Вернутся к фанфику
Кукловоды
1 марта 2024, 03:12«Монреаль. 1994 год
Католический собор Saint-Jean-Baptiste.
Разноцветные фрески, сквозь которые проникал дневной яркий свет, изображали свойственные подобному месту картины: лики святых, божья матерь, архангелы и ангелы, вестники и солдаты войска господня. Высокие колонны с лепниной, изысканные арки и своды потрясали воображение, деревянные лавки по обе стороны центрального прохода, запах горящих свечей, негромко тянущаяся песнь-молитва «Аве Мария» и большая теплая рука, удерживающая маленькую. Было что-то в этой атмосфере волшебное, удивительное, проникающее в самую суть человеческой души, озаряющее мягким светом ее самые потаенные уголки. Стоило вдохнуть поглубже — и казалось, что нет места безопаснее и прекраснее, теплее. Грудь наполнялась странным трепетом, благоговением перед чем-то сотворенным человеком, но словно существующим за гранями понимания.
Эту атмосферу нельзя было пощупать, но ее можно было прочувстовать. И этот человек рядом — высокий, красивый, сильный, в черной рясе с белой колораткой и аккуратным крестом на серебрянном шнурке — внушал не менее трепетные чувства. Желание упасть перед ним ниц и поцеловать подол его рясы возникало спонтанно и необоснованно. И мальчик, что шел с мужчиной за руку, видел уже подобное. Не раз.
Мужчина остановился у одного из ликов Мадонны. Его умиротворенное, лишеное острых линий лицо казалось ребенку таким одухотворенным в этот момент, таким… возвышенным.
— Ты выучил молитву, Ив? — мальчик кивнул, и мужчина улыбнулся. — Я хочу услышать, мой дорогой.
— «Notre Père qui es aux cieux,
que ton nom soit sanctifié,
que ton règne vienne,
que ta volonté soit faite sur la terre comme au ciel.
Donne-nous aujourd’hui notre pain de ce jour.
Pardonne-nous nos offenses, comme nous pardonnons aussi à ceux qui nous ont offensés.
Et ne nous soumets pas à la tentation, mais délivre-nous du Mal. Amen».
— Очень хорошо, сын, — он крепче сжал детскую ладонь. — А теперь прочти мне Credo.
— «Je crois en Dieu, le Père tout-puissant,
Créateur du ciel et de la terre.
Et en Jésus Christ, son Fils unique, notre Seigneur;
qui a été conçu du Saint-Esprit,
est né de la Vierge Marie,
a souffert sous Ponce Pilate,
a été crucifié, est mort et a été enseveli,
est descendu aux enfers;
le troisième jour est ressuscité des morts,
est monté aux cieux, est assis à la droite de Dieu le Père tout-puissant,
d’où il viendra juger les vivants et les morts.
Je crois en l’Esprit Saint, à la sainte Église catholique,
à la communion des saints, à la rémission des péchés,
à la résurrection de la chair, à la vie éternelle. Amen».
— Молодец, Ив. Не забывай читать их каждый день.
— Да, отец.
Мужчина озарил себя крестом, что-то прошептав и взглянув на сына, подождал, пока тот повторит его действие. Красивая улыбка стала ребенку наградой.
— Бог любит тебя, Ив, — пауза. — Когда-нибудь, мой мальчик, все, что я создал, будет твоим.
Это звучало так потрясающе, так честно.
Ребенок улыбнулся. Это все будет его. Мечтательно, ещё неосознанно.
Мужчина подал мальчику свечу и показал, куда следует поставить. Он мягко улыбался, сильные пальцы с детской ладошки перебрались на тыльную сторону шеи ребёнка, слегка сжав ее.
В обращенных к мужчине глазах сына читалось неподдельное восхищение и любовь. Этот человек, посвятивший себя Богу, был его всем. Отцом, другом, учителем, наставником, Богом.
— Святой отец? — мужчина в черном строгом костюме наконец привлек к себе внимание пресвитера. — Вы могли бы уделить мне немного вашего времени? — взгляд мужчины сполз на семилетнего ребенка.
Серо-голубые глаза мальчика внимательно осмотрели потревожившего их человека. Он внушал страх: подсознательный и, скорее всего, надуманный ребёнком, но Иву захотелось инстинктивно отодвинуться от резких черт лица и холодных глаз. Отцовская рука сдавила сильнее ладонь сына, словно показывая, что бояться нечего.
— Ив, — мужчина в рясе обратился к ребенку, — присядь, послушай орган, а я отойду на несколько минут.
Детская ладошка сжалась сильнее вокруг мужской руки.
— Ив, — мужчина нашел взглядом кого-то в зале, делая подзывающий жест головой. — Терпение — это добродетель. Я ненадолго.
