня. Он сделал шаг вперёд, и Тигнари вдруг понял, что видит Сайно впервые, не угрюмого следователя, не циничного проводника, а человека, для которого эти улицы, этот свет, эта музыка были... домом. Где-то впереди, за поворотом, уже слышались голоса, смех, звон посуды. Фестиваль ждал. Но здесь, в этом тихом уголке, время будто остановилось, заворожённое музыкой и лунным светом. Сайно обернулся: – Идём? И валука шуна без раздумий кивнул. Когда они вышли из узкого переулка, Тигнари замер, ослеплённый внезапным водоворотом света и движения. Площадь перед ними пульсировала жизнью, как огромное живое существо, дышащее огнём и музыкой. Ночь, только что такая тихая и задумчивая в переулках старого города, здесь взрывалась тысячами огней, звуков и ароматов. Свет играл на площади причудливыми узорами: бесчисленные масляные лампы в цветных стеклянных сосудах, подвешенные на верёвках между домами, раскачивались на тёплом ночном ветерке, отбрасывая на стены и лица людей дрожащие блики – синие, красные, золотые. Огромные медные жаровни, установленные в центре площади, извергали языки пламени, которые лизали ночной воздух, окрашивая всё вокруг в тёплые оранжевые тона. Факелы в руках танцоров выписывали в темноте замысловатые спирали, оставляя после себя шлейфы дыма, который смешивался с ароматами жареных орехов и пряностей. Звуки фестиваля обрушились на Тигнари настоящей лавиной: глухие, размеренные удары барабанов, похожие на биение огромного сердца, заставляли землю под ногами вибрировать в такт. Пронзительные, почти болезненные звуки дудуков прорезали ночь, будто голоса древних божеств, пробудившихся от тысячелетнего сна. Мелодичный перезвон систров – священных инструментов, которые Тигнари до сих пор видел только за музейными витринами, – создавал волшебную, гипнотическую, ритмическую основу. Сайно стоял рядом, неподвижный, как статуя. Огни праздника играли на его резких чертах, то высвечивая высокие скулы, то погружая глазницы в глубокую тень. Когда он повернул голову, Тигнари увидел, как в его глазах – обычно таких холодных и насмешливых – отражаются танцующие пламя и тени. – Единственные три ночи в году, когда время теряет свою власть. Когда предки выходят из тени, чтобы станцевать с живыми. – произнёс Сайно, и в его голосе звучала какая-то древняя, почти забытая торжественность. – Я... я никогда не видел ничего подобного, – прошептал Тигнари, всё ещё не в силах оторвать взгляд от бушующего вокруг них моря огней, музыки и движений. Сайно кивнул, и в его взгляде появилось что-то похожее на понимание: – Луксор – не просто город. Это сон, приснившийся древнему Нилу. А в ночи Рассемидов этот сон становится особенно ярок и реален. Он сделал шаг вперёд. – Идём. Я покажу тебе, как празднуют эту ночь те, кто помнит старые пути и древние песни. Ароматы праздника вились в воздухе густыми, почти осязаемыми волнами. Бараний жир трещал на жаровнях, смешиваясь с дымком тлеющего угля. Сладковатый пар поднимался от котлов с фуль, бобы варились с чесноком и лимоном, распространяя вокруг себя пряное тепло. Торговцы, зазывающие гостей, размахивали руками, словно дирижируя этой кулинарной симфонией. Их голоса перекрывали друг друга, сливаясь в единый гул: – Кушай, дорогой, самый свежий фалафель! – Халва с фисташками – слаще поцелуя! – Лукум, лукум! Тает во рту, как утренний туман! Тигнари шёл за Сайно, ошеломлённый этим натиском запахов и звуков. Он уже протянул руку к подносу с засахаренными финиками, как вдруг... Среди привычных восточных сладостей увидел что-то знакомое. На отдельном деревянном лотке, скромно стоявшем в стороне от остальных, лежали прямоугольные плитки, покрытые белой пудрой. Их золотистый оттенок, хрупкие