Глава 8: Дорога в Каир

Солнечный луч врезался в полумрак комнаты, тонкий, отточенный, подобно скальпелю жреца-бальзамировщика. Он рассёк темноту, нашёл веки Тигнари и впился в зрачок немигающим жёлтым оком. Профессор прохрипел, судорожно рванув головой в сторону, но луч преследовал его с упрямой настойчивостью пустынного ветра. Пальцы вцепились в простыню, когда он попытался отвернуться. Горело горло, будто за ночь в него насыпали раскалённого песка. Язык прилип к нёбу, словно его обернули теми сами древними бинтами, что он видел в музее Каира, сухими, пропитанными смолами веков. Дверь с треском распахнулась, впуская шквал солнечного света и Кавеха. Тот стоял на пороге, залитый утренним золотом, с вызывающей ухмылкой. – Подъём, соня! – его голос звенел, как медные тарелки уличных музыкантов. – Мы уже грузим вещи. Кавех сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Сайно передал... – и тут его голос вдруг стал неестественно серьёзным, – Если не появишься через десять минут, оставим тебя мумиям на завтрак. В комнате вдруг запахло миррой и жасмином, сладковатый аромат, которого не было секунду назад. Тигнари зажмурился, и перед глазами поплыли осколки вчерашнего: огни фестиваля, дрожащие в горячем воздухе, как миражи, давящая толпа, где лица сливались в пёстрый ковёр... Но одно он видел чётко, морщинистое лицо старухи. Сладкий привкус туррона на губах, внезапно сменившийся запахом полыни. Её пальцы, сухие, шершавые, как пальмовые листья после засухи, вцепились в его запястье с неожиданной силой. «Берегись его...» Шёпот царапал сознание, как песок по папирусу. Тигнари с трудом поднялся с кровати и провёл по голове рукой, ощутив в волосах мелкие песчинки. Его тело отзывалось тупой болью на каждое движение, будто его всю ночь таскали по дюнам. Он уснул ночью в рубашке, от чего та помялась. Валука шуна резко остановился – на запястье красовался след, словно от чьих-то пальцев. Бледный, но отчетливый. – Чёрт... – прошептал он, проводя по нему подушечкой большого пальца. Но времени на долгие размышления не было. Он быстро сунул ноги в ботинки и выбежал в коридор. Золотистые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие арочные окна, рассекали полумрак холла, выхватывая из теней детали интерьера. Пылинки танцевали в световых потоках подобно ожившим частицам древнего папируса. В центре этого царства света и тени, за массивным столиком из чёрного эбенового дерева, сидел Хайтам. Стол, отполированный до зеркального блеска, отражал его согнутую фигуру. Луч солнца падал точно на его руки, длинные пальцы медленно перебирали какие-то бумаги. Свет ложился на его лицо под таким углом, что очки блестели непроницаемыми зеркалами, скрывая выражение глаз. Губы были плотно сжаты, а между бровей залегла едва заметная складка – признак напряжённой работы мысли. Тень от оконной решётки рисовала на его лице загадочные узоры, напоминающие иероглифы. Вдруг послышались приближающиеся шаги с лестницы, и показался Тигнари. – Наконец-то, – произнёс следователь, и его голос прозвучал так резко, как бьёт о камень кремниевый нож, высекая искры. – Ты всю ночь что делал? Сайно стоял у двери, перебирая ключи в руке. Металлический бряк раздавался слишком часто, почти нервно. Солнце играло на хромированной поверхности ключей, создавая блики, которые прыгали по стенам испуганными светлячками. Тигнари, спускаясь по лестнице, провёл ладонью по лицу. Кожа под пальцами была шершавой, словно папирус. Он чувствовал, как веки наливаются свинцовой тяжестью, а в висках пульсирует тупая боль. – Ты вообще помнишь, как мы были на фестивале? – его голос прозвучал хрипло, будто сквозь слой песка. Кавех замер и перевёл взгляд на Сайно. Хайтам наконец оторвался от карт, медленно снял очки и протёр их краем рубашки – его фирменный жест, означавший, что он переключает всё внимание на собеседника. Сайно, стоявший у двери, поднял голову. Солнечный луч упал прямо в его глаза, сделав их на мгновение абсолютно прозрачными, как лёд в горах, под которым видна тёмная глубина. – Мы нигде не были, – ответил он, и каждое слово звучало слишком отточенно, как заученная мантра. Губы едва двигались, будто ему было трудно