Вернутся к фанфику

Yves.Tel quel

1 марта 2024, 03:12
Монреаль. 2005 год — Серхио! Мужчина оторвался от мобильного телефона и взглянул на племянника. — Человека убить сложно? Губы мужчины растянула острая улыбка, и он отложил мобильный в сторону, откинувшись в кресле. — Ив, кто учил тебя держать оружие в руках? — насмешливо, намекая на себя и нелепость адресованного ему вопроса. Сокольски молчал, не мигая глядя на дядю. — Человека убить легко, — констатировал Серхио, поднимаясь со своего места и знаком требуя от парня следовать за ним. Они вышли из кабинета и свернули на лестницу, спускаясь в подвальное помещение, где располагался тир. — Тебе кто-то мешает? — не сбавляя шага, бросил Серхио. Ив молчал. Мужчина глянул на племянника, хмыкнул. — Скажи мне, кто тебе мешает, Ив, и я об этом позабочусь. Просто отдай приказ, — услужливая улыбка. — Избавиться от человека несложно. Из преимуществ — с ним сгинут и проблемы, — абсолютно серьёзно, открывая тяжелую дверь в помещение. Серхио подошёл к столу и взял лежавший на твёрдой поверхности пистолет. Он вставил магазин, передернул затвор, прицелился в мишень на стене и снял предохранитель. Выстрел. Маленькое отверстие украсило центр мишени. Мужчина развернулся и поставил пистолет на предохранитель. Взгляд просканировал племянника. Он протянул оружие Сокольски. Тяжёлый чёрный металл приятно оттягивал руку Ива. — Ты помнишь правила? — молчание, приправленное твёрдым, прямым взглядом. — Оружие — не игрушка. Если ты достал ствол или нож, будь готов применить его по назначению. И никогда не пугай оружием другого человека, Ив. У него тоже может оказаться ствол, например, — и мужчина вытащил собственный пистолет из наплечной кобуры, наставив его на племянника. Точно в лоб. Парень не поменялся в лице. — И он, в отличие от тебя, будет готов пустить его в дело, — выстрел. Сокольски вздрогнул. Пуля просвистела в стороне от него, взгляд примерз к дулу наставленного на него оружия. Серхио садистски улыбнулся. «Чокнутый», — мигнуло в сознании Ива. — Никогда не пугай, Ив. Достал — стреляй, — мужчина опустил пистолет. — Я ни разу не стрелял в человека, — Ив снял предохранитель, обхватывая рукоять двумя руками. Сердце в груди застучало быстрее, стоило направить оружие на дядю. Мужчина сверкнул безумной улыбкой. — Давай, Ив. Нажми на курок, — низким голосом. Сокольски почувствовал, как на ладонях выступила испарина, подкрепленная лёгким подрагиваем. Пульс закладывал уши, волнение поднялось со дна пропасти, разжигая по всему телу костры. Парня затошнило. — Приговори меня, Ив. К чему угодно, — немигающий змеиный взгляд. Василиск. Серхио всегда вызывал у парня именно эту ассоциацию. Неприятный, опасный, вынуждающий отводить взгляд мужчина был похож на рептилию больше, чем на человека. — Кого бы ты хотел убить? Представь, — холодные глаза мазнули по подрагивающим рукам и вернулись к каменном лицу племянника. — Никаких эмоций, они — плохой советчик, мелкий. Сухо и расчетливо. Представь и стреляй. Кто бы мог подумать, что первый раз спустить курок направленного на человека оружия будет так трудно. Ив всегда считал, что после стольки отстрелянных обойм его пальцы не одеревенеют в самый важный момент. Ошибался. — В реальном бою у тебя не будет столько времени, — пренебрежительно. Выстрел. Серхио моргнул, пуля просвистела в стороне от головы. Мужчина довольно оскалился. — Запомни это чувство, Ив, — дядя сузил глаза, глядя на племянника. — Это называется сомнение. С той минуты, как ты поднял на человека пистолет, их быть не должно. Сомнение — это слабость, оно может стоить тебе жизни. Выстрел. Ещё один. Серхио замер на месте, сверля взглядом Сокольски. Челюсть парня напряжена, серо-голубые глаза льдинками застыли на лице, губы плотно сжаты, рука больше не дрожит. — Ты