края, даже способ, которым они были нарезаны, – всё это разом вернуло его в далёкое детство. – Туррон… – название сорвалось с его губ само собой, шёпотом, будто он боялся спугнуть воспоминание. Сайно, уже сделавший несколько шагов вперёд, остановился и обернулся. – Что? Тигнари не ответил. Он подошёл к лотку, не веря своим глазам. Да, это был именно он, испанский туррон, твёрдая нуга с миндалём, которую бабушка покупала ему каждое Рождество на рынке в Аликанте. – Ты знаешь, что это? – Сайно встал рядом, изучая сладость с лёгким недоумением. – Это… это часть моего детства, – пробормотал Тигнари. Его пальцы сами потянулись к ломтику, но остановились в сантиметре, словно он боялся разрушить иллюзию. Сайно склонил голову набок, изучая его реакцию. – В Египте такое не готовят. – Нет, – Тигнари наконец оторвал взгляд от лакомства. – Это испанское. Из моего родного города. Мгновение они молча смотрели друг на друга. Затем Сайно неожиданно спросил: – Хочешь попробовать? Тигнари кивнул. Следователь повернулся к торговцу, смуглому, бородатому мужчине в выцветшем фартуке. – Сколько за два куска? Торговец что-то ответил, Сайно бросил на прилавок несколько монет и взял две аккуратные порции. В этот момент что-то дёрнуло Тигнари за рукав. Он обернулся, перед ним стояла старуха, такая маленькая и сгорбленная, что сначала он принял её за ребёнка. Её лицо, испещрённое морщинами, напоминало высохшую глину, а глаза… глаза были слишком яркими для такого возраста, бледно-голубыми, почти прозрачными, как у альбиноса. – Наклонись, дитя, – прошептала она, и её голос скрипел, как несмазанные дверные петли. Тигнари инстинктивно подчинился. Старуха схватила его за подбородок костлявыми пальцами и притянула к себе так близко, что он почувствовал её запах: пыль, сухие травы и что-то ещё, древнее, как забальзамированные фараоны. – Берегись его, – прошипела она, кивая в сторону Сайно. – Его род – жрецы старого культа. Те, кто разговаривал с богами. А потом… Её ноготь, жёлтый и острый как коготь, впился ему в щёку. – Потом они перестали разговаривать. И боги разгневались. Тигнари дёрнулся, но старуха уже отпустила его и растворилась в толпе, словно её и не было. – Вот. Он вздрогнул – Сайно стоял перед ним, протягивая кусочек туррона. – Не уверен, что он настоящий, – сказал Сайно, и в его глазах мелькнуло что-то нечитаемое. – Торговец вряд ли из Испании. Тигнари взял сладость механическим движением. Его пальцы дрожали. – Спасибо… Я потом верну тебе деньги. – Расслабься. Это не мои деньги. Это кошелёк Хайтама. Их взгляды встретились, и они оба рассмеялись. Тигнари заметил, что в глазах Сайно плясал огонек искренней радости и веселья, который тот видел реже, чем воскресших мумий. Потом Сайно моргнул, и впечатление рассеялось. Тигнари откусил кусочек туррона. Вкус был почти правильным… но не совсем. Как и всё в эту ночь, почти реальным, но не совсем. – Почему ты переехал в Каир? – неожиданно спросил Тигнари. Сайно нахмурился: – Зачем тебе знать? - Мы уже почти неделю колесим по Египту, а я не знаю о тебе ничего. – А я о тебе знаю только имя и профессию, – парировал Сайно. Туррон оказался слишком сладким. Мёд в нём был густым, приторным, лишённым той лёгкой горчинки испанского миндаля, что Тигнари помнил с детства. Он медленно разжёвывал кусочек, чувствуя, как сахар прилипает к нёбу, а взгляд его невольно скользил по толпе, ища след той странной старухи. Но её нигде не было. – Что-то не так? Голос Сайно прозвучал слишком близко. Тигнари вздрогнул, он даже не заметил, как тот подошёл вплотную. – Нет, просто… Он не успел закончить. Чья-то костлявая рука вдруг вцепилась ему в запястье. Тигнари резко обернулся и снова увидел её. Старуха стояла так близко, что он почувствовал запах её дыхания, затхлый, как в гробнице, с примесью чего-то горького, вроде полыни или мирры. Её пальцы, обтянутые кожей, похожей на пергамент, сжимали его руку с неожиданной силой. – Ты не слушаешь, мальчик, – прошипела она. Голос её звучал так, будто доносился сквозь толщу веков. – Я сказала: берегись его. Она кивнула в сторону Сайно, но не отпускала Тигнари: – Его семья… Старуха внезапно замолчала. Её бледные глаза расширились, уставившись куда-то за спину Тигнари. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. – Что?.. И в этот момент Сайно положил руку ему на плечо. – С кем ты разговариваешь? Тигнари моргнул. Старухи не было. На его запястье не осталось и следа от её пальцев, только странное ощущение холода, будто он дотронулся до чего-то мёртвого. – Я… Он посмотрел на Сайно. Тот стоял, слегка наклонив голову, и в его глазах читалось что-то между любопытством и… настороженностью? – Мне показалось, – пробормотал Тигнари. Сайно медленно обвёл взглядом площадь. – В ночь Рассемидов многое может казаться, – произнёс он наконец. – Особенно здесь, в Луксоре. Его пальцы слегка сжали плечо Тигнари, на секунду, не больше. – Идём. Но прежде чем они сделали шаг, где-то в толпе раздался крик. Затем ещё один. И внезапно тишина. Музыка оборвалась на полуслове. Даже пламя в жаровнях будто замерло. Тигнари почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. – Что это? Сайно не ответил. Он стоял неподвижно, вслушиваясь в тишину. А потом... где-то в переулке за их спинами что-то зашевелилось. Что-то большое. Что-то нечеловеческое. И старухины слова внезапно обрели новый смысл. «Берегись его. Его род – жрецы старого культа». «А потом они перестали разговаривать». «И боги разгневались». Тигнари замер, не в силах пошевелиться. Воздух вокруг внезапно стал густым, словно наполненным невидимой тяжестью. Далекий крик оборвался так же внезапно, как и появился, и теперь в тишине слышалось только частое, прерывистое дыхание самого Тигнари. Сайно стоял рядом с ним, вновь застыв подобно каменному изваянию. Его пальцы медленно сжались в кулаки, сухожилия резко выделились под кожей. – Не оглядывайся, – прошептал он, и его голос звучал чужим – низким, напряженным, будто сквозь зубы. Но Тигнари уже поворачивал голову. Тень в переулке шевельнулась. Не просто тень – что-то в ней двигалось, извивалось, принимая формы, которые не должны были существовать. Очертания дрожали, как мираж в пустыне, то вытягиваясь в неестественно длинные конечности, то сжимаясь в бесформенный комок тьмы. – Что это… Сайно резко схватил его за плечо и потянул назад. – Я сказал – не смотри. Но было поздно. Тигнари почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. В ушах зазвенело, а перед глазами поплыли черные пятна. И вдруг... Громкий хлопок где-то в толпе. Крик. Смех. Музыка снова заиграла, как ни в чем не бывало. Тигнари моргнул. Переулок был пуст. Ни теней, ни движения, только дрожащий свет фонарей на древних стенах. – Ты… ты видел? – его голос дрожал. Сайно медленно выдохнул. – Я уже говорил, что сегодня границы между миром живых и мертвых истончаются. Здесь многое можно увидеть, если слишком долго смотреть в темноту. Он разжал пальцы, и только теперь Тигнари заметил, что на его ладони остались следы от ногтей, четыре четких полумесяца, будто он сдерживал что-то с нечеловеческой силой. – Но лучше не надо. Сайно резко встряхнул головой, словно сбрасывая с себя невидимые оковы, и вдруг растянул губы в привычной, едкой ухмылке, будто ничего не произошло. – Туррон уже не спасти, – он кивнул на смятый в руке Тигнари кусок сладости. – Пойдем, я знаю, где продают ещё сладостей. И прежде чем