Рядом с мальчиком возник молодой юноша с резкими, дерзкими чертами лица.
— Серхио, посиди с Ивом, послушайте орган.
Девятнадцатилетний парень кивнул, подпихивая мальчишку к лавке. Не сказать чтобы парень был в восторге, но… выбора не было, слово старшего брата не оспаривалось. Никогда. Серхио пристроился возле племянника и стал рассматривать свои сбитые вчера в драке костяшки.
Мужчина в рясе улыбнулся, кивая посетителю.
— Мой наследник, — как бы между делом, гордо, переводя с мальчика на посетителя пронзительный взгляд.
Человек в черном костюме смотрел на ребенка еще какое-то время, пока не запнулся об изменившийся взгляд темно-серых глаз священнослужителя. Куда-то вмиг слетел налет мягкой добродетели, открыв пришедшему совершенно иное, жесткое лицо. Резко развернувшись, мужчина неловко улыбнулся.
— Я… прошу прощения…
— …
***
Ив резко вынырнул из сна. Середина ночи, его комната, кривые тени на стенах. Он зажал ладонями глаза, стремясь успокоить взбесившееся сердце, что часто и громко билось о грудную клеть. «Мой наследник» эхом звучал в голове голос отца, растравливая кое-как стянутые раны. Боль опять сдавила грудь, и воздух натужно проникал в легкие, еле-еле преодолевая преграды, его катастрофически не хватало. Мальчишка схватился за футболку на груди, смаргивая показавшиеся на глазах слезы. Как он это ненавидел… Боль, рвущую душу на части, крик, что не выпустить на свободу, слезы, что должны высохнуть, не упав на постель! Слабость! «Мой наследник». Ком ободрал горло, затянувшись удавкой, и губы искривились, по-волчьи оскалившись, зарычав во тьму комнаты, угрожая черным небесам и бессердечной Луне. Он сжал до ломоты кулаки, а стук сердца закладывал уши. Ив часто и поверхностно дышал, справляясь с накрывшим его приступом. Злость, поднятая со дна его души, словно мертвец из-под земли, оскалилась зовущей его тьме. Ему потребовалось секунд тридцать, чтобы немного выровнять дыхание. Вдохи наконец стали прокрадываться к легким, уже не вызывая боли, но пошатнувшийся маятник вновь пробил в черном ониксе трещину. Мальчишка сполз с кровати, прошлепал босыми ногами на лоджию и взглянул на своё отражение в закрытом пока окне. Его встретил знакомый образ — ее волосы, его улыбка. Губы дрогнули, опасно изогнулись, и он распахнул окно, стирая изображение. Сейчас он был похож на него больше, чем когда-либо. Каждый раз, когда на нем скрещивались взгляды всех тех, кто знал его отца — неважно с какой стороны — шепот, как похвала, сухими листьями ложился под ноги: «Ты очень на него похож»… «Мой наследник» — казалось, он продолжал слышать замолчавший навеки голос. Голос, за который он бы многое отдал. Голос, который научил его, ребенка, любить Бога. И смерть которого научила Ива не менее истово ненавидеть и презирать этого же самого Бога. Он вдохнул прохладный воздух и поднял увлажнившиеся глаза к небу — высокому и глубокому, как впадина в его душе. — Ты мне должен, — шепот, потому что боль в груди давит, колет, дерет. Дерет так, что силы есть лишь на шепот. — Ты мне, сука, должен! Должен, — удар по перилам кулаком, стук сердца в ушах. — Я тебе все отдал — веру, душу, послушание, любовь… Все отдал. Он почувствовал, что задыхается, что воздуха вновь стало меньше, словно его откачали из целого мира. Ив повис на перилах, справляясь со своим состоянием. Полный решительной злобы взгляд устремился невидяще куда-то вперед, вдоль освещенных фонарями улиц. — Я есть Бог, — повторял он, сцепляя зубы, хватаясь за края трещины на стене пальцами, вытягивая себя наверх на изодранных в кровь руках. — Я есть Бог… Продам, слышишь? — тяжелый вдох. — Все продам — и тело и душу — но за тобой не пойду. Я есть Бог! Дьяволу продам или человеку… — натужный вдох, — но за тобой не пойду… — он тяжело дыша сполз на пол, обхватил ноги руками: дышать этим воздухом было невыносимо, как и знать, что его отца больше нет. Из глаз покатились слезы. — Я наследник. Я приемник. Я сильнее вас всех. Всех вас… — рычание, вбитые в анналы истины. Вдох-выдох. Вдох-выдох. И боль, иглами истыкавшая сердце, словно куклу вуду, заполнила своим хохотом его спальню.***