говорить. Тигнари поморщился. Воспоминания о вчерашней ночи: ослепительные огни, безумные танцы, та старуха с глазами, как мутный кварц, странные тени, – всё это теперь казалось далёким сном. Но когда он собирался, точно запомнил, что нашёл в волосах песок, которого не могло быть в номере отеля. – А тебе не снились воздушные шары? – голос Тигнари дрогнул. – Или старухи, которые знают твоё имя? В углу рта Сайно дрогнул почти незаметный мускул. Его пальцы сжали ключи так сильно, что металл впился в кожу. Кавех резко закашлял. Хайтам замер, его пальцы застыли в воздухе над картой, как у медиума во время спиритического сеанса. Сайно повернулся к ним всем. Его лицо было абсолютно спокойным, но шея напряглась, обнажив резко выступившие сухожилия. – Мне снились отчёты, которые нужно заполнить, – его голос стал глуше, – а ещё я всю ночь спал как убитый. Профессор, научитесь отличать сон от реальности. Но Тигнари не мог не заметить, как участились движения его левой руки. Пальцы перебирали ключи с лихорадочной скоростью, создавая нервную металлическую трель. Большой палец бессознательно тёр указательный, там, где обычно носят перстень, сейчас была лишь бледная полоска незагорелой кожи. Кавех внезапно хлопнул Тигнари по плечу: – Ладно, Тигнари, хватит теряться в своих снах! Мы теряем время. – он бросил взгляд на запястье валука шуна, где люди обычно носят часы, и улыбнулся: – Хотя кому я рассказываю. Ты же часы не носишь. Они вышли на улицу, где солнце уже пекло немилосердно. Тигнари прищурился, пока Хайтам расплачивался за номера на ресепшене. Кавех тем временем загрузил вещи в джип, громко комментируя каждое действие, будто вёл репортаж. – Итак, экспедиция продолжается! – провозгласил он, хлопнув по капоту. – Наш следующий пункт – Каир, а после – таинственные пирамиды. Тигнари сел сзади, глядя в окно. Город, ещё вчера наполненный шумом фестиваля, теперь казался пустынным. Слишком пустынным. Машина тронулась, оставляя за собой клубы пыли.

***

Джип со скрипом остановился перед полуразрушенной заправочной станцией, подняв облако пыли. Выцветшая вывеска с изображением пальмы и ракушки скрипела на ветру, её краска давно облупилась под беспощадным египетским солнцем. Ржавый бензонасос, казалось, помнил ещё времена короля Фарука, а воздух был густ от запахов бензина, горячего металла и сладковатого аромата переспелых фиников. Кавех распахнул дверцу с такой энергией, будто собирался на штурм древней гробницы. Его сапоги гулко стукнули по потрескавшемуся асфальту. – Ну что, господа следователи, – его голос звенел, – кто оплачивает этот исторический момент? Может, наш светоч египтологии? – он театрально поклонился в сторону Тигнари, широко разведя руками, и солнечный луч сверкнул на его золотом браслете. Тигнари, морщась от яркого света, полез в карман за кошельком, но вдруг замер. На его бежевом рукаве красовалось коричневое пятно. Засохший туррон пятном испачкал рукав бежевой рубашки. – О чёрт... – прошептал он, касаясь пальцами пятна, – Это же тот самый... Хайтам, не поднимая глаз и не отрываясь от своих записей в походном блокноте, где он с математической точностью фиксировал расходы, произнёс: – Поздравляю. Теперь в твоём распоряжении уникальный артефакт. Его карандаш продолжал выводить аккуратные колонки цифр, будто ничего более важного в этот момент не существовало. Кавех подошёл ближе, нарочито торжественно сложив руки за спиной, как музейный эксперт. Он наклонился к пятну, прищурив один глаз. – Хм... – протянул он голосом, приобретшим напыщенный тон лектора, – если судить по структуре кристаллизации и оттенку... Криминалист внезапно выпрямился, изобразив комичное удивление: – Ты уверен, что это туррон, а не мумифицированный мёд из гробницы самого Тутанхамона? – Да бросьте вы! – Тигнари раздражённо дёрнул рукавом, его ногти безуспешно заскребли по ткани, оставляя неопрятные полосы. – Это просто... Сайно, до этого молча наблюдавший сцену, прислонившись к горячему капоту, внезапно произнёс своим ровным голосом: – Оставь. Теперь это часть твоего имиджа. Учёный с исторической реликвией на рукаве. – в уголках его глаз заплясали редкие морщинки, самое близкое к улыбке, что можно было