Тигнари успел что-то ответить, Сайно уже шёл вперед, растворяясь в толпе, будто и не было этой странной минуты, этого ужаса, этой тьмы в переулке. Тигнари на мгновение задержался, глядя на то место, где только что было нечто. А потом поспешил за Сайно. Потому что оставаться здесь одному было страшнее, чем идти за ним. Даже если за ним. Они вышли на узкую террасу кафе, нависающую над одной из второстепенных улиц. Внизу кипела праздничная толпа, но здесь, под тенью развешенных полотен, было почти тихо. Сайно заказал себе кофе, густой, черный, с кардамоном, а Тигнари – порцию сладкого басбуса и молча наблюдал, как валука шуна крутит в пальцах сладкий, пропитанный сиропом пирог из манной крупы. – Ты всё ещё думаешь о той старухе? – спросил Сайно неожиданно. Его голос звучал ровно, но в глазах стоял странный блеск. Тигнари вздрогнул. – Ты... ты видел её? Сайно медленно поднёс к губам крошечную чашку. – В Луксоре много старух. Особенно в праздник. Он не ответил на вопрос. Тигнари сжал кулаки. – Она сказала... что твоя семья... – Моя семья мертва. Фраза прозвучала резко, как удар кинжала. Сайно поставил чашку с лёгким стуком. – Ты хотел знать, почему я уехал в Каир? Вот почему. Здесь не осталось ничего. Тигнари почувствовал, как по спине пробежали мурашки. – Но... жрецы... Сайно вскинул голову. Его глаза в свете фонарей стали совсем жёлтыми. – Кто тебе сказал про жрецов? Тигнари открыл рот, но в этот момент где-то внизу раздался взрыв смеха. Группа девушек в полупрозрачных шарфах танцевала вокруг фонтана, их браслеты звенели в такт барабанам. Сайно вдруг расслабился. – Забудь. – он откинулся на спинку стула. – Ты прав – мы уже неделю колесим по Египту, а я даже не знаю, почему испанец изучает наших фараонов. Тигнари почувствовал, как напряжение медленно уходит. – Когда мне было семь, отец привёз из командировки книгу о Тутанхамоне, – он улыбнулся воспоминанию, – там были картинки, золото, маски, иероглифы... Я выучил их все наизусть. Сайно наблюдал за ним с неожиданным интересом. – А потом? – А потом я понял, что эти знаки... они как голоса. – Тигнари провёл пальцем по столу, будто вырисовывая иероглиф. – Если долго смотреть, можно услышать, о чём они говорят. Наступила тишина. Где-то вдалеке завыла флейта. Сайно вдруг улыбнулся по-настоящему. – Знаешь, ты удивительно глуп для учёного. Тигнари фыркнул. – Спасибо, наверное? Сайно допил кофе и встал. – Идем. Покажу тебе, как духи разводят людей. И в его голосе было что-то, от чего у Тигнари по коже снова пробежали мурашки. Но на этот раз – от предвкушения. Площадь перед храмом Амона-Ра пылала огнями, как жертвенник, вознесённый к ночному небу. Казалось, сам воздух здесь был иным – густым, напоённым запахами мирры, нагретого камня и человеческих тел, движущихся в священном экстазе. Он дрожал от ритмов музыки, смешиваясь с ароматами жареных орехов, пряностей и цветочных гирлянд. Толпа гудела, как огромный радостный организм, а над головами колыхались разноцветные ленты, привязанные к натянутым между домами верёвкам. Тигнари остановился на краю, чувствуя, как земля под ногами вибрирует в такт барабанам. Звуки праздника создавали оглушительную симфонию: громовые раскаты больших барабанов, в которые били ладонями крепкие мужчины с блестящими от пота лицами, визгливые мелодии флейт, которые выдували мальчишки, краснея от напряжения, мелодичный звон бубенцов на запястьях танцовщиц... Сайно стоял рядом, его профиль чётко вырисовывался на фоне пляшущих огней. Следователь неожиданно тронул валука шуна за локоть: – Тебе нужно войти в круг, – сказал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на азарт. Не успел Тигнари ответить, как его окружили три девушки в