Монреаль. Начало октября 2000 года. Госпиталь был наводнен людьми в черных костюмах, их было столько, что, казалось, ты оказался внутри черно-белого фильма. Реанимация. Все снуют туда-сюда, как муравьи, и лишь до него, тринадцатилетнего мальчика, что не знает куда приткнуться, никому дела нет. Нет, не так. За ним неотрывно следят десятки глаз, но это пугает еще больше. Он, ребенок, выросший в определенной непростой семье, усвоивший специфические законы социума достаточно рано, глядя на царящую вокруг суматоху, понимает, какой полноводной рекой льются сейчас сюда деньги. Очередной человек, вошедший сюда в чёрном костюме, несет в руках конверт. Все они хотят только одного — спасти того, кто не приходит в сознание со вчерашнего дня. Мать находится там, рядом с отцом — ни живая, ни мертвая. А он так и не сумел войти в те проклятые двери. Ив солдатиком стоял под горящими красным буквами, складывающимися в слово «Реанимация», взглядом не преемника, но потерянного ребенка провожая неиссякающую очередь «паломников» к его еще живому отцу. Создавалось впечатление, что в целом мире не осталось никого, кроме человека на больничной кровати. Все три дня в голове Ива непрерывно звучали заученные молитвы. Он, закрывая глаза, запрещал себе и плакать, и кричать, истово молясь так любимому отцом Богу. Который… отвернулся от самого Ива. Отвернулся тогда, когда был нужен больше всего, когда за одну лишь его благодать — спасение отца — Ив был готов положить на смертный одр собственную жизнь. Не положил. Не потребовалось. Отец открыл глаза лишь единожды, заговорил, подозвал мать, а потом его. Ждал его, собственного сына. На подкашивающихся ногах, с трясущейся губой и влажными от слез глазами он стоял перед отцом, сглатывая соленый ком, понимая, что это в последний раз. Острое понимание того, что это конец буром врезалось в сознание, пропарывая его до костного мозга. В последний раз, даже если в глазах незнакомых людей он видел вспыхнувшую надежду. Это был самообман. Такой необходимый и желанный. Ив бы и сам рад обмануться, только вот это понимание застряло занозой в глазу. И он, преемник, под светом реанимационных ламп, как под софитами, один на один со зрителем и автором человеческих судеб ведет немой диалог. — Мой наследник, — усталый, звучащий незнакомо голос. — Теперь все, что я создал, твое. Ив подавился всхлипом, слезы предательски потекли по щекам, не желая останавливаться. Он не смог выдавить из себя ни звука, до скрежета сцепив зубы и стараясь не разрыдаться окончательно. Внутри его колотила дрожь. — Никому не показывай свою слабость, Ив. Помни, чему я тебя учил. Ты теперь глава семьи. Ты глава. Ты. «Клан. Семья. Глава. Наследник. Интересы. Распри. Уладить. Обуздать. Заставить. Слушать…» поскрипывали лампы накаливания в реанимации. Отец улыбнулся ему в последний раз. — А теперь иди, Ив. Позови ко мне Игоря. Сокольски сглотнул и вышел за двери, показывая дяде, что отец его ждет. «Ты всегда знаешь, где меня найти», — сказал мужчина на больничной кушетке идущему во тьму сыну. Ив знал. В отражении. Он легко его найдет в отражении…***
8 октября 2000 года Черное грозовое небо разразилось проливным дождем еще с ночи, словно кто-то открутил вентиль, угрожая смыть все к чёртовой матери. Отца не стало. Ив плохо соображал, наблюдая за молодой овдовевшей матерью, за примчавшимся за ними Игорем, что в своей нарочито вежливой манере общался с матерью, подобно архангелу Рафаэлю, предвестнику судного дня. Ив слышал, как тот трубит в сурмы, оповещая, что его, Ива, судный день наступил. Детство закончилось сейчас. А дальше к собору потянулись вереницы черных машин. Заваленный живыми цветами зал, от запаха которых впору задохнуться, пришедшие почтить его отца люди, что смотрят на него с жалостью и оценкой — лицемеры и лизоблюды, от их рукопожатий горели ладони, а от количества визиток распирало карманы, гроб, к которому не было сил подойти, а хотелось бежать прочь со всех ног, и под самым сводом гремит «Аве Мария», что разрывает душу в клочья. Ива мутило и рябило в глазах от слез и бесчисленных зажженных свечей. Каждое слово святого отца, того, кто носил черную рясу, в данный момент вспыхивало в груди парня отторжением и злобой. «Не любит… Не прощает… Ненавидит… Несправедлив…» Бог взыскал с него, ребенка, не по годам крупный счет. Счет, по которому заплатили — верой и