прав, Серхио, стрелять в человека не сложно. Ив опустил пистолет и склонил голову немного вправо, разглядывая дядю. Мысли толпились, пугливо прятались по углам и вновь возникали на пороге. Ему скоро восемнадцать. Время собирать камни. Три шага до стола, прямая спина, затянутая накрахмаленной до хруста сорочкой, отросшие рыжие пряди на затылке. Наверное, ребёнком он был похож на херувима, но невинность слетела с лица, как мишура, заострив детские черты. Он поставил ствол на предохранитель и вынул магазин. Четкие, механические, заученные до автоматизма действия цепляли взгляд. Оружие опустилось на стол, пальцы Сокольски касались металла, все еще оглаживая рукоять. — Отец вложил тебе в руки оружие, — Серхио подошёл к племяннику сзади, накрыл своей рукой пистолет, отбирая. — Куда многофункциональнее, чем простой пистолет. Используй его грамотно, мелкий. Используй нас, — шёпотом на ухо. Мужчина отошёл в сторону, убирая ствол. — Слышал ты отказал Виктории, — кривая улыбка. Сокольски фыркнул. — Она меня старше. — Всего на год, — заметил мужчина. — Это же ваша сестра, Серхио, — линия губ Ива пренебрежительно сломалась, словно сама мысль об этом была ему неприятна. — Кровосмесительные браки — не моё. — Да брось, всего лишь кузина. Тебе все равно что третья вода на киселе. Ну и ты ей давно нравишься, — мужчина издевательски подмигнул. — Она моя тётка! По крови. Кузина моего отца, твоя кузина, Серхио! — Ив сдавил пальцами переносицу: бестолковый разговор о девушке, что совершенно его не привлекала, был далеко не первым. Он уже устал повторять каждому в своей семье одни и те же вещи. Словно он разговаривал с детсадовцами, а не взрослыми людьми. — К тому же, она довольно посредственна в постели. Мужчина расхохотался. — Ах ты ж паршивец! Ты разбиваешь Вики сердце! Джованни тебя заводит больше? — тонкая попытка прощупать, насколько ему интересны парни. Блажь или же… Ив опустил глаза, как девица, слегка изогнул линию шеи, взгляд из-под полуопущенных ресниц и… — Знал бы ты, как он сосёт, — с придыханием, и характерный жест языком, скользнувшим за щеку, довершил представленный на обозрение образ. — Виктория плохо сосёт? — в лоб. — Посредственно, — пожал плечами. — Она правильная католичка, — мужчина скрестили на груди руки. Сокольски скривился, словно от отвращения. — Классическое католическое образование меня не привлекает, — сухо. — Ты любишь хоть кого-то, мелкий? — сомнительно. — Ну, может, юношеская влюблённость? Ив молчал. А что тут скажешь? Он даже не произносил фразу: ты мне нравишся, ограничиваясь обтекаемыми ответами, осторожно подбирая слова. Влюблённость? Порой, ему казалось, что там, внутри, все высохло и былые сады замело песками, насыпав высокие дюны. В нем давно что-то сломалось и Сокольски знал об этом, вот только починить пока не получалось. Возможно, когда-нибудь… Однажды. Ив молчал, разглядывая дядю. — Слышал, ты ходил в клуб, проведывал девушек, — мужчина разглядывал племянника. Парень неопределенно дернул плечами. — И всем-то ты нравишься, мелкий. — Я оставляю хорошие чаевые. Серхио выудил из кармана фотографию и осторожно положил на стол рядом с собой. Ив следил за движениями пальцев дяди и глянцевым прямоугольником. — Интересные у тебя вкусы, мелкий. Ив видел, что изображено на фото: его маленькая композиция с тоненькой, практически плоской, как подросток, девушкой, затянутой в белый корсет, белые чулки и кружевная повязка на глазах с однокрылой бабочкой. Тонкие белые шнуры тянулись от маленьких, густо пришитых петелек на корсете сзади и расходились в разные стороны, закрепляясь в специальных кольцах небольшой комнаты, завершая образ попавшей в паутину бабочки. Руки обездвижены, ноги стянуты белыми лентами в коленях. Это была его последняя воплощенная фантазия. Свои пристрастия