ярких, расшитых бисером платьях. Их загорелые руки, украшенные затейливыми узорами из хны, уверенно схватили его за ладони. – Эй, красавчик! – засмеялась черноволосая девушка с блестящими от сурьмы глазами. – Не стой столбом, праздник же! И прежде чем он успел опомниться, его уже втянули в водоворот танца. Тело само начало вспоминать то, чего никогда не знало: ступни ощущали каждый бугорок на отполированных тысячами ног каменных плитах, бёдра двигались в странном, волнообразном ритме, будто повторяя течение Нила. Толпа вокруг пульсировала, как единый организм. Тигнари заметил детей, кружащихся как волчки, с гирляндами цветов в волосах и женщин, чьи бёдра колебались в гипнотическом ритме, заставляя монеты на их поясах звенеть храмовыми колокольчиками... Внезапно он увидел Сайно. Тот стоял у внешнего круга, совершенно неподвижный среди всеобщего движения. Его губы шевелились, повторяя слова древней песни, будто их обладатель знал её наизусть, а глаза... глаза светились. Не отражением огней, а изнутри, слабым золотистым свечением, как у кошки в темноте. На импровизированной сцене разыгрывали представление: жонглёры ловко подбрасывали горящие факелы, акробаты строили живую пирамиду под восторженные крики зрителей. Тигнари рассмеялся, забыв обо всём на свете. Он кружился, хлопал в ладоши, пробовал повторять сложные движения – и чувствовал себя частью этого безумного, прекрасного праздника. – Смотри! – девушка с хной на руках резко повернула его голову к храму. Каменные рельефы оживали. Фигуры богов на стенах начали двигаться. Сперва Анубис склонил шакалью голову, после него Тот поднял руки с папирусом, а Хатхор зазвенела своим систром. Тени от факелов? Магия? Или просто усталость? Тигнари не успел решить – музыка ускорилась, и его тело ответило само. Пятки били по камню так, что боль пронзала ноги до колен. Губы сами сложились в слова на языке, которого он не знал. – Довольно. Чья-то рука – твёрдая, с длинными пальцами, – вцепилась ему в плечо. Сайно вырвал его из круга с силой, которой нельзя было сопротивляться. Тигнари очнулся, обнаружив, что его рудь болит от частого дыхания. Сайно протянул ему глиняную чашу. Вода была ледяной, несмотря на тёплую ночь. – Теперь ты понимаешь, – прошептал Сайно, и его глаза всё ещё светились в темноте, – что значит настоящий Луксор. Город, где камни помнят каждый шаг, сделанный за последние три тысячи лет. Не все мёртвые приходят встретиться с родственниками, некоторые зазывают живых к себе. С таким нужно быть осторожнее, веселье слепит глаза. – Кому рассказать – не поверят... – пробормотал валука шуна. Где-то заиграла новая песня. Кто-то крикнул другим пришедшим присоединиться. В толпе засмеялись. Вновь полилась музыка. Но теперь Тигнари знал – это не просто праздник. Для некоторых незнающих это – приглашение. И Сайно только что спас его от того, чтобы принять его полностью. Тигнари вытер лоб рукавом, ощущая, как потные волосы липнут к вискам. Ночной воздух, ещё недавно наполненный музыкой и смехом, теперь струился прохладой, несущей ароматы речной воды и нагретой за день глины. Они с Сайно оставили за спиной шумную площадь, свернув в узкий переулок, где свет фонарей уже не мог соперничать с бледными полосками зари, медленно разливающимися по восточному небу. – Для первого раза ты держался неплохо, – произнёс Сайно, и в его обычно насмешливом голосе прозвучало что-то новое, почти одобрительное. Тигнари повернулся к нему, удивлённо приподняв брови: – Неужели это комплимент? В ответ Сайно лишь фыркнул, но в уголках его глаз залегли лучики морщинок, крошечные, едва заметные в утреннем свете. Они шли молча, наслаждаясь тишиной после часов, наполненных музыкой и танцами, когда