кровью. Отец ошибался: Бог — лицемер. Отвращение душило, равно как и тошнота. В туалете Ива вытошнило, больше не было сил выдерживать боль, что резала внутренности. Качнувшийся перед носом нагрудный крестик привлек внимание, и тринадцатилетний мальчик сжал его трясущейся рукой. Лицо искривило болью. — Почему ты меня оставил? Как ты мог меня оставить? Я не готов… Я не… Кулак сжался сильнее вокруг символа его веры. Что-то темное развернулось в душе, сотрясая своды католического собора криком, что лился из глаз, не из горла. Отречение. Тьма просочилась наружу, медленно расползаясь в стороны от места, где на коленях возле унитаза стоял парень. — Я есть Бог, — процедил сквозь стиснутые до скрежета зубы и рванул крестик с шеи, роняя его на пол. — Я есть Бог, — как заклинание. Ив дышал часто, но неглубоко, справляясь с давящей грудь плитой. Его трясло, внутри все крошилось, рассыпалось, умирало. В душе под огненной лавой гибли прекрасные Помпеи. Это был последний раз, когда Ив Сокольски находился в храме господнем.***
Серхио ждал Ива у школы и махнул рукой подзывая. Сокольски запрыгнул в автомобиль и подождал, пока дядя включит зажигание. — Куда мы едем? — Как дела в школе, мелкий? — кривая фирменная улыбочка. — Все отлично. Так куда мы едем? — В ресторан. Сейчас только переоденешься, — он окинул взглядом школьную форму парня, закидывая в рот леденец, — и в ресторан. Ив молча рассматривал мужчину с минуту. — Бросаешь курить? — Да-а, — протянул тот, — свадьба через три недели. Надо ребенка заделать, — он подмигнул, похабно ухмыльнувшись. — Мне ее даже жаль, — переводя взгляд на дорогу. — Ты ее не любишь. — Нет, — соглашаясь. — Она меня хочет, а нам выгоден этот союз. Ты хоть понимаешь, мелкий, с какой семьей все хотят породниться? — подмигнул Серхио, намекая на «перспективного» Ива. — Тебя продали, идиот, — буркнул парень, закатывая глаза. — Еще твой отец мне советовал на Викторию внимание обратить. Нам выгоден этот союз, это поможет расширить бизнес, — менторским тоном. — Господи, — парень закатил глаза. — Ты хоть кого-то любишь в этой жизни? — Твоего отца, брата своего, любил, — серьезно бросил мужчина, паркуясь. Он повернулся к парню, схватив того за руку, придерживая. — Не стоит ее жалеть, и меня не стоит. Мне все равно кого трахать. Надо ее — буду ее. Ив промолчал, спокойно выбираясь из машины. Ощущение гадливости стало лишь острее. В этом был весь Серхио. Вся его суть. И он ещё не самый худший из его колоритной семьи. Через полчаса Сокольски забрался в машину под удовлетворенным оценивающим взглядом мужчины. — Кровь не водица, Ив. Игорь тебе и в подметки не годится. — С кем ужин? — А, не переживай, руководитель отдела по борьбе с организованной преступностью, руководитель отдела по борьбе с незаконным оборотом оружия и руководитель отдела по борьбе с наркотрафиком. — Всего-то, — пожал плечами парень, расположившись на заднем сидении, как учил отец. — Тебя должны знать в лицо, Ив, — безапелляционным тоном. — Потом по плану поход в русскую баню, — Серхио хитро подмигнул парню. — Пойдешь с нами? Расслабишься, выберешь себе девочку. — Откажусь, — он сымитировал рвотный позыв, немного высунув язык, выражая свое отношение к предложению. Мужчина за рулём громко расхохотался. Сокольски прикрыл глаза, настраиваясь: разворот плеч, походка, выражение лица и глаз — все имело значение. И самое главное, что он усвоил из уроков отца: человек это животное, а животным показывать страх нельзя. За закрытыми веками мелькали кадры из той жизни, в которой отец еще был жив. Ребенок никогда не задавался вопросом, почему вместо символов господних в их доме оружие, почему в рестораны отец ходит не реже, чем в церковь, почему когда он говорит, все замолкают, почему, глядя на него, Ив так же хочет овладеть подобным искусством манипуляции. Он присутствовал на некоторых встречах и видел, как одетый в деловой костюм мужчина, его отец, управляет кланом, быстро подминающим под себя разные сферы законного и не очень влияния города, как тот ведет переговоры — без тени неуверенности или нервозности, спокойно и конструктивно, не повышая голос. По обе стороны от отца всегда находились его братья, словно львы-подлокотники царственного трона. Ив, которому было на