от него ожидать. Хайтам, не глядя, протянул влажную салфетку. – Вот, – его голос звучал бесстрастно, только едва заметный блеск в глазах выдавал скрытую иронию: – Хотя, с научной точки зрения, возможно, стоит сохранить образец для дальнейших исследований. В этот момент к группе подошёл заправщик – тощий подросток лет пятнадцати, в робе в пятнах мазута. Его босые ноги были покрыты слоем пыли, сливавшимся с цветом кожи. – Вам полный бак, господа? – спросил он, но вдруг замер, увидев Сайно. Глаза мальчика расширились, обнажив белки, а пальцы судорожно сжали подол робы. Кавех, не замечая странной реакции, весело воскликнул: – Да! И пусть платит профессор, у него теперь есть уникальный экспонат! Может выставить его в музее и заработать миллионы! – его смех, громкий и раскатистый, разнёсся по пустынной заправке. Все, кроме Тигнари, невольно улыбнулись. Профессор же продолжал яростно тереть рукав, бормоча под нос проклятия на трёх древних языках. Внезапно он поднял голову и заметил, как заправщик, прежде чем поспешно ретироваться, совершил странный жест – прикоснулся пальцами ко лбу, затем к губам и к груди, глядя при этом на руку Сайно, точнее, на перстень, снова появившийся на его пальце. После шуток насчёт «съедобного артефакта» Кавех вдруг оживился: – Кстати, о музейных экспонатах... Кто-то, кроме меня, умирает от голода? Может, возьмём что-то с собой? Вон же лоток с едой. Он указал на покосившийся киоск с выцветшей надписью «Восточные сладости», где за стеклом, покрытым пальмовыми отпечатками, тускло поблёскивали липкие рахат-лукумы и пирамидки из засахаренных орехов. Хайтам, не отрываясь от карты, пробормотал: – Судя по санитарному состоянию лотка, это будет последний перекус в вашей жизни. Но Кавех уже мчался к киоску. – Старик! – крикнул он продавцу, древнему, как сами пирамиды, египтянину, дремавшему под зонтом. – Дайте нам чего-нибудь такого... памятного! Старик не торопясь поднял веки, будто пробуждаясь из векового сна. Его пальцы, узловатые, как корни оливы, потянулись к стеклянной витрине, где лежали липкие квадратики рахат-лукума, обсыпанные кокосовой стружкой. – Бери вот это, – пробормотал он, тыкая в нечто, напоминающее засахаренный кирпич. Кавех фыркнул: – Выглядит как строительный материал для пирамид. Ладно, давай два. Хайтам, наблюдавший за этой сценой с выражением лёгкого отвращения, вдруг протянул несколько потрёпанных купюр. Кавех, довольный, схватил пакет – то, что за него заплатил Хайтам, для Кавеха было уже обыденно – и сунул в рот кусок сладости. Его лицо сразу же скривилось. – О боги... Это же чистый сахар с песком! – Я предупреждал, – Хайтам холодно поднял бровь, – но ты, как всегда, не слушаешь голос разума. Заправив машину, они продолжили дорогу в Каир. Тигнари вдруг почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он посмотрел в окно машины, улицы, ещё минуту назад живые и шумные, теперь были абсолютно пустынны. Ни торговцев, ни туристов, ни даже бродячих собак. Город пуст. Не «рано утром» пуст, а как после эвакуации. – Странно... – Тигнари прилип к окну, от его дыхания стекло запотело, – Где все? Вчера же был праздник! Сайно резко отвернулся, его пальцы сжали подлокотник так, что кожа на костяшках побелела: – Проспишься – тогда и поговорим. В этот момент стрелка спидометра дёрнулась, как испуганное животное, и замерла. Радио захрипело, выплюнув поток белого шума, в котором на секунду прорезались звуки систра и голос, напевавший что-то на древнем языке; слова звучали так, будто их произносили прямо у него в ухе. Тигнари почувствовал, как холодный пот стекает по позвоночнику. – Чёртова техника! – Кавех ударил по приборной панели, но удар прозвучал глухо, словно по крышке гроба. – Новый джип, а глохнет как старое корыто на ровном месте! За окном, где ещё минуту назад пылало солнце, теперь висел туман, густой, молочный, несвойственный пустыне. Он стелился по земле живыми щупальцами, обволакивая колёса. Хайтам развернул карту. Его, обычно быстрые, пальцы скользили по бумаге с неестественной медлительностью, будто двигались сквозь густой мёд. – Мы... проехали этот участок... уже трижды... – произнёс он с непривычными паузами, словно каждое