вдруг... Небо над Луксором задышало. Сначала это были лишь слабые огоньки на востоке, трепещущие, как светлячки, в предрассветной дымке. Затем они начали подниматься: десятки, сотни сфер, медленно плывущие в розовеющем небе. – Боже... – Тигнари замер, широко раскрыв глаза. Сайно прислонился к старой глиняной ограде, наблюдая за его реакцией с тихим, почти незаметным удовольствием: – Воздушные шары. Идиоты-туристы любят встречать рассвет, болтаясь в корзине над пустыней и рассматривая пирамиды. Но для Тигнари это было чистой магией. Шары плыли сквозь утренний воздух с завораживающей грацией. Их купола, сотканные из ярких полотнищ, раздувались от горячего дыхания горелок, превращаясь в огромные, переливающиеся сферы. Плетёные корзины, где мелькали силуэты людей, бросающих вниз восторженные крики. Длинные тени скользили по песчаным дюнам, как призраки древних караванов... Они стояли плечом к плечу, наблюдая, как первые солнечные лучи касаются вершин храмов, превращая песчаник в жидкое золото, как свет медленно стекает по террасам домов, будто невидимая рука зажигает окна одно за другим, и Нил вдали превращается в зеркальную ленту, отражающую небо с математической точностью. – Довольно красиво, – неожиданно пробормотал Сайно, и в его голосе прозвучала нота искренности. Тигнари кивнул, не в силах оторвать взгляд. В этот миг он понял, что этот образ навсегда врежется в его память: шершавая поверхность глиняной стены под его ладонью, аромат свежеиспечённого хлеба, доносящийся из пекарни на соседней улице, и непривычное выражение на обычно хмуром лице Сайно, что-то между усталостью и странным умиротворением. Луксор просыпался вокруг них. Где-то вдали прокричал петух, его голос разнёсся по пустынным улочкам, как звук древнего рога. А они всё стояли и смотрели, как шары превращаются в разноцветные точки над линией горизонта, крошечные, но бесконечно важные в этом рождающемся утре. Последние тени ночи таяли, словно сахар в горячем чае, когда они наконец повернули к отелю. Тигнари шёл, ощущая приятную тяжесть в усталых мышцах, а в ушах у него ещё звучали отголоски ночной музыки. Впечатления – танцы, огни, незнакомые лица – всё ещё кружились в голове, подобные остаткам крепкого вина. Сайно шагал рядом, его обычно стремительная походка теперь была размеренной, почти ленивой. – Спасибо, – неожиданно сказал Тигнари, ловя себя на том, что слова вырвались сами собой. Сайно бросил на него быстрый взгляд: – За что? – За этот вечер. Вернее, утро. В ответ Сайно лишь хмыкнул, но что-то в его позе смягчилось. – Ты ещё пожалеешь, когда Хайтам узнает, сколько мы потратили. Тигнари рассмеялся. Усталый, сонный, с песчаной пылью в волосах, он чувствовал себя странно... счастливым. Отель встретил их тишиной, празднующие люди разошлись. В холле дремал ночной портье, склонившись над стойкой, а их шаги по каменному полу глухо отдавались в пустом пространстве. Поднявшись по лестнице к номерам и дойдя до двери своего, Тигнари произнес: – Спокойной ночи. Или утра... Сайно кивнул, уже поворачиваясь к своей комнате: – Спи, профессор. Завтра... то есть, сегодня нас ждёт долгая дорога. Тигнари едва добрался до кровати. Сняв только обувь и рубашку, он упал на прохладные простыни. Так он лежал, прислушиваясь к звукам города за окном, к далёкому гудку парохода на Ниле, и понимал, что вчерашняя ночь уже кажется сном. Но песок в складках одежды и лёгкая боль в мышцах от непривычных танцевальных движений были совершенно реальными. Как и странное чувство, что что-то изменилось. Что-то между ним и Сайно. Тигнари закрыл глаза снова, позволяя усталости унести себя обратно в сон, где ещё звучали барабаны и смех, а в небе плыли огненные шары.