тот момент лишь десять, восхищался тем, как его отец себя подавал, какую ауру источал. Она вызывала неменьший трепет, чем когда он был в сутане, но она была иной. Невероятно возбуждающей. Ив впитывал искусство словоплетения. «Сначала было слово», прозвучал тогда в голове голос мужчины в черной рясе. И сейчас он наблюдал его «слово». Он вспоминал взгляды, которыми отец награждал людей: от добродушных до покровительственных, от мягких до предупреждающих. Он видел женщин, что вешались на мужчину в черном деловом костюме, вероятно, даже не догадываясь, что за человек перед ними, и его пренебрежительно бросаемое им — «солнце», приправленное фирменной улыбкой, отсекающее намертво. Иву всегда было смешно, глядя на них и их убогие потуги. Для его отца существовала лишь одна женщина, и ее он никогда не называл «солнце». Она была его Мадонной, и только ей он пел «Аллилуйя» Леонарда Коэна. С двенадцати лет Ив учился обсуждать и анализировать встречи, на которые его брал отец. Искать скрытый смысл в словах, читать между строк и разгадывать намеки, отличать фальшь и блефовать самому, отслеживать взгляды и жесты, подбирать аргументы… Отец выслушивал и поправлял. Чудесная игра на внимательность. — Ты всегда должен действовать в интересах семьи, Ив. Они как дети, за ними нужно присматривать, улаживать конфликты и вовремя каждому вручать конфетку, — мужчина улыбнулся. На нем был строгий костюм, а пальцы сжимали стакан с коньяком. — Ты старший в семье, ты глава. Тот авторитет, что ты создашь, умрет с тобой вместе, — он отсалютовал сыну и сделал глоток. — Зарабатывается он очень тяжело, а вот рассыпается пеплом за секунды. В этой семье твое слово — закон, потому что мое слово…? — мужчина взглянул на сына. — Закон. — Никогда не давай обещаний, которые не можешь выполнить, сын. Слова подбирай аккуратно, они могут стоить тебе очень дорого. «Сначала было…»? — «Слово», — закончил мальчик. Отец довольно улыбнулся. В ресторане его представили взрослым крепким мужчинам, что с пренебрежительной заинтересованностью рассматривали юношу. Фальшивые улыбки и рукопожатия, оценивание в каждом жесте. Один из них прошёлся по Иву сальным заинтересованным взглядом престарелого Казановы, словно парня привели для него. После знакомства его взгляд несколько изменился, но потное, продолжительное рукопожатие было неприятным, как и первый зрительный, не укрывшийся от парня, контакт. Ладонь после этого человека захотелось вымыть с мылом, но пришлось довольствоваться влажной, поданной официантом салфеткой. Весь вечер троица буравила парня взглядами, ему казалось, что эти зрительные скальпели уже добрались до его костей, разделавшись с мышечными тканями. Ив орудовал столовыми приборами, когда тот самый «заинтересованный» мужчина подошёл к нему. Тот собирался выйти с его дядями покурить. Мужчина положил ладонь ему на плечо, сдавив несильно. — А ты с нами не выйдёшь, Ив? — наклонившись почти к лицу парня, интимно, обдавая его запахом дорогого парфюма. Сокольски поднял от тарелки стальной взгляд, уставившись перед собой, ладони крепче сжали нож и вилку. — «Вы», — натягивая фальшивую улыбку. — Что? — мужчина, продолжал двусмысленно сжимать плечо. — «Вы». К человеку с ножом обращаются на «Вы», — пояснил Ив, переводя взгляд на ладонь на своём плече. Мужчина расхохотался, наконец убирая руку. — Я не курю. — Вы интересный молодой человек, Ив. Уверен, с вами будет приятно иметь дело. Впрочем, как и с вашим отцом. Сокольски подождал ещё с минуту, сводя зубы, а потом отложил столовые приборы, дабы не расколоть неповинную тарелку.***
Ив осознал слишком поздно, что его семья не такая, как все. Нет, наоборот. Всё другие семьи не такие, как его семья. И он в свои приближающиеся семнадцать — не разменная монета в попытках Игоря удержать власть, не наследник, чью подпись из него выцарапывают, иногда даже не скрывая легкого пренебрежения, не копия своего отца, которую из него пытаются вылепить, не марионетка, которая пойдет по подготовленной отцом дороге. Он — Ив Сокольски. Шестнадцатилетний пацан с истлевшим детством и постаревшим взглядом на всё ещё юном лице. Ив, который год отходил к психологу, потому что сходил с ума от рвущейся из него тьмы. Ив, который ищет кого-то, бродя улицами, кого — мессию или Сатану? Ив, который даже находясь в центре внимания или среди толпы чувствует себя одиноким. Ив, который вынужден защищать мать от нападок клана, заняв место отца. Ив, который устал быть лучшим и идеальным. Ив, который ненавидит свою семью за попытки его использовать, манипулировать и указывать. Ив, который усвоив трюки собственного отца, применяет их с удовольствием. Он — Ив Сокольски, которому все еще шестнадцать, но настоящего лица которого не знает никто. Ну что ж. Его отец был кукловодом, а он станет кукольником.***