слово давалось ему с усилием. Тигнари инстинктивно взглянул в боковое зеркало и увидел. В тумане стояла старуха. Та самая. Её пальцы, сухие и узловатые, как корни старого дерева, поднялись к губам в жесте молчания. Глаза, мутные, как молочный кварц, смотрели прямо в его душу. «Берегись его...» – Вы это видели? – голос валука шуна сорвался на шёпот. – Ты опять выдумываешь на каждом шагу мистику? – Сайно резко обернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то дикое, первобытное. – Ты же учёный. Верь фактам. Но туман сгущался, заползая в салон через щели, неся с собой запах ладана и влажной земли из глубины гробниц. Дорога перед ними растягивалась, как резиновая лента, уходя в бесконечность. – Это невозможно... – Кавех давил на газ, но машина еле ползла, будто прорывалась сквозь невидимую паутину. Хайтам вдруг резко поднял голову: – Может, вернёмся? – Нет! – голос Сайно прозвучал ударом хлыста. – Эй, ты хоть и с погонами, но мной командовать не имеешь права! – Кавех поворачивал руль. В этот момент Сайно сделал странное движение. Он снял вновь появившийся перстень, и Тигнари успел разглядеть его детали. Это был не просто кусок обсидиана. Внутри камня, будто вмурованная в темноту, мерцала тонкая золотая нить, складывающаяся в символ Анкха. И в тот момент, когда свет солнца упал на него, Тигнари почувствовал, как спина зябко покрылась мурашками. «Амен-хотеп, упер-кау...» – шёпот Сайно походил на мантру. Он слился со скрипом песка под колёсами, слова звучали древнее самого времени. Амулет коснулся дверцы. Туман рассеялся спиралями, точно дым от задутой свечи, открывая перед ними совершенно пустынную дорогу. И тогда все увидели: на раскалённом асфальте, там, где его не было секунду назад, отпечатались десятки следов босых ног, ведущих в никуда. Следы были слишком большими для человека... и с неестественно длинными пальцами. После того как туман рассеялся, в машине повисло напряженное молчание, нарушаемое только ровным гудением двигателя. Кавех первым не выдержал эту тишину. – Ну наконец-то! – он шлёпнул ладонью по приборной панели, заставив стрелки на секунду вздрогнуть. – Конденсат, чёрт возьми. Вот что бывает, когда покупаешь машину у этих арабских дельцов. Хайтам медленно перевёл взгляд с дороги на Сайно. Острый взгляд скользнул по его руке, задержавшись на большом пальце, где на мгновение засиял перстень. Глаза Тигнари и Хайтама – голубые и карие – встретились, и между ними пробежало мгновенное понимание. Тигнари почувствовал, как в груди защемило. Он хотел что-то сказать, но Кавех опередил его: – Так... – его ухмылка была натянутой, но он явно пытался разрядить обстановку. – Кто-то ещё голоден? У меня тут осталось... это... конечно, не прям деликатес, но есть можно. Держа на руле одну руку, второй он потряс пакетом с оставшимися сладостями, которые теперь выглядели ещё менее аппетитно, смявшись в липкий комок. – Ты хочешь кому-то сплавить это, хотя сам говорил, что на вкус оно как песок с сахаром? – Тигнари фальшиво возмутился, однако в его голосе слышалась благодарность за попытку вернуть всё в нормальное русло. Хайтам, не отрывая глаз от дороги, сухо заметил: – По последним археологическим данным, именно такой десерт предпочитали фараоны Восемнадцатой династии. Особенно ценился привкус нильского ила. Неожиданный сарказм Хайтама подействовал как искра – Кавех фыркнул, Тигнари не смог сдержать смешок, и даже уголки губ Сайно дрогнули. Смех постепенно стих, и в машине снова воцарилась тишина, на этот раз более комфортная. Тигнари обернулся, чтобы взять бутылку воды, и в этот момент... В боковом зеркале он увидел их. На обочине, уже далеко позади, стоял мальчик в белом льняном одеянии, какое носили дети в Древнем Египте. Рядом с ним – та самая старуха. Их силуэты были размытыми, будто увиденными сквозь толщу воды. И прежде чем Тигнари успел моргнуть, они растворились в воздухе, оставив после себя лишь клубящийся песок. Машина набрала скорость, увозя их прочь от Луксора, но Тигнари теперь точно знал: вчерашняя ночь не была сном. А Сайно... Сайно определённо лгал. И самое страшное заключалось в том, что Хайтам, судя по его нахмуренным бровям, думал точно так же.