парень не афишировал, но и не скрывал. Но факт того, что у дяди оказалось это фото, неприятно царапнул внутри. Больше эта девочка работать не будет, решил Ив. Не важно, как у дяди оказался снимок, важно, что его приватные границы были нарушены. Ей не повезло, что он оказался злопамятным. — Ты ничего не знаешь о моих вкусах, дядя, — он выделил последнее слово, как делал всегда, подчеркивая свое превосходство. Лицо заострилось, взгляд потяжелел. Серхио хотел его пристыдить? Показать, насколько он не соответствует ожиданиям отца? Помахать ярлыком «позор семьи»? Губы вытянулись в твердую линию. Иву плевать на осуждение и порицание. Он выше каждого на голову. Общество он использовал, а религию презирал. Единственный человек, чье мнение по-настоящему имело значение для мальчишки, больше его не озвучит вслух. Глупо было рассчитывать, что эфемерное мнение большинства сумеет хотя бы всколыхнуть твердь под его ногами. Раньше — возможно, когда он дрейфовал тринадцатилетней шхуной в бушующем море, когда страх прикусывал загривок неизвестностью глубины, а незнакомые ветра рвали парус. Сейчас же, когда он практически врос ногами в твердь — нет. — Даже моей репутации эти вкусы идут на пользу, — Сокольски улыбнулся. Не оборачиваясь, парень вышел за двери. Коридор отчего-то показался неожиданно длинным, а в голове веретеном крутилась единственная мысль — «ещё немного». Он уже получил подтверждение из университета Торонто о зачислении и контракт. Медицинский факультет, кафедра психологии, направление судебно-медицинская психиатрия. Начало учебного семестра двадцать первого августа. Ещё немного…

***

Мать у Сокольски курила, и он по-детски таскал у неё сигареты, не желая покупать себе пачку. В памяти всплыл образ матери: трясущиеся руки, удерживающие тлеющую сигарету, зимний вечер на балконе, на который она всегда выходила без куртки, и серая полоса табачного дыма, тянущаяся вверх, остывший чёрный кофе, молчание и стеклянный взгляд в никуда. Ив поджал губы, заправив рыжую прядь под тонкую шапку. На пороге Монреаля стоял закутанный в снега март. Пальцы в чёрных перчатках выудили из кармана сигарету. Ароматная табачная палочка правильно легла меж губ. Щелкнула зажигалка. Затяжка. Разговор с Серхио неприятно осел кислотой в желудке. Дядя посчитал, что нашёл его грязный секретик? Губы изогнулись в улыбке, плотнее обхватывая сигарету. Только вот общественное мнение, наверное, было последним в списке тревожащих его вещей. На его решения не могла повлиять даже семья, он прислушивался к человеку, лишь когда сам его о чем-то спрашивал. Какое ему дело до остального мира, что проплывает скалами мимо него? Порицание? Ему захотелось рассмеяться. В свои почти восемнадцать он прочёл несколько книг по психологии, сексологии, поверхностно ознакомился с уголовным кодексом Канады и вполне неплохо усвоил основы менеджмента. В то время, когда сверстники влюблялись, Ив занимался сексом и насыщал вечно голодное тело разнообразным удовольствием. Когда сверстники ходили на свидания, он посещал тир, спортзал и читал книги. Когда его сверстники дрочили под посредственную порнушку, его поиск в заглавной строке заставил бы покраснеть даже маркиза Де Сада. Он жаждал другого удовольствия, пограничного. Удовольствия, что воплотит любую фантазию в жизнь, даже самую мерзкую. Отвратительную и запретную, ту, которая табачным дымом опутывала запредельные образы робкой фантазии вчерашних мальчишек. Воображением Сокольски обделен не был, а доступ к шлюхам обоих полов в клубах имелся. Сигарета была выкурена до половины, и так некстати висок пронзила мысль: Отец бы его поведение не одобрил. Горькая улыбка отбилась на лице, сдавливая шею всколыхнувшейся скорбью. Глаза быстро увлажнились, и Ив сморгнул непрошенную влагу. Ветер. Это все колючий