Ив лежал на животе поперек кровати в одних брюках, белая сорочка и пиджак валялись на стуле. Джованни растянулся сбоку от парня, покрывая татуировку легкими поцелуями. — Ты сегодня в костюме. Есть повод? — рука оглаживала спину, спускаясь к ягодицам и обратно. Сокольски пожал плечами. — Семейный ужин. — Ты не очень-то удовлетворён, — поцелуй в плечо. — Терпеть не могу, когда мне указывают, — Ив повернулся лицом к мужчине. — Каждый в семье считает своим долгом напомнить мне моё место, навязать точку зрения или устроить очередную проверку, чтоб убедиться, что я справляюсь. Они уверены, что знают лучше лишь потому, что я несовершеннолетний. Какого черта, Джо? — глаза вспыхнули раздражением. — Ни один из них понятия не имеет, каких размеров бездна во мне. Ни один из них ни разу не поинтересовался, как я… — он запнулся, — себя чувствую, больно ли мне. Ни один из них не спросил ни разу, чего хочу именно я. — А чего хочешь ты, мой мальчик? — Я не марионетка, Джованни. Я — кукловод, — припечатав намертво. Итальянец понимающе выгнул бровь. Такие, как они, живут в параллельной вселенной со всем остальным миром, точно за кулисами. Об их существовании зрители подозревают, но делают вид, что их это не касается. Кукловоды. — Ты пластичный, Ив. Твой отец проделал потрясающую работу, — ладонь огладила спину. — Ты не мрамор, ты мягкая, хорошо подготовленная глина. Одно удовольствие работать с таким материалом. Из него можно вылепить все, что угодно, а потом размять и вылепить заново. Мне жаль, что ему не хватило времени завершить свой шедевр, — поцелуй в плечо. — Я бы хотел увидеть то, что у него бы получилось. К сожалению, «человек внезапно смертен». — Булгаков, — автоматически бросил Ив, перебарывая всколыхнувшуюся застоявшуюся боль. Мужчина замолчал, задумавшись о своём. — Знаешь, мой мальчик, чтоб сломать метлу, необходимо всего лишь развязать верёвку, — ладонь замерла на ягодице. Ив криво улыбнулся, делая в памяти заметку — «развязать верёвку». «…внезапно смертен» застучало эхом в висках, сжимая грудь. «…внезапно смертен». — Я устал от перманентного давления настолько, что не выразить словами, — он опустил голову на сложенные руки, пряча лицо. — Все хотят, чтобы я подчинял, — Ив замолчал. Стоит ли продолжать дальше? Он не хочет подчинять, он хочет подчиниться, расслабить пружину и при этом не лишиться головы. Ему нужен тот, чья внутренняя сила перекроет его собственную. Ему нужен тот, кто обуздает рвущееся на волю пламя. Потому что Ив горел. Даже не так. Сгорал. Сгорал вот уже почти четыре года, словно входящий в атмосферу Земли метеорит. Ещё немного — и он упадёт безжизненным камнем на измаранную людьми твердь. Горечь завязала узлом горло, он вновь ощутил, как сердце сбилось с ритма, ускоряясь. Когда же это кончится? Когда он сможет подтвердить, что «время лечит»? Пульс вибрировал в висках, оглушая. — Джованни…- шепот. — Сделай что-нибудь, — он сглотнул. — Что угодно, — он задышал глубже, медленнее, пытаясь справиться с приступом удушья. Впервые при ком-то. Не в одиночестве. Джованни Ризутто понимающе улыбнулся, поцеловал уголок губ Ива. Парень уронил голову на руки, грудь давило тянущей болью, впору завыть. Казалось, плечи больше не выдержат веса ноши, что упала на него. Мужчина покрывал поцелуями лопатки, спину, спустился к ягодицам. Просунув ладонь под Сокольски, он прижал ее к груди, слушая учащенное сердцебиение. Джованни потянул брюки вместе с трусами вниз. Ив нуждался в исцелении. За свои почти семнадцать этот юноша видел столько, сколько некоторым не познать за всю жизнь. Джованни не представлял, как мальчишка справлялся все это время: несовершеннолетний в одном ряду со свирепыми взрослыми особями, которым нужен лишь повод, чтоб накинуться на более слабого. Он это заметил ещё в первый раз, в клубе: взгляд не ребенка, но взрослого мужчины очень выделялся на фоне его более старших друзей, в головах которых откровенно сквозил ветер. Возможно, парня следовало пожалеть. Вот только Ив это чувство не примет и не поймёт. Джованни быстро перестал удивляться особенностям поведения Сокольски. Вещи, которые нравились его любовникам и любовницам, совершенно не подходили парню. Он даже не мог скрыть эту, на первый взгляд, глупую эмоцию, что тенью накрывала лицо. Но так было куда интереснее, ведь среди красивых пластмассовых кукол, представленных на витрине, он поймал за руку кукольника, что прятался за ширмой. «Рыбак рыбака» как говорится. Они оба кукловоды. Джованни достал наручники и ловко защелкнул один браслет вокруг запястья парня и изголовья кровати. Ив обернулся. Выгнутая бровь и обращенный к итальянцу взгляд. Мужчина проделал то же самое со второй рукой. Ив дернул руками, проверяя. Губы собрались в плотную, твердую линию. — Ты мне доверяешь? — Нет. Джованни рассмеялся. — Тогда давай перефразирую: как далеко ты позволишь мне зайти? — он видел внутреннюю перекаленную нить, что потрескивала от напряжения. Они оба знали, что воду из дамбы иногда надо спускать, иначе её прорвёт. Вероятно, сейчас наполняемый резервуар достиг своего предела. Парень подрагивал. — Далеко, — пряча лицо в руках. Мужчина огладил большими ладонями бока парня, спустился на бедра и поднялся обратно к шее, слегка ее сдавив. — Тебя когда-нибудь били, Ив? Сокольски дернулся, пытаясь повернуться. — Нет. Итальянец достал ремень из шлевок брюк. Ив попытался обернуться. Положение мешало охватить всю картину целиком. Мужчина возвышался над ним с обнаженным торсом в тесно натянутых спереди брюках, будто сошел с гравюры Дюрера «Воскресение». Сложенный вдвое ремень в руке вызывал волнение и странный непонятный трепет. Джованни высвободил ремень, и его конец тяжело повис в воздухе, распрямившись. Итальянец улыбнулся, наблюдая за прикованным к полоске толстой кожи взглядом парня. Прохладная кожа коснулась спины, укладываясь акурат вдоль позвоночника. — Знакомься, Ив. — Извращенец, — искривил губы в улыбке юноша. Край ремня соскользнул с ягодиц, и через секунду плечи обдало жаром, оставляя красный след на коже. Ив вскрикнул, сердце забилось быстрее, подгоняемое волнением. Парень даже не успел вдохнуть, как второй удар обжег спину, а затем и третий. Боль сопровождала каждое касание кожи к коже. — Черт! Джованни! — выкрикнул Ив, шипя. Еще несколько ударов, спина все сильнее начинала пылать, привлекая внимание красными красивыми полосами. — Блядь! — Сокольски разразился отборной бранью. — Так не пойдет, Ив. Незачем созывать весь персонал гостиницы, — итальянец схватил валяющийся на кровати галстук и накинул парню на лицо, завязывая рот. Ив возмущенно замычал, закусывая свой снятый ранее галстук и заглядывая в смеющиеся глаза мужчины. — Мне приятно осознавать, что именно я являюсь твоим ангелом Сариилом, — поцелуй в уголок губ. — Тем, кто ведет тебя дорогой соблазнов. Удар ремнем по спине. — Ммм! Ммм! Ууум! Аааа! Ааааанн! Ммнн! — стонал задыхающийся юноша, вжимаясь в кровать всем телом, напрягая одеревеневшие мышцы. Внутреннее сопротивление и протест крошились под напором смеющегося Сариила, вытягивающего из головы отравленную иглу с именем «воспитание». Когда спина была украшена достаточно, а боль притупилась в разогретых мышцах, отображая проявившееся онемение, Джованни дал себе передышку. Подобное для мальчишки впервые, он даже не бил в полную силу, давая ему прочувствовать, что боль может быть пикантной и расслабляющей, когда спадут заклинившие сознание тиски. Мужчина коснулся ладонью пылающей спины, поцеловал татуировку, уголок губ с напрочь промокшим от слюней галстуком. Влажный взгляд не грозил ему расправой, скорее это была благодарность за передышку. Джованни огладил ягодицу. Шлепок ладонью, затем еще, еще один, сильнее. Ив вскинулся, замычал. Поцелуй горячими губами — похвала и снова шлепок ладонью. — Агн! Ммн! Мужчина просунул руку под парня, нащупывая полутвердый член. — Умничка, Ив. Молодец, — шепот в самое ухо, и горячая ладонь медленно