ветер. Если бы отец был жив… Иву бы тогда не хотелось передушить всех в своём клане, всех их… Потому что они живы, а его отец нет. Нет… Если бы его отец был жив… Он был бы идеальным, вышколенным наследником, со степенью магистра юридических наук, что возглавил бы собственную практику, став адвокатом дьявола и щитом организации до своего восхождения. Он бы женился на выбранной отцом девушке и спал с ней по инерции, потому что этого требуют приличия, а свою извращенную похоть бы утолял на стороне. А может быть, извращенная кривда никогда бы в нем и не проснулась, ведь ноги бы так и не ступили во тьму, слух продолжала бы ласкать «Аве Мария», а кожу обжигал нагрудный крестик. Девушка бы его непременно любила, а вот он её… навряд ли. Любил бы тогда он хоть кого-то? Так же сильно, как пишут в книжках, так же безумно… Как его отец любил его мать… Непременно любил бы… Своего отца, как Бога и Бога в лице своего отца. Грусть дернула лицо справа, пробуждая его словно ото сна. Он тряхнул головой и потянулся ещё за одной сигаретой. Кабаре «Kingdom» выполнено в красно-черных тонах: черные кожанные диванчики, красные стены с изображением головы льва, словно подчеркивают, что каждый вошедший в маленькую комнатку сегодня ночью король персонального королевства. Черная тяжелая гардина позволяет скрыть «приват», почувствовать себя единственным альфой в выбранной стае. Два этажа, четыре небольшие сцены, шесть барных стоек, одна главная, овальная сцена в самом сердце зала первого этажа выставлена на всеобщее обозрение, столики, диванчики и кресла бьют свободное пространство на зоны, разделяя танцполы, глухой свет софитов перемежается с яркими игривыми лучами, что снуют по этажам, людям и балкончикам, восемь шестов разнесены в хаотичном порядке, но таким образом, чтобы из любого уголка помещения просматривался хорошо хотя бы один с танцором или танцовщицей, вертящимся на нем. Музыка, яркие шоу, алкоголь и кокаин из-под полы: для настроения, возбуждения и танцев до утра. На третьем этаже располагались апартаменты для особых гостей. В одних из которых как раз и разместился Ив. Это была выкрашенная в стерильный белый цвет комната с неизменно большой кроватью и накрахмаленными до хруста простынями. Белый комод у стены, графин с водой и льдом, два стакана. Пушистый ворс шкуры выделанной под «белого медведя» у кровати и единственное яркое не вписывающееся в интерьер пятно — красный бархат настенного стенда с самыми известными ванильной публике тематическими девайсами, легкими и скучными, как морской бриз. Сокольски любил эту комнату больше остальных. Его все еще юный возраст и неогрубевшие до конца мужские черты смотрелись на фоне девственной невинности помещения обманчиво неопытно, в то время как голова была полна темных мыслей, жаждущих реализации. Даже Декамерон для него давно стал пресным, а пособие по пыткам великих инквизиторов и японцев было зачитано едва ли не до дыр. Он любил тюльпаны, и Ким, владелец заведения, всегда оставлял в Белой комнате для него вазу с запиской «Отдохни как следует, юный господин». Этот кореец первым услышал из уст подростка о придуманной композиции, а затем с удовольствием ее реализовал для парня. И все последующие тоже. Сегодня Ива ждала «бабочка». Обходя по кругу поднятую на десять сантиметров над землей спутанную белыми нитями девушку, словно запутавшуюся в паутине, Сокольски думал о том, что именно так все себе и представлял. Улыбка тронула губы. Кружевной, белый корсет туго стягивал её мальчишескую фигуру, расплющивая и без того почти плоскую грудь, но благодаря этому придавая ей объем. Полупрозрачные белые колготки и отсутствие под ними белья, от кистей до локтей на руках красуются высокие манжеты с петельками, что сводят руки за спиной вместе и фиксируют на корсете. Вызывающая красная помада на губах, короткие черные волосы и широкая белая полоса на глазах с композицией из цветка и однокрылой бабочки завершали образ. Ив остановился сзади: ягодицы девушки были как раз напротив его паха — идеальная высота, удобная. Его ладони накрыли округлые половинки, сжали. Он уткнулся лицом в девичью шею, на вдохе провел носом вверх к самому уху, прикусил мочку. Губы коснулись острого плечика, ладони продолжали мять ягодицы, наслаждаясь гладкостью капрона. Он резко рванул ткань в стороны на попе. Безобразный треск материи разбил замершую в предвкушении тишину. Пальцы обожгли обнажившуюся кожу, зацепили край корсета и поползли по нему вверх, до груди. Ладони накрыли стянутую грудь, сжали, девушка откинула голову немного назад, на его плечо. Ив ухмыльнулся, ее тело дрогнуло в натянутых паутиной нитях. Он прижимался пахом к ней сзади, и тонкие женские пальчики накрыли твердый бугор в его брюках. Ладошка распрямилась, сложилась лодочкой, стараясь как можно плотнее обхватить восставшее достоинство парня. Ив запустил пальцы под верх корсета, нащупал крошечный сосок и сжал, выдергивая грудь наружу. Девушка вскрикнула от боли, грубости. Ив крутил один сосок между пальцами, периодически дергая, причиняя боль. В то же время второй рукой он мял плоскую приподнятую корсетом грудь, целуя и прикусывая шею. Отстранившись, он схватил зубами сосок, сильно прикусывая, потянул, всосал и накрыл губами небольшой холмик, торчащий из корсета, оставляя красный след. А затем еще и еще, словно голодный, он набрасывался на белое, как молоко, без единого пятнышка тело. Пальцы легли на шею, поползли вверх, размазали красную вызывающую помаду по лицу и вновь вниз. Он любовно обхватил горло девушки, сдавливая, прикрывая глаза, прислушиваясь. Ив вновь оказался сзади. Щелкнула пряжка ремня, и горячий член коснулся кожи ягодиц. Он оттянул половинку в сторону, другой рукой направляя головку внутрь. Надавил, девушка дернулась, вскрикнула, и Сокольски совершил резкий толчок, вламываясь в анус. Протяжный болезненный стон первого проникновения ударился бабочкой о потолок и упал наземь с оторванным крылом. Он толкнулся еще несколько раз, проникая полностью. Закрыв рот девушке ладонью, с силой сдавив ее лицо, Ив ритмично трахал подготовленное для него тело. Горячее нутро крепко обнимало его член, это были более острые, тягучие ощущения на грани грубости. Узость ануса никогда не сравнится с мягким, податливым, растягивающимся влагалищем. Сокольски чувствовал ее напряженные ноги, откинутую на его плечо голову, слушал глухие стоны. Возможно были даже слезы, но Иву было откровенно все равно. Он приходит не за любовью, а за эстетическим удовольствием. Движения становились все резче, все требовательнее. Сильнее, жестче. — Ах, — Ив ощутил, как низ живота свело судорогой, он сильнее вжался бедрами в девушку и прикрыл глаза, кончая. Удовлетворение заполнило собой каждую клеточку организма, на краткий миг. Он открыл глаза — перед ними слегка качалась все та же выбеленная добела комната. Член выскользнул из ануса, и Сокольски осторожно снял презерватив. Он отошел к комоду, налил из графина воды. Глотнул, еще раз осматривая композицию — красиво, но… Ему уже не интересно. Хандра несмело зашуршала одеждами, напоминая о себе. Он все глубже лез во тьму, стараясь раскрасить унылую реальность хоть какими-то красками, заполнить эмоциями. Принудительное насилие над самим собой напоминало, что он живой. Мыслит, существует. Нутро томительно потянуло, захотелось самостоятельно встать на колени и склонить голову к полу. Наказать себя за мимолетную слабость, за скользкие мысли. Сокольски взял салфетки и, мокнув в стакан с водой, вытерся. Щелкнула пряжка ремня, завершая процесс одевания. Не оборачиваясь, Ив выскользнул за двери.