надрачивает член. Сокольски приподнял таз, сдвигая центр тяжести, давая итальянцу больше доступа, простора. Он сдвинул жалостливо брови, замычав, словно прося больше ласки, затем подался бедрами навстречу руке и губам, что нашептывали дьявольски соблазнительные речи. Желание уже потянуло за нужные нити, подталкивая к краю. Джованни убрал руку, сложил ремень вдвое и шлепнул парня по ягодице. — Уммн! Мнг! — тело выгнулось дугой, вжимаясь что есть силы в кровать, совершая поступательные движения бедрами с каждым новым забивающим его в постель ударом. Он терся членом о простыни, потому что мозг свело спазмом, потому что вскоре он кончит — сладостно и позорно. — Унг! Аааанмм! Сокольски, как кобель, стремился вбить себя в простыни, захлебываясь подкрадывающимся оргазмом. В голове замкнуло, тиски, что сдавливали до боли сознание, треснули, обломками упав под ноги, белая мгла отвоевывала территории у святых занавешенных тряпками ликов. Джованни поднял свой галстук и накинул парню на шею, петлей, сразу затягивая. Сокольски захрипел, задребезжали дергающиеся наручники, ремень огладил задницу сильнее. А затем еще раз и еще, пока наконец парень не застонал протяжно, кончая. — Молодец, — похвала. — Хороший мальчик. Джованни отпустил удавку, позволяя молодому любовнику упасть на кровать. Из глаз Ива катились слезы. Он раздвинул ноги парню и одним слитным движением вошел в пылающую податливую задницу. — О-о, Ив. Потрясающе, — мужчина сдавил бедра руками и принялся ритмично забивать себя в подчиненное тело. Ив постанывал, а Джованни по абсолютно стеклянному, расслабленному взгляду парня понимал, что боль, сплетенная с удовольствием, не то что не напугала, наоборот, расслабила закостенелые плечи, задыхающееся сознание. — Вот бы заглянуть к тебе сейчас в голову, — шепот в ухо. Толчок. Толчок. Сокольски стонал, едва собирая реальность из осколков удовольствия. Мужчина был груб, но так было правильно. Каждый раз всрикивая от пронзающей внезапно тело боли, Ив чувствовал, как дергается его член, отвечая. Пагубное удовольствие завязывалось, как галстук вокруг шеи. Он хотел еще. Больше. Сильнее. Глубже. Неудивительно, что ангелы брезгуют его молитвами. Он, как Люцифер, прекрасен в своем падении. Извращенный. И как выяснилось, не одинокий. Ив кончил немного раньше Джованни, выгнувшись тому навстречу, под лязганье наручников и собственный стон, что музыкой ложились на доступный инструмент — в данном случае его тело. С Джованни он мог не притворяться, позволить себе хоть на время обнажиться, потому что этот мужчина от него ничего не ждал, ничего не хотел. Но так ли это? «В самое тяжелое время шепот дьявола становится наиболее отчетливым» говорил ему его отец.***
Монтреаль. 1995 год Ив сидел на коленях мужчины в черной рясе и белой колоратке в небольшой деревянной кабинке с резными окнами. — Это конфессионал, Ив. Еще ее называют исповедальня. — Красиво, — мальчик коснулся рукой деревянной ажурной перегородки. — Ко мне приходят для того, чтобы я слушал, Ив. Слушал о страстях и пороках, о преступлениях, о губительных мыслях и деяниях. Учись слушать, сын мой. Слушать и запоминать. Иногда действительно важные вещи люди отдают даром, — мужчина улыбнулся. — Страждущие и не очень приходят ко мне за спасением, веря, что Господь в моем лице простит их. — А он простит? — Господь говорит нам «прощать», прощение это благодать. — Так он простит? — мальчик касался резных элементов. Красиво. Волшебно. Мужчина улыбнулся, утыкаясь носом в рыжие волосы сына. — Я отпускаю им грехи, мой мальчик, потому что им так легче. Но запомни, все лгут. — И ты тоже? — опираясь на крепкую мужскую грудь в сутане. Тепло, спокойно, безопасно. — И я тоже, Ив. Я тоже. — Те, кто приходит сюда, больше не возвращаются? — Возвращаются. Еще как возвращаются. Что я тебе говорил о семье, сын? — Семья должна держаться вместе. — Правильно. Ты и я это цемент. Мы соединяем кирпичи вместе, только когда есть цемент, можно построить стену. Без тебя, Ив, это всего-лишь кучка прямоугольных камней. Ребёнок хихикнул, устраиваясь удобнее на отцовских коленях. «Без него» звучало чудесно, значимо. Он обожаемый сын своего отца. Лучшее, что Бог дал ему.Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!