***

Привычный гостиничный номер. Джованни с бокалом виски разглядывает снимающего верхнюю одежду парня, его нос недовольно морщится. — От тебя несет сексом, — глоток виски, пристальный взгляд. — А от тебя женскими духами, — сбрасывая ботинки. Мужчина залпом осушил содержимое стакана и отставил на первую попавшуюся горизонтальную поверхность. Большая ладонь внезапно сграбастала распрямившегося Ива, притягивая, набрасываясь на чужие губы. Ладони накрыли задницу. — Трахаешся с другими, — недовольно. — Тебе, что, меня мало? — сильно сдавив ягодицы. — Я же люблю тебя, сученыш, — поцелуй-укус за шею. Властный, утвержающий. — Ты меня хочешь, Джо, а это другое, — улыбаясь. — Пошли в душ, — не отрываясь от губ Сокольски, мужчина подтаскивал их к ванной комнате. — От тебя воняет сексом. Понравилось? — ломаная линия губ напротив позабавила парня. — Ммм, — протянул парень. — Было неплохо. Внезапно пятерня сдавила щеки. Сильно, требовательно. — Мне это не нравится, Ив, — предупреждение. Джованни надавливал, вынуждая парня встать на колени. — Соси, — рука скользнула к волосам, сжала рыжие пряди. Джованни прижал его лицо к своему скрытому плотной тканью брюк стояку. Его помутневший взгляд смотрел сверху вниз на стоящего на коленях перед ним парня. Ив потянул брюки мужчины вниз, освобождая член, касаясь губами головки. Он знал, чего хочет итальянец, видел это зарево ревности, отражающееся на дне его темных омутов. А может, это лишь отблески приглушенных ламп, а не ревность. Сокольски принял глубоко, одним разом заглотив до корня, коснувшись губами кожи в паху. Он схватил ладонями мужчину за задницу и резко отодвинулся, не выпуская головку из губ, засасывая её. — Ох, Ив… — похоть осторожно постучалась в двери, пальцы сильнее вцепились в волосы. Мысль о том, что этот мальчишка совал в кого-то свой член перед тем, как прийти к нему, раздражала. Посторонний запах не смогли замаскировать даже сигареты. Джованни Ризутто крепко запал на этого парня, настолько, что выпускать последнего из своей постели не хотелось, так же, как и делиться им с кем-либо. Да, на крови никто не клялся в верности и не голосил о любви, как любили делать женщины, но итальянцу все равно стало неприятно. Наверное чуточку обожания от этого мальчишки ему бы не помешало. — Соси активнее, Ив, — натягивая волосы, понукая принять глубже, прикрывая глаза, ощущая напряженный трепет мышц живота. — Мой мальчик… Сокольски прикрыл глаза, пропуская член за щеку, а затем ныряя под него, прихватил губами мошонку. — Мммммнн… Парень вобрал одно яйцо в рот, ладонями сжимая ягодицы итальянца. Палец скользнул к промежности и оцарапал чувствительную кожу. Ещё и ещё, вторя каждому сосательному движению, адресованному мошонке. Сокольски широким мазком облизал тяжелые налитые яйца. Он обхватил Джованни за бедра и заглотил разом весь стояк, под корень. Замер. Не вдохнуть. Сглотнув, он почувствовал усилившийся захват на голове и глухое рычание. Толчок итальянца позволил сделать полвдоха, а затем ещё один и ещё. Резче, быстрее. Из глаз брызнули слезы, мужчина любил заталкивать член в горло до конца. Челюсть уже свело, на белую сорочку текла собственная слюна. Внезапно Джованни его буквально оторвал от себя, перехватывая член у основания и дергая Ива за волосы, вынуждая выгнуться, подставить лицо. Сокольски сжал губы. Два движения ладонью вверх-вниз, и горячая струя брызнула ему на лицо. Ив открыл глаза, глядя из своего положения на мужчину. Мутный, пьяный взгляд отражал полученное удовольствие, ладонь все еще удерживала член у головки. Парень дернул левый уголок губ в сторону, а затем собрал семя итальянца языком, пройдясь по верхнему краю губы слева. Совершенно пошлое действие, Ив знал наверняка. — О, Ив… — мужчина выпустил рыжие волосы, и Сокольски поднялся. Джованни Ризутто не отрывал взгляд от испачканного спермой лица и блестящих влажных глаз. Ив знал, как выглядит. И совершенно точно не спешил смывать с себя следы мужчины. Удовлетворение извращенных желаний — одна из верфей человеческого судостроения. Часто скрываемая из-за общественного порицания, она приговорена гнить в трюме внешне идеального фрегата. Надраенная до блеска корма и наполненные воздухом паруса на мощных мачтах, одобренные прилизанным обществом, не сравнятся с возможностью, пусть и краткой, выпустить собственного удерживаемого цепями Кракена на свободу, утолить многократно умножившийся за годы воздержания голод. Голод, о котором не скажешь ни друзьям, ни любовникам. Постесняешься. Побоишься. Навязанные ограничители и правила не всегда приносят счастье, скорее вечную глухую тоску. Неудовлетворение. Манипулировать мужским желанием несложно. Сокольски улыбнулся, отступил к двери ванной. Он выдернул из-за пояса брюк рубашку, расстегнув ее почти дониза, оставив лишь две последние пуговицы. В меру обрисованная мышцами грудь все еще была по-юношески притягательной. Щелкнул ремень, вжикнула молния, и он спустил пальцами брюки с левой стороны, оголив тазовую косточку, демонстрируя рыжие волосы убегающие в пах. Он облокотился плечом о дверной косяк. Язык облизал верхнюю губу справа, цепляя подсыхающее семя. Взгляд Джованни потяжелел. Иву нравилось видеть это тлеющее желание подчинить. Мужчина налетел на парня, сминая жадно губы, слизывая собственную сперму и сразу же запуская руку в расстегнутые брюки. — Унгх… — простонал Ив, улыбаясь. — Мой мальчик, — шептал Джованни, стаскивая с него вещи. Итальянец развернул Сокольски к стене, спустил до колен брюки, лапая твердый юношеский член, и тыкался губами куда придётся. Член мужчины потерся о ягодицы, демонстрируя готовность. А затем мужчина приставил себя к анусу. Толчок. Ив уронил голову, закусив губу, предплечья лежали на стене, удерживая тело, чужие ладони крепко охватывали узкие бедра, а надсадное дыхание Джованни обжигало затылок. Ив плыл, подхваченный стонами. Перехватив руку мужчины, Сокольски положил её себе на горло, изъявляя желание. Джованни усмехнулся, перехватил одной рукой парня поперек груди, а второй любовно сжал горло, не переставая толкаться. Ив схватился за собственный член, надрачивая. Белая мгла гасила уличные фонари в его сознании: один за другим, сперва медленно, сомневаясь, а потом все быстрее и быстрее. Голос исчез, и вместо стона из сдавленного горла вырвался глухой хрип. Джованни ослабил хватку на шее лишь на мгновение. — Умггг… — простонал итальянец, чувствуя, насколько у́же стал любовник. Перед глазами Ива вырастала стена, выступая из несущегося на него белого тумана. Один глаз почти закатился, мозг требовал кислорода, пальцы на головке задвигались чуть быстрее, а удары в простату уподобились праздничным фейерверкам. Дернувшись всем телом, Сокольски кончил, слабо держась за собственный член и забрызгивая стену. Ноги подкосились, сознание скользнуло скатертью со стола, сфинктер сжался, и Джованни, низко рыча, вцепился двумя руками в сползающего на пол парня, кончая. Горло Ива ободрало ворвавшимся воздухом, лёгкие пылали, жадно втягивая кислород, быстро качаемый сердцем. Сознание рассыпалось разноцветными кубиками. Минуты тянулись очень медленно, разлившаяся по телу нега выкачала все силы из организма, оставив лишь пустую оболочку. Когда Ив с усилием пьяно открыл глаза, то обнаружил себя на полу у входа в ванную комнату со спущенными до колен брюками и итальянцем за спиной. Чужие руки обхватывали его грудь, прижимая. — Джованни? — М? — Холодно. — Пойдём, примем ванну. Мужчина помог подняться Сокольски, но парня качнуло и он тряхнул головой. Ноги не держали, а сознание не спешило радовать ясностью. Мысли разбегались, глаза пекло, тотальное насыщение, приправленное ленью, тянуло тело к кровати. Джованни нравилось видеть его таким — это значило удостовериться в своём величии. — Ты уже отправил куда-нибудь документы? — Джованни намыливал шампунем рыжие волосы разморенного любовника. — МакГил? Торонто? Ванкувер? Халифакс? Штаты? — Ещё нет, — не открывая глаз. — У меня есть время. Только первый тур подачи документов. — Медицина или уголовное право? Сокольски хмыкнул. — Медицина или юриспруденция… — промямлил он, наслаждаясь массирующими движениями пальцев на своей голове.

***

Медицина. Чтоб отобрать у Бога всех, кого только Ив сможет. Только он Джованни этого не скажет. Как и то, что выбор пал на Торонто. У каждого из нас есть свое место и своя тайна, и они принадлежат тебе. Но и ты, безусловно, принадлежишь им. Ив как никогда раньше был уверен в том, что наконец нашёл свое место. Оно будет там, где нет места брезгливости, где смерть приравнивается к рождению и наоборот, где по стенам стекает бессилие и отчаяние, где чёрный гриф перечеркивает досье, а сухой безликий голос подытоживает — «время смерти 13:17». Где сладковатый запах крови и гнили подолгу стоит в операционных, где внутренние демоны иногда страшнее внешних, а шкафы как посетителей, так и врачей, ломятся от скелетов… Где пациент лжёт, а его история слаще мёда. Вкусная и необходимая Иву, как воздух. Место, в котором он будет Богом, закрывая дверь собственного кабинета. Он есть Бог.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!